Гербарий.

Решение о переезде родилось не в момент страсти или отчаяния. Оно выросло, как медленный, упрямый побег сквозь трещины в старом асфальте. Квартира Ларри и его мамы была свидетельницей слишком многого. Стены здесь помнили пьяные ссоры его отца, потом — его собственный хаос, потом — ту самую ночь. Даже одеяльный форт и другие ритуалы не могли стереть эту энергетическую патину. Им нужно было чистое, нейтральное пространство — место, которое будет принадлежать только им, без призраков, без истории. Место, где можно будет писать новые правила с чистого, пусть и немного помятого, листа. Они нашли маленькую двушку на окраине. Не «студию для молодожёнов», а именно квартиру с чётким разделением: вот общее пространство, вот две отдельные комнаты. Это было принципиально. Им нужны были свои крепости на случай отступления. Квартира была полупустой, с запахом свежей краски и пыли, с скрипучим паркетом и огромным окном в гостиной, выходящим не на улицу, а во внутренний, заросший сиренью двор. Переезд был тихим, почти минималистичным. Они взяли только необходимое: одежду, несколько книг, ноутбук Салли, давным-давно забытую гитару Ларри, набор посуды от его мамы и тот самый ящик с гипсовым слепком, который Ларри бережно упаковал в самый дальний угол коробки с надписью «Хрупкое. Не вскрывать без необходимости». Теперь там, помимо других памятных вещей, лежал и осколок кружки Хлои. Никаких общих фотографий, никаких милых безделушек — только функциональные вещи и пара талисманов, смысл которых был понятен лишь им двоим. Первая ночь в пустой квартире была печально спокойной. Матрасы лежали на полу в разных комнатах. Они лежали, каждый на своём, и слушали незнакомую тишину нового дома. Не было мамы Ларри за стеной, не было уличного шума, только пустота, которая одновременно пугала и давала надежду. Правила совместного существования не прописывали на бумаге. Они рождались в процессе, через пробы и ошибки, через неловкие паузы и короткие договорённости. Двери в спальни никогда не закрывались на ключ. Но если дверь притворена — это знак «мне нужно побыть одному». Уважать этот знак необходимо без обид и допросов. Салли пользовался им чаще, особенно после тяжёлых дней, когда мир, внешний или внутренний, давил слишком сильно. Ларри научился не стоять под дверью, не подслушивать дыхание за ней. Он шёл на кухню и резал овощи для ужина с преувеличенной тщательностью, переводя тревогу в действие. Прикосновения тоже стали подчиняться правилам. Инициатива — всегда за Салли. Ларри мог предложить — протянуть руку, наклонить голову, но последнее слово, последний сантиметр расстояния преодолевал Салли. Иногда это было мучительно медленно. Ларри сидел, и его всё тело гудeло от желания просто обнять его, прижать к себе, вдохнуть запах его волос и убедиться, что он здесь, что он его. Но он сжимал руки в кулаки и ждал. И когда, наконец, холодные пальцы Салли осторожно касались его запястья, а потом медленно разжимали его кулак, вкладывая свою ладонь в его — это было большей победой, чем любой страстный поцелуй в прошлом. Готовили по очереди. Но не просто «кто сегодня дежурный», это была их странная коммуникация: Ларри, как и раньше, делал еду-перформанс. Салли готовил просто, аскетично — варёная гречка, куриная грудка на пару, салат без заправки. Сначала Ларри молча ел это, чувствуя укол: это была еда человека, который не верит в радость, в излишества. Потом он начал осторожно добавлять к этим аскетичным блюдам что-то своё: горсть жареных кедровых орешков в салат, каплю мёда в чай. Не говоря ни слова, просто оставляя маленький знак: «Я принимаю твой минимализм. Прими и мой штрих цвета. Ты этого заслуживаешь.» Не было оглашенного решения «Мы будем спать вместе». Это случилось само, естественно, как дождь, который начинается без предупреждения. Сначала Ларри стал иногда сидеть в дверном проёме комнаты Салли, когда тот