Wristband

***

Поход в Синдзюку. Встреча с Баджи. Точно. Ты бегала по комнате, собираясь с мыслями - или разбрасывая их, не зная уже, что правильнее. В комнате было прохладно. Наверное, прохладно - хоть и на дворе почти лето, тебя морозило изнутри, ледяными пальцами по позвоночнику, по желудку, по тому месту, где обычно жил нож. Накинув куртку с логотипом банды - простой чёрный бомбер, ничем особо не выделяющийся, если не знать, что буква «S» вышита серебряными нитками, что эта буква значит невероятно много, что карманы утяжелены не только телефоном - ты проверила оружие. Один нож, в рукаве. Второй Баджи не вернул - и это было странным облегчением, как будто часть тебя осталась у него, на крыше, на лавочке в парке. Обнявшись с Микайо - быстро, поверхностно, потому что долго нельзя, потому что он почувствует, потому что любовь его была клеткой, из которой ты всё ещё выбиралась - ты выбежала из дома, набирая номер. Трубку взяли быстро. Опять. Как будто ждал. - Алло, - сказала ты, облокотившись на свой байк. Металл был тёплым от солнца, живым, настоящим. - Ой, какая кошечка красивая. Она спустилась по лесенке - чёрная, с зелёными глазами, что смотрели сквозь тебя. Ты села на корточки, одна рука держала телефон, другая потянулась к шерсти - грубой, колючей, неприручённой. - На тебя похожа, - сказала ты в трубку, и слегка посмеялась. Тебя всегда удивляло, почему возле вашего дома так много кошек. И почему они часто сидели у пятого этажа здания напротив. Ты никогда не видела жильца этой квартиры. Только кошек. Только их глаза, что светились в темноте, когда ты возвращалась поздно. - Ой, я чего звоню-то, - вспомнила ты, вставая, отряхивая руки от уличной пыли. - У меня есть дела. Сегодня в шесть точно не смогу. Если удобно - давай в восемь? Некоторое время он молчал. Ты слышала его дыхание - ровное, измеренное, как перед прыжком. Потом: - Да, нормально. Голос был ленивым, но не рассеянным. Задумчивым. Как будто он наблюдал за кем-то - или за чем-то, чего ты не видела. - О, спасиб, патлатик, - сказала ты, и услышала короткий смешок с того конца - не ухмылку, не фырканье, а именно смешок, молодой, неожиданный. Ты сбросила. Стояла у байка, с кошкой у ног, с вечером, который ещё не начался, но уже обещал всё изменить. Ребята ждали. Ты завела мотор - рёв заполнил улицу, заглушил мысли, дал отсрочку. Поехала к парковке, к ним, к тому, что было до него, до крыш, до уроков.

***

Вроде всё как обычно. Но они выглядели нервно - плечи напряжённые, руки в карманах, взгляды бегают, не задерживаются. Предвкушая. Стычку, победу, поражение, конец - чего-то. Чего-то, что должно случиться. Ты не стала выходить на привычное место - не поднялась на блок, не заняла позицию над ними. Просто встала рядом со своим байком, рукой на баке, ногой на подножке, как будто собиралась уехать. Как будто ещё могла уехать. - Ну что, ребята, - улыбнулась ты, и улыбка была не настоящей, но они не заметили. Или притворились. - Готовы надрать им задницы? Крики, смех - ответ, который не требовал правды. Ты смотрела на них и думала о восьми часах. О том, кто ждёт. О том, что ждёт её. Они ждали в переулке за заброшенным кинотеатром - пятьдесят, может больше, ты не всматривалась. Ты видела их издали: не двигались, не курили, не разговаривали. Профессиональное ожидание. Те, кто знает цену минуте. - Это ловушка, - сказал Хару рядом. - Знаю, - ответила она. - Но дети внутри. Трое. Мы проверяли. Он кивнул - не одобрил, просто зафиксировал. Она ценила это. Пахло сыростью и страхом - но чьим, ты не знала. Детей внутри? Твоим? Не важно. Важно помочь. Обычно ребята справлялись сами, ты не участвовала - стояла позади, считала, ждала, если понадобится. Но не сегодня. Сегодня ты должна была быть здесь. Внутри. С ними. На улице было почти стемнело - странно для длинных солнечных дней, для мая, для времени, когда свет должен был ещё держаться. Но здесь, в этом переулке, за заброшенным кинотеатром, солнце не доходило. Грязно и пыльно - подстать происходящему, подстать тому, что ты делала и кем