На колени. В рот.

***

      Феликс не любит день святого Валентина.       Розовые облака сахарной ваты, жопы-сердечки на ниточках — гирлянды, фонарики, воздушные шары, из которых так прикольно набрать в лёгкие гелия и пищать на всю улицу. Но это, когда тебе десять. В четырнадцать ещё можно. В двадцать семь Феликс хочет, чтобы вместо гелия в одном из шаров оказалась закись азота, а его лёгкие схлопнулись к хуям и больше никогда бы не разлепились.       В двадцать семь каждый думает о том, как не стать (или же наоборот — как стать) членом клуба 27. Феликс думает, что он не настолько смел как Кобейн, чтобы приставить пушку ко лбу. И не настолько отморозок как Хендрикс, чтобы ширяться и запивать всё конской дозой снотворного.       В свои двадцать семь Феликс больше ноль, чем единица. А уж от социально значимой единицы общества и вовсе далёк ровно так же, как его интровертный дружок Джисон от свингерпати на хате. Поэтому в очередной день влюблённых Феликс тусуется в клубе один. Хан слился под предлогом много работы (читать как мало желания). Из остальных друзей Феликс сам никого видеть не хочет. Рожи их постные только подтолкнут к выбору винтовки на даркнете.       Бан Чан начнёт ссать в уши про работу и карьеру, и как важно к тридцати обзавестись плацдармом для будущей семьи. Аргументы в стиле алё, дядь, я гей, какая семья тактично ебутся и в рот, и в жопу. Чанбин залечит за спортпит, расскажет о новой программе сушки для хрюшки и заполирует всё рекомендашкой тебе бы спину подкачать. Деловитые интонации спеца по подкачке — как неприятный бонус.       Феликсу бы бабла подкачать, а то шоты в этом отстойнике как крыло от самолёта. Не, на них бесспорно и улететь можно, Феликс не сомневается, но, послушайте-ка, двадцать кусков за сет из трёх стопок галимой текилы? Как-то дохуя, не находите?       Есть подозрение, что гей-бар должен быть толерантнее не только в морально-этических вопросах относительно хуёв в задницах, но и в экономическом плане. Феликс прикладывает карту к ридеру, в углу Хищник пытается сожрать Чужого в страсти поцелуя, бармен подмигивает и выставляет три стопки. Блюдце нашинкованного лимона входит в стоимость, как и острые стрелы ключиц этого пафосного мальчишки.       Пацан облизывает указательный и средний, добротно так смачивает слюной, посасывая первые фаланги — под мотнёй тёмно-синей джинсы заинтересованное напряжение, а зрачки Феликса припаяны к рукам с длинными узловатыми пальцами. Нахальство взгляда, рука скользит вдоль выступа правой ключицы. Бармен задорно подмигивает, приспуская лямку майки — там даже не майка, рыболовная сеть, из которой торчат пробитые соски с металлическими шариками пирсинга.       — Я бы не советовал. Тот жирный слизывал соль с его ключицы буквально три минуты назад.       Тот жирный скабрезно лыбится с другой стороны круговой барной стойки и приглаживает вздыбленные усы. Дядюшка Вернон на минималках.       — Если хочется «чужого тепла», — перед лицом мелькают кавычки, фигурно выведенные в воздухе музыкальными пальцами. Почти настолько же красивыми, как у сопляка-бармена. Он вообще хоть совершеннолетний? — Могу предложить кое-что поинтереснее.       Смешинки в уголках глаз. Чернота зрачка проглатывает огни светомузыки, отхаркивает обратно вовне яркие блики — хитрость росчерка по огромным блюдцам. Феликс лениво пожимает плечами, басит, перекрикивая попсовый отстой. Местного диджея выдернули откуда-то из девяностых, под такое феликсова мать отплясывала с подружками на своём выпускном.       — Слизывать соль с твоего члена не стану, но за предложение спасибо.       Незнакомец рассыпается низким мурлыкающим смехом. Из заднего кармана джинсов извлекается белый шуршащий пакет. Лучше бы дурь, но Длинные пальцы или слишком правильный, или слишком брезгливый. На заляпанный глянец барной стойки шлёпается пачка спиртовых салфеток. Мягкая линия улыбки, у него тёплые ладони и ногти идеальной формы — что-то между квадратом и овалом, вытянутая пластина, никакого маникюра, пара заусенцев на безымянном.       Феликс задрот — кинк на руки и богатая фантазия. Он уже представляет эти пальцы у себя во рту, пока ноунейм красавчик вытирает тыльную сторону его ладони, достаёт ещё одну салфетку — для себя. Бармен-забияка, ни капельки не обиженный, выставляет перед ними дополнительные шоты и тычет ридером.       — Возьмёшь деньги с брата?       — Ты у меня клиента увёл, козлина!       Стать причиной чьих-то семейных тёрок в валентинов день — такая себе идея, особенно при учёте неплатёжеспособности такого клиента, как Феликс (на чай он может оставить максимум фантик от орбита). Феликс хочет выдернуть кисть из цепкого хвата, но брат бармена надавливает между большим и указательным и сыплет соль из солонки в лучевую ямку. Растопыривает свои пальцы и проворачивает то же самое. Поднимает стопку.       Наверное, надо бы съехать с этой темы. Как-то тупо и вообще… он ведь даже ещё не пьяный, чтобы лизать руки незнакомым парням. Красивые руки красивым незнакомым парням, но тем не менее…       Но тем не менее, Феликс салютует полной стопкой, оповещая о своей готовности. Припорошенную солью руку перехватывает бархат чужих пальцев, а горячий язык проходится по выемке, слизывая белёсые крупицы. По хребту Феликса проходится волной электрический разряд, отдаёт остаточным напряжением прямо в яйца, заставляя их предвкушающе поджаться.       Зеркальные движения, на языке взрывается вкус. Лёгкое покачивание при столкновении стеклянных краёв, и пищевод обжигает первой порцией алкоголя. Феликс жмурится до припекающих слезинок между ресниц, а его губ касается прохладный тонкий пластик лимона. Он послушно приоткрывает рот и высовывает кончик языка.       Где-то в этот момент Феликс и проёбывается…       Пятерня длинных пальцев в соломе волос на загривке, лимон во рту, а на губах — чужие. Влажные от текилы, солёные и немного обветренные. Зима…       Рот горит огнём, кусок лимона вертится между языками — мешается, а его целуют так жадно и требовательно, что Феликс готов лично сплюнуть эту кислятину на пол, лишь бы нормально ответить. Он прижимается к незнакомцу, синтетика трёт соски, ими уже хоть стёкла режь.       Длинные пальцы отзеркаливает каждый его жест с поправкой на рост и разность в ширине плеч. Напор поцелуя постепенно сходит на нет, а мистер Внезапен-как-понос также резко отстраняется, сплёвывает пожёванный лимон аккурат в переполненную пепельницу на барной стойке и тянет уголки припухших губ к ушам:       — Хёнджин. Очень приятно…       Он выглядит как косплей на Гето Сугуру из начала второго сезона. Пронзительность раскосого взгляда, дерзость ухмылки, профиль как с гравюры — такой мог бы с лёгкостью спалить деревушку до усеянной пепелищем земли или основать культ (Феликс уже готов раскошелиться на первое пожертвование в пользу указательного и среднего, что самыми кончиками утирают слюну под нижней).       — Феликс. Взаимно.       Но потомок Аполлона азиатского разлива склоняется, открывает свои большие губы и так пошло причмокивает над ухом, что становится ясно — косплей этот соскочил с одного из роликов чёрно-рыжего ютуба. Не спрашивайте, откуда Феликс шарит за такое…       Он не фанат аниме, но ему двадцать семь, он без пары, в купленной предками квартире-конуре и на дотациях государства как тот, кто в свои годы не может найти работу и смысл жизни. О последнем он в анкете службы занятости писать, конечно же, не стал. Как и о своей нелегальной подработке — никакого криминала, онлайн уроки английского для школоты.       В общем, у Феликса очень много свободного времени, чтобы загнать себя и пересмотреть подборки порно по самым экзотическим запросам. Только не вбивайте там Денджи, если не хотите словить временную импотенцию, лады? Просто поверьте на слово.       — Ещё по одной?       Губы — перезрелый персик, что так и норовит упасть с ветки и лопнуть, растекаясь сладкой патокой сока — касаются мочки уха. Феликс вздрагивает и тут же ёжится. Выходит непроизвольно, но новый знакомый трактует это как-то по-своему.       — Извини, если я… мне просто захотелось поцеловать тебя.       — В следующий раз давай без лимона.       Снова этот плюшевый смех. Не бьётся с образом соблазнителя — то ли чёрная кожа куртки поверх майки-алкоголички на плоской грудине не в тему, то ли эти влажные салфетки и лёгкое шуршание гласных. Он не шепелявит — скорее, просто мурчит. Сбивает с толку и заставляет быть начеку. Хуй знает, что от него ждать — может нагнуть и трахнуть в кабинке сортира, а может предложить уехать в Штаты и пожениться. Слишком красив и себе на уме.       В такого можно влюбиться. А это лишнее. У Феликса и без того проблем с менталкой до жопы.       — В следующий раз хочу поцеловать тебя… ниже.       Пиздец.