ложился. Не заходя внутрь, не нарушая границ — просто прислонившись спиной к косяку, вытянув здоровую ногу, и читал вслух что попадалось под руку: глупые статьи из интернета, обзоры на фильмы, которые они никогда не посмотрят, новости про жизнь звёзд, которые обоих смешили своей нелепостью. Монотонный, чуть хрипловатый звук его голоса заполнял комнату, обволакивал, успокаивал. Салли засыпал быстрее и крепче, чем от любых снотворных. Ларри читал ещё немного, глядя, как ровно вздымается одеяло, а потом на цыпочках уходил к себе. А потом случилась гроза. Настоящая, не их запись, а та, что бушевала за окнами, раздирая небо молниями и обрушивая на старые кирпичные дома тонны воды. Ларри проснулся от раската грома и увидел Салли в своей комнате — тот, не говоря ни слова, тащил свой матрас за угол, упрямо, сосредоточенно, не глядя на Ларри. Потом бросил свою ношу в метре от него, лёг, отвернулся к стене, натянув одеяло до ушей, оставив только макушку с торчащими вихрами. Ларри замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он тоже медленно опустился на подушку, стараясь дышать ровно. Между ними лежала полоска голого пола — сантиметров шестьдесят пустоты, целая вселенная и в то же время ничто. Они лежали молча, слушая, как дождь хлещет в их общее, огромное окно, за которое пыталась, но не могла пробиться сирень. И постепенно их дыхание выровнялось, слилось в один ритм. С того дня матрасы так и остались лежать рядом. Полоска между ними то исчезала — когда Салли во сне бессознательно перекатывался ближе, и его прохладная ступня вдруг касалась тёплой ноги Ларри, от чего Ларри замирал и боялся дышать, чтобы не спугнуть это чудо. То снова появлялась — когда Ларри, проснувшись от собственного кошмара, в холодном поту отползал к самому краю, к стене, боясь своим беспокойством, участившимся дыханием потревожить хрупкий сон другого. Но утром они просыпались и обязательно делали вид, что ничего особенного не произошло. Плюсы новой жизни открывались им постепенно, как тайники, и каждый раз это было маленькое чудо. Главным чудом оказалась тишина. Она не была гнетущей или пустой — она была наполненной. Тишиной двух людей, которым не нужно говорить, чтобы чувствовать присутствие другого. Ларри мог часами сидеть в гостиной, терзая гитару, пытаясь подобрать один и тот же дурацкий аккорд, и это не раздражало Салли — наоборот, сквозь его наушники пробивалось что-то уютное, живое. Салли мог сидеть тут же, с ноутбуком, переводя титры для очередного заказа, и это не давило на Ларри. Они были рядом: отдельно и вместе одновременно. Появлялись ритуалы. Утренний кофе, который они теперь пили не на бегу, а не спеша, усаживаясь на подоконник и наблюдая за жизнью двора. За котом с соседнего балкона, который виртуозно охотился на глупых голубей. За старушкой, которая каждое утро выходила кормить бродячих собак. За тем, как меняется свет на листьях сирени. Вечернее «отмечание» — слово, которым они называли момент, когда день официально считался прожитым. Без глубоких разговоров, без анализа, без выяснения отношений. Просто щелчок кружками с чаем и короткое: «Отмечаем?» — «Отмечаем». И можно было молча пить, глядя, как за окном зажигаются огни. Безопасность — самое ценное, что у них теперь было. Здесь, в этой новой квартире, не было двери, за которой случился кошмар. Не было дивана, на котором… Здесь всё было новым, чистым. И Салли начал понемногу расслабляться: теперь он мог ходить по квартире просто в штанах, не кутаясь в бесформенный балахон, не пряча тело от чужого взгляда. Мог заснуть на диване в гостиной, пока Ларри смотрел телевизор, и не дёргаться от каждого звука. Мог иногда — редко, но мог — коснуться первым, без «подсказок». Проходя мимо, провести пальцами по плечу Ларри, будто невзначай, и уйти на кухню, оставляя за спиной гулкое, счастливое замешательство. Но и сложности никуда не делись, просто затаились, как