становилась. Единственный источник света - два фонаря, еле горящие, мигающие, как будто сами не решали, стоит ли светить. Секунда. Прошла всего секунда - но в ней уместилось всё: запах, свет, страх, решение. Первый двинулась не ты. Высокий, в кожаной куртке без рукавов - татуировки змей на плечах, и ты запомнила, потому что змеи не любят прямого света, прячутся, ждут. Он шёл уверенно, слишком уверенно, и ты поняла: он ждал, что ты отступишь. Что испугаешься, развернёшься, убежишь. Что ты - девчонка с хорошим байком и плохим характером, ничего больше. Не отступила. Шаг влево - не от удара, к удару. Его кулак прошёл мимо плеча на три сантиметра, ты почувствовала ветер, холод от движения. Своим локтем встретила его рёбра - не сильно, не ломая, просто напоминая, что ты здесь. Что ошибся. Он фыркнул. Улыбнулся - не злобно, с уважением, которое ещё не заслужила. Началось. Бой - это не последовательность ударов. Это волны: близко, далеко, дышать, задыхаться, видеть всё, ничего не видеть. Тяжёлое дыхание, усмешки, кашель. Было громко - и безумно тихо внутри, в том месте, где обычно думала. Вот что ты теряла, когда оставалась в стороне. Это безумие. Это неразумность. Как бы хороша ты ни была в карате, улица - это другое. Нет правил, нет ковра, нет судьи, который остановит. Возможно, пару ударов назад ты бы уже валялась - но были ребята. Они помогали, и ты помогала им. Вы команда, семья, с одной целью, и это было важнее техники, важнее страха, важнее здравого смысла. Ты старательно пробивалась вперёд, к входу в здание, где ждали дети. Да, ты и сама ребёнок - четырнадцать лет, наследница, капитан, девчонка с ножом в рукаве. Но это было другое. Сейчас ты была - просто здесь. Просто нужная. Ты внутри. Получилось. Кто-то был рядом - Акира, ты видела его плечо, чувствовала присутствие - но тут же его не стало. Помогли. Оттолкнули вперёд, освободили путь. Второй - с ножом, коротким, непрофессионально держащим. Ты увидела блеск - от лезвия, от глаз, расширенных от ожидания или страха. Не важно, что именно. Важно, что он замахнулся слишком широко, открыл грудь, думал, что ты пойдёшь внутрь, на лезвие. Ты не пошла. Отпрыгнула - скользко, неустойчиво, спина коснулась мокрой стены. Он промахнулся, потерял равновесие, и Акира был там - не ударил, оттолкнул в стену. Экономно. Без жестокости, которую ты ожидала от уличной драки. - Съебись! - крикнул кто-то сзади. Ты не обернулась. Знала: если обернёшься, увидишь, кто падает. Увидишь кровь, лицо, имя. Не могла сейчас. Должна была смотреть вперёд. Ты увидела её - девочку, лет десяти, в школьной форме, с порванным рукавом, с глазами, которые не видели тебя, видели сквозь. Девочка стояла в дверях, не бежала, не кричала - застыла, как кролик перед змеей, как ты когда-то, в пять лет, перед первым занятием карате. Змеей был третий, тот, кого ты не заметила. Низкий, в сером, с чем-то в руке - не нож, толще, бейсбольная бита или железный прут, неважно, важно, что он замахивался, и ты была далеко. Слишком далеко, чтобы добежать, чтобы закричать, чтобы успеть. Хару бы крикнул. Привлёк внимание. Поговорил. Ты не крикнула. Рука сама потянулась к рукаву, нашла рукоять, вытянула. Бросила - не целясь в него, в человека, в живое. В пространство между ним и девочкой. Метнула, как учили, как казалось, что забывала, как вспомнила сейчас, когда слова предали, когда осталось только это. Никогда не забудешь. Нож остался в стене - недалеко от его лица, вибрировал, гудел от удара. Он замер. Обернулся. Увидел тебя - уже бегущую, без оружия, без страха, с кулаками, которые были всегда, с детства, с улицы, с крыш. Девочка побежала. Резко, так резко, чтобы её не схватили снова, чтобы пространство между ней и битой стало безопасным. Она не видела куда - просто знала, что побежала, что движение - это жизнь, что стоять - это умирать. Бой закончился. Дети в безопасности, с вами, за спиной, под защитой. Звуки вернулись - шум города, сирены, те, кто ещё не встал, кто крихтел, кто уходил, таща своё. Бой заканчивается не с последним ударом. С моментом, когда дышать становится возможным - и страшно, потому что раньше дышать было нельзя, нельзя было остановиться, нельзя было чувствовать. Тело трясло. Тошнило - не от боли, от облегчения, от того, что всё кончилось, что могло не кончиться. Ты сидела на асфальте, спина к стене. Не помнила, как села - просто оказалась, как оказываешься в снах. Руки дрожали - впервые за долгое время, невозможно остановить, невозможно скрыть. Акира подошёл, протянул бутылку воды. Ты отпила, выплюнула - красное, не вода, рот разбит, не заметила, не чувствовала, пока не увидела. - Дети? - спросила ты, и голос был чужим, хриплым, далёким. - Все. Трое. Целы. Ты кивнула. Достала телефон - 21:12. Почти два часа назад ты должна была быть в другом месте. С другим человеком. На другом уроке, который казался важным, возможно, важнее этого. Но ты здесь. И он - там. Набрала номер. Он взял сразу, без паузы, без вопросов. - Опоздала, - сказала ты. Не извинилась. Извинения - это оправдания, а у тебя не было оправданий, только выбор. - Знаю, - ответил он. - Слышу. Ты замерла. Вокруг - сирены, крики, шаги ребят, которые убирали, помогали, жили. В трубке - его дыхание, ровное, как перед прыжком, как перед ударом, как перед тем, что важнее обоих. - Ещё придёшь? - спросил он. Ты посмотрела на руки - в ссадинах, в чужой крови, в своей. На нож в стене, который не забрала, который оставила, как часть себя. На небо, которое темнело, не спрашивая разрешения, не жалея. - Приду, - сказала ты. - Скоро. - Жду, - сказал он и сбросил. Ты сидела, дрожа, с трубкой в руке, с городом, который жил вокруг, с пониманием, которое приходило медленно, как рассвет, как доверие. Он ждал. Ты училась видеть. Он учился ждать. Оба - неправильно, не по правилам, не так, как учили. Но - вместе. В этом странном союзе, который не имел названия. Завтра будет новый урок. Или нет. Но сегодня - сегодня ты поднялась с асфальта, отряхнула колени, пошла к ребятам, к детям, к тому, что было важнее правильного времени.

***

Микайо возился у зеркала, пытаясь уложить волосы, которые упрямо торчали в сторону. - Что с губой? - он замер с расчёской в руке, глядя на твоё отражение позади себя. - Ты… с кем-то дралась? С холодильником? Я знаю этот холодильник, он подлый. Ты хмыкнула, щипнув распухший уголок губы: - Дралась с дверью. Она оказался сильнее, неожиданно. - Надо было звать на подмогу. Я бы отвлёк ее, ты бы ударила со спины. Классика. - Ты опоздаешь на самолёт. - Самолёты ждут красивых, - он наконец сдался в битве с причёской и повернулся. - А я лечу в командировку. На два дня. Два! Как в фильме ужасов - «Он ушёл, и никто не знал, вернётся ли он…» - Вернёшься. С опозданием и с историями, как всё было ужасно организовано. - Угадала. - Он погладил тебя по голове, как дитя, и чмокнул в лоб так громко, что эхо прокатилось по коридору. - Будь осторожней. Особенно с мебелью. Она вся на тебя злая почему-то. Дверь захлопнулась. Ты улыбнулась пустой прихожей, но тут же вздрогнула от времени на телефоне. Боже, Баджи! На кухне началась паническая сборка: онигири лепились криво, рыба торчала, нори рвалась. Всё в контейнер, куда угодно. Кола, вода, хаос в портфеле. Он ждал. Не став приводить себя в менее помятый вид - ни расчёсывать волосы, в которые вцепился ветер, ни вытирать следы макияжа под глазами, ни даже смахнуть пыль с колен, где остались серые разводы от асфальта - ты выбежала на улицу. Воздух ударил лицом, холодный, почти оскорбительно свежий после душной квартиры. Ты завела мотор, и байк вздрогнул, как пробуждающийся зверь, рванула с места так резко, что резина визгнула протестом. Улицы проносились - размытые огни фонарей, мутные силуэты прохожих, всё растворялось в скорости и в этом тупом, глухом стыде, который сжимал горло сильнее, чем какой-нибудь ремень безопасности. Стыдно. Очень стыдно. Он ждал так долго, превращаясь в лёд на крыше, в тень у двери, в кого угодно, лишь бы не в того, кто уходит. И при этом - не должен был. Он не должен был ждать. Но ждал. Это было хуже любого упрека. Ты бежала по