звери в норах, и вылезали наружу в самые неподходящие моменты. Ларри чувствовал холодное дыхание ревности каждый раз, когда Салли смотрел в телефон и на его лице появлялась эта лёгкая, едва заметная улыбка. Улыбка не для него, для кого-то там, в экране. Для Эш, которая писала ему свои дурацкие сообщения. Эшли — всегда друг, она никогда не была проблемой. Более того, она ведь была «интрижкой» для самого Ларри. Но сейчас, в ситуации напряжённости, в ситуации потери контроля, когда нужно позволить другому человеку принадлежать только самому себе, он видел угрозу во всем. Ларри чувствовал, как в груди сжимается ледяной ком, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки, как хочется вырвать телефон, швырнуть об стену, закричать: «Чему ты улыбаешься? Что она тебе пишет?» Но он молчал. Он вставал и шёл в ванную, включал ледяную воду и смотрел в зеркало на своё перекошенное лицо, на белые от злости губы. Умывался, считал до десяти и выходил, стараясь, чтобы голос звучал ровно и нейтрально: — Эш как там? Как у неё дела? Салли поднимал на него взгляд — спокойный, чуть удивлённый такой внезапной заботе. Отвечал коротко. И Ларри сжигал эту ревность внутри, переплавлял в новую порцию овощей для салата. Тема близости так и осталась невысказанным вопросом, тенью, которая ложилась между ними в самые неожиданные моменты. Когда Салли выходил из душа, торопливо заворачиваясь в полотенце, и ловил на себе взгляд Ларри — и замирал на секунду, не зная, как реагировать. Когда Ларри менял футболку и чувствовал на своей спине этот быстрый, испуганный взгляд, в котором не было желания, только анализ, только вопрос: «Он сильнее. Он может. Что, если…» Когда шутки Ларри, неловкие, нервные, неуместные повисали в воздухе: «На этом диване места хватит на… ну, на просмотр фильма. Точно на фильм. Только на фильм». И Салли делал вид, что не слышит двойного смысла. Ларри иногда ловил себя на мыслях, которые сам же и гнал прочь, как предателей. Он мечтал о шансе, представлял, как бы теперь, медленно, осторожно, трепетно, снимал с Салли эту чёртову футболку, касаясь пальцами не синяков и ран, а просто кожи, живой, тёплой, своей. Как бы целовал его — не жадно, не требуя, а спрашивая каждым движением: «Можно? Можно ещё? Тебе хорошо?» Хотя бы чтобы доказать, что может быть и таким. Но сразу после этих мыслей приходил стыд, такой липкий, такой удушающий. Как он смеет? После всего, что сделал? Имеет ли он право вообще думать об этом? Не будет ли это новым насилием — просто хотеть его вот так? Для Салли всё было ещё сложнее. Мысль о чём-то, что больше объятий, превращалась в его голове в запутанный лабиринт, где на каждом повороте поджидала ловушка. Воспоминания о боли и унижении, о том, как тело не слушалось, как хотелось провалиться сквозь землю. Стыд за то, что в этом кошмаре был какой-то чудовищный, невозможный отклик тела, который всё произошедшее сводил к абсурду, делал его соучастником собственного насилия. И где-то в самой глубине, в сердце лабиринта, таился главный вопрос, на который не было ответа: «А можно ли вообще хотеть этого после всего? Не будет ли это предательством себя — позволить себе снова чувствовать это с ним? Можно ли построить новые отношения, не проходя через это, или это навсегда останется стеной между нами?» Каждый раз, когда Ларри чувствовал прилив раздражения — на дурацкую работу, даже на немытую чашку, оставленную Салли на столе, — его первым порывом было рявкнуть, выместить злость, заставить, потребовать сделать так, как надо. И каждый раз он буквально физически сжимался внутри, заставляя себя замолчать, заткнуться, проглотить этот крик. Он отворачивался, уходил в свою комнату, падал на матрас и бил кулаком не в стену, а в подушку, снова и снова, пока злость не выдыхалась, сменяясь опустошением и страхом. Он боялся себя, боялся, что однажды не сдержится, сорвётся, и всё начнётся сначала. Что Салли