лестнице, будто за тобой гонится маньяк - нет, хуже: будто ты сама была тем маньяком, бежала от себя, от своей трусости, от того, как легко было бы развернуться и не подниматься выше. Крыша. Баджи. Имя стучало в висках в такт шагам, в такт сердцу, которое пыталось вырваться из груди. Больше медлить нельзя. Нельзя. Дверь на крышу - старая, крашеная в какой-то давно выцветший голубой, с облупившейся краской и ржавыми пятнами у петель - стояла перед тобой. Ты не открыла её. Нет. Ты врезалась в неё со всей дури, плечом, предплечьем, всем весом, и та, сопротивляясь скрипуче, поддалась, вытолкнула тебя наружу - в вечер, в ветер, в пространство, где пахло дождём, который ещё не начался. Ты увидела его. Он сидел спокойно. Совершенно спокойно - как будто не прошли часы, как будто не промозглый холод пронизал его насквозь, как будто он просто вышел подышать и забыл вернуться. Спина прямая, плечи расслаблены, руки лежали на коленях - без телефона, без ничего, что могло бы скрасить ожидание. Просто сидел. Смотрел на город, который тонул в золотом закате, который вот-вот уйдет из виду, передавая пост темной ночи, в дымке, в бесконечности огней, которые загорались один за другим, словно кто-то играл на пианино по всему миру сразу. Ветер трепал его волосы - тёмные, длинные, с прядью, которая упрямо падала на лоб, и он не поправлял её. Не двигался вообще. Статуя. Молчаливый обелиск терпения. - Прости, - тихо сказала ты, стоя прямо за ним. Голос дрогнул, словно его вырвали из горла силой. - Я не привыкла опаздывать. Пауза. Она тянулась, вязкая, как мёд, как смола, как время, которое он прождал, не двигаясь с места. - Настолько сильно опаздывать, - добавила ты, и это прозвучало почти шёпотом, почти мольбой. Он повернулся. Медленно, без резкости, как будто боялся спугнуть что-то хрупкое. И улыбнулся - не широко, не обидчиво, а так, словно только что увидел то, чего ждал всю жизнь. В его глазах - тени заката, отражение огней, и что-то ещё, что-то, чего ты не могла назвать, но узнала сразу: прощение, которое не просила. Терпение, которое не заслужила. Присутствие, которое не ожидала. - Знаю, - сказал он просто. - Я тоже не привык ждать. Но как-то… получилось. И протянул руку - не чтобы помочь сесть, нет. Просто коснуться. Проверить, настоящая ли ты. Или он всё ещё сидит один, а твой голос - только эхо ветра между крышами. И в этот момент - странный, невозможный - всё перевернулось. Как будто кто-то взял твою жизнь, набросанную аккуратными кучками на полу, и подбросил вверх, и она теперь падала медленно, перепутанная, перевернутая, неузнаваемая. Этот жест был странным. Рука в руке. Простое прикосновение, которое не должно значить ничего, а значит - всё. И вообще всё было странным и непонятным, начиная с того самого вечера, с лавки в парке, когда он приехал, хотя не обещал, не должен был, не был обязан. Доверие нужно заслужить. Определённо. Это аксиома, высеченная в тебе годами, уроками, шрамами. Ты доверяла только Хару - потому что он была светом в самые тёмные часы, потому что его руки знали, как складывать разбитое. И Микайо - потому что он был берегом, к которому прибивались все твои бури, потому что его терпение было глубже, чем океан. Полностью. Без остатка. Без сомнений. Но человек, сидящий перед тобой, был каким-то другим. Язвительным - его слова резали, и хотелось защититься. Дерзким - он говорил то, о чём другие молчали, и молчал тогда, когда другие трепались без конца. Будто бы интуитивным - видел сквозь тебя, сквозь маски, сквозь улыбки, натянутые как струны. Грубым - не из злобы, нет, из какой-то внутренней честности, которая не терпела лжи. С необузданным характером - вспышки, молчания, резкие повороты, после которых кружилась голова. Баджи Кейске. Имя звучало в голове чужим, хотя ты произносила его уже много раз. Чужим, потому что не подходило к тому, что ты видела сейчас. Потому что человек, которого ты видела перед собой, был до безумия преданным, честным - иначе зачем ждать, когда можно уйти, сохранив гордость? Всё тем же грубым - да, резкость