снова станет бояться его, сжиматься при его приближении, не выходить из комнаты. А Салли боялся не столько гнева Ларри, сколько собственной пассивности. Того, что в решающий момент, когда нужно будет сказать «нет», «стоп», «не надо», — он снова замрёт, снова позволит, снова предпочтёт боль, унижение, страх — только не одиночество, только не потерю. Этот страх был хуже любого кошмара, потому что это был страх перед самим собой. Однажды вечером они сидели на полу у большого окна в гостиной, глядя, как солнце медленно тонет за крышами, окрашивая сирень в тёплые оранжевые тона. Молчали долго, почти час, и тишина была привычной, уютной, не тяготила. А потом Салли вдруг заговорил, не поворачивая головы, глядя на кусты внизу: — Иногда мне кажется, мы как эти кусты. Корни у нас — кривые, переплетённые, в земле, полной битого стекла и старого хлама. Может, там даже дохлая крыса зарыта, кто знает. Но сверху мы пытаемся цвести. Дурацкие такие, лиловые соцветия. Из всего этого дерьма — и вдруг цветы. Ларри долго молчал, переваривая. Смотрел на сирень, на Салли, снова на сирень. Потом хрипло, с усилием от кома в горле, ответил: — Да. Только наши цветы… они больше не снаружи. Они под кожей, а пахнут не сиренью, а йодом и старой болью. Знаешь, этим больничным запахом, от которого тошнит. — Зато наши, — тихо, едва слышно добавил Салли. — Не чужие. Ларри ничего не ответил. Он просто протянул руку и положил её ладонью вверх, рядом с коленом Салли. Всё по правилам: открытое предложение, не требование, не ожидание. Просто: «Я здесь. Если хочешь — возьми». Салли смотрел на эту руку долго, очень долго. Рассматривал новые, свежие царапины, полученные Ларри на какой-то дурацкой подработке, старые, побелевшие шрамы, крупные костяшки, сильные пальцы, которые, он был уверен, умели быть не только жестокими, но и нежными. Которые однажды уже причинили ему боль. Которые потом строили ему крепости из одеял и рисовали дурацкие комиксы на гипсе. Медленно, давая себе время передумать на каждом миллиметре пути, он опустил свою руку сверху. Ладонь к ладони. Тепло к теплу. Пальцы Салли были холодными. Такими холодными, что Ларри показалось, будто он коснулся только что выпавшего снега. И от этого контраста — его собственного жара, который вдруг бросился в кожу, и этого льда, доверчиво лежащего в его руке — у него перехватило дыхание. Ларри, с секунду поразмыслив, решился нарушить правило инициативы. Он сжал руку чуть сильнее, согревая холодные пальцы, и быстро, боясь упустить нахлынувшую смелость, поднёс её к своим губам. Горячее дыхание коснулось холодной кожи. Салли вздрогнул — всем телом, с макушки до пяток, и по коже его, Ларри видел, побежали мурашки. Зрачки Салли расширились, затопив радужку чернотой, дыхание сбилось, на миг став таким же прерывистым, как у Ларри. Ларри, не почувствовав сопротивления — ни тени, ни намёка, только эту дрожь, только этот расширенный взгляд, только эту внезапную тишину, в которой слышно было, как стучит сердце, и непонятно уже, чьё именно, — сократил расстояние ещё сильнее. Он прижался губами к тонким пальцам — к подушечкам, к костяшкам, к тому месту, где бился пульс. Мир застыл. Это было совершенно бессовестное нарушение всех негласных договорённостей. Это было преступление против правил, которые они так тщательно выстраивали. Но Ларри вдруг, с абсолютной, не требующей доказательств ясностью, понял: всё идёт правильно. Именно так, как должно. А Салли вдруг осознал, что больше не может врать самому себе. Не может делать вид, что ему не нравится происходящее до безумия. Не может прятаться за спинами своих психологических барьеров, за стенами, которые выстроил вокруг себя. Пусть это будет бесконечным предательством по отношению к собственным границам. Пусть завтра он возненавидит себя за эту слабость. Пусть послезавтра всё рухнет. Но сейчас, в эту секунду, когда тёплые губы касаются его ледяных