оставалась в складках голоса, в жестах, в том, как он держал твою руку, не спрашивая разрешения. Но это была не обычная резкость, не та, что ранит. Это была дружеская грубость, ласка, замаскированная под бронёй. Он был прочной стеной - с трещинами, с облупившейся штукатуркой, с граффити на самом видном месте, но стеной. Опорой для тех, кого любил. Для тех, кого впустил. Тебе казалось, будто на него можно смотреть вечно. Разгадывать, как головоломку, которую никто не собирался упрощать. В каждом движении - загадка. В каждом молчании - смысл, который нужно уловить, угадать, выпросить. Он был книгой на языке, который ты только начинала учить - сложной, без указателя, без перевода, но увлекательной до боли в глазах. С Чифую, например, было иначе. Совсем иначе. Легко - как дышать, как шаг в известную сторону. Непринуждённо - как старая футболка, как любимая песня, которую напеваешь не замечая. Как со старым другом. Другом? Было на то похоже, хотя вы знали друг друга относительно недолго. Тебе хотелось называть его своим другом - этим тёплым, уютным словом, которое не требовало доказательств. Оно вроде так и было. Вы всегда проводили перемены вместе - он находил тебя, где бы ты ни сидела, садился рядом, болтал о всяком, и время текло рекой, не замечая препятствий. Обедали вместе - делились, крали друг у друга еду, спорили. Гуляли - без цели, без маршрута, просто шли, пока ноги не устанут. Легко. Просто. Ясно. Но и с Баджи тоже. Тоже перемены, когда он не пропадал. Тоже обеды, когда он позволял себе быть рядом. Тоже прогулки - реже, короче, но всё же. Но вот считает ли Баджи тебя своим другом? Этот вопрос сидел под ребром, колол, требовал внимания. Он не говорил. Не давал подсказок, не раскрывал карты. Ты бы хотела? Да. Хотела. Но это был долгий путь - усыпанный стеклом, идти по которому можно только босиком, чувствуя каждый осколок. Сложный путь - в гору, в ветер, без карты. Он как уличная кошка. Та, что живёт во дворах, кормится объедками, не привыкшая доверять прохожим, которые протягивают руку с лаской, а потом прогоняют или хуже. Всегда начеку - уши на макушке, хвост прижат, готовая к прыжку в любую сторону. Ровно как и ты. Ровно как и ты, которая тоже выросла во дворах своей души, где доверие было роскошью, а не правилом. Сколько прошло времени? Секунда - сердце сделало один удар, полный, глубокий? Или целая вечность - солнца уже не было, пока ты стояла, держа его руку, разглядывая его лицо, искав что-то, не зная сама что. Время перестало иметь значение. Был только ветер, который трепал волосы и приносил запах далёкого дождя. Был только город внизу, шумный, живой, чужой. Был только он - и ты, и пространство между, заполненное непонятным, тревожным, прекрасным. - Я принесла онигири, - ты прервала тишину, и голос прозвучал слишком громко, слишком поспешно. - Ты наверняка проголодался. Ещё колу и воду. Ещё у меня есть конфетки шоколадные… Слова сыпались, как горох, как мелкие камни, которые ты швыряла в воду, не целясь. Больше. Нужно больше. Нужно заполнить эту тишину, эту странность, это неловкое, невыносимое ожидание, когда не знаешь, что будет дальше, и боишься, что ничего. - Успокойся, - сказал он. Резко. Коротко. Как щелчок по носу, как пощёчина, как холодный душ. Ты вздрогнула. Замерла. Слова застряли в горле, обжигая. - И сядь, - добавил он. И в этом - ничего. Ни колкости, ни раздражения, ни прежней язвительности. Просто спокойно. Безопасно. Как будто он говорил это сотню раз, сотне разных людей, которые тоже дрожали, тоже несли еду вместо слов, тоже не знали, как быть рядом. Ты села. Медленно, осторожно, почти на самый край крыши. Он не отпустил твою руку сразу - пожал слабо, почти незаметно, и только потом отпустил. Жест, который мог означать всё или ничего. Жест, который ты решила сохранить, как фотографию, как улику, как тайну. Ветер усилился. Закат сгорел до тлеющих углей на горизонте. А вы сидели - два чужака, две одиночки, два кота с улицы, которые случайно встретились на одной крыше и не решали ещё, драться или мурлыкать.