пальцев, когда горячее дыхание обжигает кожу, когда внутри, в самом низу живота, вспыхивает что-то давно забытое, почти похороненное, — сейчас это было единственной правдой. На лице Салли появилась улыбка. Смущённая, растерянная, неверящая — но настоящая. Такая, какой Ларри не видел никогда. Она осветила всё его лицо, сделав его прекрасным в этом сумеречном свете. Ларри низко, гортанно промычал от удовольствия — этот звук родился где-то в груди и вырвался наружу помимо воли. И в этом звуке было всё: и голод, копившийся месяцами, и нежность, которую он не знал, как выразить, и отчаянная, почти болезненная радость от того, что Салли здесь, что он позволяет, что он улыбается. Он дал волю всей своей наглости, так надолго упрятанной под спудом правил и осторожности. Голова больше не работала — только тело, только кровь, только этот сладкий, пьянящий момент. Загадочная, чуть хищная ухмылка появилась на его лице, обнажив острые клыки. Продолжая боготворить Салли в каждой секунде неприрывного зрительного контакта, Ларри высунул язык и провёл им по тыльной стороне ладони. Медленно, смакуя, от запястья до основания пальцев. Кожа Салли была солёной, чуть влажной от внезапно выступившего пота, и под языком Ларри бешено бился пульс. Салли замер. Совсем. Превратился в статую, в изваяние, в затаившего дыхание зверька, который боится спугнуть хищника — но не от страха, а оттого, что это самый прекрасный хищник в его жизни. Ларри перешёл на средний палец. Лизнул подушечку, потом сбоку, потом провёл языком вдоль всего пальца, от основания до кончика, и обратно. Медленно, вкусно. Так, как пробуют что-то невероятно желанное, от чего невозможно оторваться. А потом, всё так же глядя в глаза Салли, он просто взял этот палец в рот. Губы сомкнулись, а язык обвился вокруг, лаская, дразня, пробуя на вкус каждый миллиметр. Ларри едва ощутимо прикусил палец. Время исчезло. Салли замер в полном оцепенении. Тело его не слушалось, мысли разбежались, как тараканы от света, осталось только одно — ощущение. Губы Ларри на его пальце. Тёплый, влажный язык. Осторожное, почти невесомое касание клыков. И где-то глубоко внутри, в том месте, которое он считал мёртвым, вдруг вспыхнуло что-то невероятное. Даже он, в своём асексуальном сознании, в окружении психологических барьеров, в плену у воспоминаний, которые должны были бы убить любое желание на корню, — даже он осознал, насколько эротическим было это действие. Осознал — и не смог убедить себя, что ничего не чувствует. Потому что отклик на это был совершенно, кардинально не похож на то, что случилось между ними в их первый раз. Там была боль, унижение, страх, отвращение к себе. Здесь вспыхнуло что-то волшебное. Что-то, от чего внутри разливалось тепло, от чего внизу живота возник тугой, сладкий узел, от чего ноги стали ватными, а в голове не осталось ни единой мысли, кроме одной: «Не останавливайся. Умоляю, не останавливайся.» Низ живота скрутило таким невыносимым, таким острым наслаждением, что Салли пришлось закусить губу до крови, чтобы не издать ни звука. Чтобы не выдать ни стоном, ни всхлипом, ни даже слишком громким вздохом всё то, что сейчас творилось внутри. Тело горело, плавилось, рассыпалось на атомы и собиралось заново — и в центре этого пожара был палец, который Ларри всё ещё держал во рту, глядя на него своими тёмными, расширенными, почти чёрными глазами. Ларри почувствовал эту дрожь, эту борьбу, эту отчаянную попытку Салли сохранить контроль. И вдруг испугался. Испугался, что всё-таки не угадал, перешёл границу, сломал что-то хрупкое, что только начало складываться. Он замер, задержал дыхание, выпустил палец изо рта, но руки не разжал — только смотрел, ждал, молился всем богам, которых не знал, чтобы это было правильно. Секунды длились, как часы. Как годы. Как целая жизнь, которая могла рухнуть в эту секунду. Салли смотрел на него, долго, не моргая. Потом на его лице появилось выражение, которого Ларри никак не ожидал. Салли хмыкнул. Хмыкнул — и демонстративно, почти театрально закатил глаза. Как будто говорил: «Ну и дурак же ты, Ларри. И я дурак. И всё это дурацкое». Но под этим закатыванием глаз, под этой напускной скептичностью, под всем этим — Ларри успел заметить безудержную, сияющую, счастливую улыбку, которую Салли прятал, отворачиваясь. Ларри выдохнул. Выдохнул так, будто уже вечность не дышал. И улыбнулся в ответ — растерянно, облегчённо, счастливо. И тут же до него дошло. Всё тело горело. Кровь, которая ещё секунду назад неслась по венам единым сладким пожаром, теперь сосредоточилась в одном месте, став почти болезненной. Ларри вдруг осознал, как тяжело он дышит, как пульсирует в паху, как невыносимо тесными стали вдруг его домашние штаны. Возбуждение накрыло с головой, острое, почти неконтролируемое, такое сильное, что кружилась голова и темнело в глазах. А Салли сидел рядом с улыбкой, которую пытался спрятать. С рукой, которую Ларри всё ещё сжимал в своей. И если он сейчас это увидит, если почувствует, если поймёт… этому нельзя позволить случиться. Ларри резко выпустил его руку. — Я… — голос сел, пришлось откашляться. — Я сейчас. Он встал, не глядя на Салли, и, прихрамывая сильнее обычного, буквально влетел в ванную. Щёлкнул замок. Он прислонился лбом к прохладному кафелю, пытаясь выровнять дыхание. Зеркало напротив показывало его самого — раскрасневшегося, с дикими глазами, с пульсирующей жилкой на виске. Ниже смотреть было нельзя, но он и так знал. Чувствовал. Эта бешеная, пульсирующая тяжесть, это почти болезненное напряжение — всё из-за одного прикосновения губ к пальцу. Из-за того, как Салли вздрогнул. Из-за его улыбки, которую он прятал, отворачиваясь. Ларри застонал — тихо, вцепившись зубами в собственный кулак, чтобы не выдать себя. Включил ледяную воду, ополоснул лицо, запястья. Прижался лбом к холодному зеркалу, глядя в свои собственные расширенные зрачки. — Ты идиот, — шептал он себе. — Ты просто прикоснулся губами к его пальцу. Что с тобой не так? Но тело не слушало доводов рассудка. Оно помнило другое: вкус его кожи, дрожь, пробежавшую по его телу, эту улыбку в последний момент. И от этих воспоминаний становилось только хуже. Ларри глубоко вздохнул и включил воду в душе на полную мощность — ледяную, обжигающую. Забрался под струи, не раздеваясь, в чём был, и стоял, дрожа, пока сердце не перестало выпрыгивать из груди, а тело не сдалось под натиском холода. За дверью, в комнате, Салли всё ещё сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел на свою руку. На пальцы, которых только что касались губы Ларри. На коже всё ещё горел след от его языка. И улыбка — та самая, безудержная, которую он так отчаянно пытался спрятать, — никак не хотела уходить с его лица. Ларри выключил воду, стянул с себя мокрые, противно липнущие к телу футболку и штаны, кое-как обтёрся первым попавшимся полотенцем и натянул чистое бельё, которое предусмотрительно прихватил с собой. Взглянул в зеркало. Из отражения на него смотрел человек с мокрыми волосами, слишком ярким румянцем на скулах и глазами, которые всё ещё не могли успокоиться. Ларри глубоко вздохнул, сжал и разжал кулаки, одёрнул футболку и вышел. В комнате ничего не изменилось. Всё та же полутьма, всё то же окно с темнеющей за ним сиренью, всё тот же Салли — сидит на полу, прислонившись к стене, обхватив колени руками. Только смотрит теперь не в окно, а прямо на дверь ванной — ждёт. Ларри сделал несколько шагов к своему месту, стараясь, чтобы походка была ровной, нехромающей, невыдающей. Плюхнулся на пол рядом, чуть ближе, чем обычно, но вроде бы не вызывающе, уставился в окно. — Жарко что-то стало, — сказал он в пространство. Голос прозвучал на удивление ровно. — Решил освежиться. Ларри чувствовал боковым зрением, что Салли смотрит на него. Неотрывно, с каким-то новым выражением, которого он не мог расшифровать. — Ага, — протянул Салли наконец. Голос у него был странный, с хрипотцой, с ленцой, с чем-то ещё, от чего у Ларри внутри всё перевернулось. — Я слышал, как ты там освежался. Ларри замер. Сердце пропустило удар. — Что? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал естественно. Но звучал он на два тона выше обычного. — Душ шумел. Конечно, ты слышал. — Душ, — согласился Салли. Пауза — короткая, но убийственная. — Душ — это я слышал. А ещё я слышал, как ты… — он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, — Глубоко дышал. Очень глубоко. Прямо как будто… ты медитировал? Ларри почувствовал, как уши начинают предательски гореть. Никогда до этого он не замечал за собой такую особенность. Но до этого он и не попадал в такие волнующие тело и душу ситуации. Он уставился в окно ещё пристальнее, делая вид, что сирень за стеклом — самое интересное зрелище в его жизни. — Я всегда дышу глубоко, когда моюсь, — буркнул он первый бред, который пришел в голову. — Полезно для лёгких. Доктор сказал. — Доктор, — эхом повторил Салли. — Какой доктор? Тот, который лечит от перегрева в отдельно взятых местах? Ларри стиснул зубы. Салли издевался. Салли, который обычно молчал, уходил в себя, прятался за наушниками, сейчас откровенно, беспощадно, с наслаждением его подкалывал. И от этого почему-то хотелось одновременно провалиться сквозь землю и рассмеяться. — Не понимаю, о чём ты, — как можно более холодно произнёс Ларри. — Да ну? — Салли чуть склонил голову набок, и Ларри боковым зрением увидел эту его полуулыбку — ту самую, которая появлялась, когда он чувствовал своё превосходство в каком-то немом споре. — А мне показалось, ты очень даже понимаешь. Особенно когда из душа донёсся этот звук. Ну, знаешь, такой сдавленный. Как будто человеку либо очень больно, либо… — Салли! — Ларри резко повернулся к нему, готовый возмутиться, но осекся. Салли смотрел на него в упор. Глаза его блестели в темноте — там, в глубине, плясали бесы. Губы кривились в ехиднейшей улыбке, которую Ларри видел у него, наверное, раза два за всё время знакомства. — Что «Салли»? — самые притворно-невинные глаза смотрели прямо в душу. — Я просто констатирую факты. Ты заперся в ванной посреди вечера. Простоял там… ну, минут двадцать, наверное. Вышел мокрый, красный и с совершенно охуевшим… прости, с потрясённым видом. Я делаю выводы. — Ты делаешь неправильные выводы! — Ларри уже почти кричал шёпотом, потому что кричать в полный голос было бы признанием, что тема важная. А она ведь не важная? Совсем не важная, просто недоразумение. — Я мылся! Просто мылся! Потому что было жарко! И дышал глубоко, потому что под душем всегда так дышат, это физиология! — Физиология, — повторил Салли с таким видом, будто пробовал слово на вкус. — Да, физиологию не обманешь. Вон как у тебя уши горят. Тоже физиология? Ларри непроизвольно дёрнулся прикрыть уши рукой, но вовремя остановился. Вместо этого он сложил руки на груди и демонстративно уставился в стену. — Ничего у меня не горит. И вообще, что ты ко мне пристал? Сидел бы и радовался, что я тебе пальцы облизывал, засунь свои претензии… Он осекся. Салли замер. Ларри медленно, очень медленно повернул голову. Салли смотрел на него с выражением, которое невозможно было описать. Там было всё: и шок, и смех, и какое-то новое, тёплое изумление. — Значит прямо таки облизывал, — очень тихо, почти неслышно произнёс Салли. — А я думал, мне показалось. Думал, может, это сон такой странный. Ларри открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Закрыл. Язык присох к нёбу, в голове не осталось ни одной мысли, кроме: «Я идиот.» — Я не то хотел сказать, — выдавил он наконец. — Я имел в виду, не то чтобы облизывал… ну, фактически это было, но… Салли смотрел на него, а потом вдруг рассмеялся. Тихо, сдавленно, зажимая рот рукой, но совершенно искренне. Смех вырывался сквозь пальцы, делая его похожим на нашкодившего ребёнка, который не может сдержаться. — Боже, Ларри, — выдохнул он сквозь смех. — Ты такой… — Какой? — настороженно спросил Ларри, готовый к чему угодно. — Такой засранец, — закончил Салли, и в голосе его было столько нежности, сколько Ларри не слышал никогда. — Вот ты кто. И отвернулся к окну, пряча улыбку. Ларри выдохнул. Выдохнул так, что, кажется, сдул пыль со всех поверхностей в комнате. Осторожно, боясь спугнуть момент, он тоже повернулся к окну. Они сидели рядом — теперь уже совсем рядом, плечо к плечу, почти касаясь — и смотрели в темноту. За окном ничего не происходило. Сирень давно слилась с ночным небом, фонари во дворе горели тускло, едва освещая кусок асфальта и скамейку. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула дверь подъезда. Обычная ночь обычного города. Но внутри них обоих всё было иначе. Ларри сидел, чувствуя тепло плеча Салли рядом со своим, и не мог перестать улыбаться. Он смотрел в окно, но видел не сирень и не фонари — он видел Салли, каким тот был минуту назад: смеющегося, живого, настоящего. Салли, который подкалывал его, загонял в угол — и делал это с такой любовью в глазах, что у Ларри до сих пор щемило в груди. Потом вспоминал, как держал его палец во рту, как чувствовал его дрожь, как видел эту его улыбку — и от этих воспоминаний по телу снова разбегались горячие мурашки. И приходилось засунуть эти мысли на самое дно, потому что еще одного возвращения из душа он точно не переживёт — провалится сквозь землю. Салли сидел и делал вид, что рассматривает ночное небо. На самом деле он рассматривал отражение Ларри в стекле — размытое, тёмное, но такое родное. Вспоминал, как губы Ларри касались его пальцев, как язык скользил по коже, как этот большой, сильный, обычно такой уверенный человек всего пару драгоценных минут смотрел на него снизу вверх с мольбой и обожанием. От этих воспоминаний внутри разливалось что-то тягучее, сладкое, пугающее и желанное одновременно. Щёки горели, но Салли не пытался это скрыть — в темноте всё равно не видно. Они молчали долго. Минут десять, наверное, а может, и час — время снова потеряло смысл. И оба знали: эту тему они сегодня не поднимут. Ни про пальцы, ни про душ, ни про то, что случилось между ними — то самое, новое, непохожее ни на что. Слишком хрупкое, слишком важное, слишком страшное в своей непривычной нежности. Но оба знали и другое: это случилось, и это уже не исчезнет. Где-то в соседнем дворе запел сверчок — первый в этом году, тонко и настойчиво. Ларри чуть заметно повернул голову, вдохнул запах волос Салли — от них пахло домом, чем-то своим, уютным. Салли, почувствовав это движение, чуть заметно, на миллиметр, качнулся в ответ, почти касаясь виском плеча Ларри. Они сидели так до тех пор, пока за окном не начал подниматься рассвет — сначала робкий, серый, потом всё более настойчивый, золотистый. А потом Салли зевнул, потянулся и, не глядя на Ларри, буркнул: — Спать давай. — Давай, — легко согласился Ларри. Они легли на свои матрасы — теперь уже почти вплотную, полоска пола между ними сократилась до нескольких сантиметров. Ларри выключил свет. В темноте было слышно дыхание — ровное, спокойное, почти синхронное. И только когда дыхание Салли стало совсем глубоким, когда он провалился в сон окончательно, Ларри позволил себе улыбнуться по-настоящему, во весь рот. Счастливо и глупо. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как где-то в груди разрастается что-то огромное, тёплое, живое. То, чему он пока боялся дать имя. А Салли, уже почти заснув, вдруг пробормотал в подушку: — И уши у тебя всё-таки были красные. Очень. Ларри фыркнул, зажимая рот рукой, чтобы не разбудить его смехом. — Спи, зануда. — Сам зануда, — донеслось в ответ уже совсем сонно. И тишина снова стала абсолютной. Только за окном медленно, неохотно, вставало солнце над городом, заливая комнату первым робким светом.