***

      Первые три стопки ушли как дети в школу. Длинные пальцы — блять, он реально как аниме-хентай в самой лучшей рисовке — целовал его после каждой. Три поцелуя, у Феликса распухли губы, их щиплет от соли и лимона, а на Хёнджина посмотришь — хоть бы хер. Там не губы, а пирожные, лимонные моти с начинкой крем-брюле. Пиздец, вкусные. Так бы и сожрал. И целуется он потрясающе. Наверняка и трахается как боженька. Не то чтобы хочется проверять — не та степень опьянения, не та степень отчаяния, но…       Но малолетний бармен, брат косплейщика, хитро щурится и выставляет ещё один сет. Плоская дощечка, две стопки абсента, бонусом к ним пара шотов чего-то слоистого: тёмно-коричневый, кремовый, прозрачный. Б-52 после текилы дерьмовая идея, но в этом и плюс быть безработным — Феликс может себе позволить накидаться и просрать весь завтрашний день на похмелье, тем более когда за пламенное удовольствие платит не он.       Параноидальное расстройство шлёт приветик тихим скрежетом мысли по заднику черепушки. Что-то в духе Напоит и выебет, но на это слегка насрать. У Феликса последний секс был неделю назад, со своей левой рукой. Правая взяла отпуск — он без постоянных отношений уже… с окончания универа. С тех пор, как его бывший забрал последние монатки из феликсовой квартиры, оставив после себя бардак на полках, восемь дюбелей в стене под кронштейн для купленного вскладчину телека и дыру в груди размером с пластиковый таз. Стиралку тоже забрал, пидрила. Феликс на неё вообще-то со стипухи скидывался.       Хёнджин уже приятно пьяный — уголки рта цепляются за уши, губы блестят. Снова хочется целоваться с закосом под ту парочку в углу. А лучше — смотреть, как эти налитые распухшие губы обхватывают его член. Чужие ладони блуждают под синтетикой майки. Тепло кожи едва ли не жжётся, а из-под пальцев бегут колючие мурашки. Его тянут к себе, прижимают к плоской груди, а ухо опаляет влажный шёпот:       — Давай напополам? Не хочу блевануть тебе под ноги во время минета.       Феликс ценит прямолинейность. Отвечает честным стояком под джинсой, что так плотно вжимается в чужое бедро. Хват на боках усиливается, подушечки впиваются в мякоть кожи — завтра на этих местах нальются бутонами синяки, но на это кристаллически поебать. Хёнджин снова облизывается, отодвигается немного, чтобы взять со стойки стопку зелёного. Музыка бьёт по ушам, биты резонируют между рёбер. Пухлые губы смыкаются у стекла ободка, шот опустошается одним большим глотком, а в башке даже не успевает словами сложиться возмущение — что-то про напополам и всё такое.       В следующий момент Феликса уже целуют, отдавая обещанную половину.       Рот полыхает, дыхание сбивается к чертям. Пищевод разъедает ядовитым пламенем, когда Феликс быстро сглатывает, не разрывая поцелуя. В голове взрываются бризантные снаряды — осколки в разные стороны, мысли крошатся обломками бетонных плит и оседают на дне черепа густым слоем пыли. Собственный язык ретиво толкается между сочных губ, а руки обвивают шею, оттягивают длинные пряди волос на затылке. И чужие тягучие стоны клубятся пурпурной взвесью по пустому пространству его бестолковой пьяной головы.       Его новый знакомый — сплошной пиздец в экстремальной степени. Число Грэма или что-то из теории графов. Феликс в душе не ебёт — матан успешно был просран ещё на втором курсе, а доступные категории исчислений на текущий момент сводятся к простому уравнению с одной неизвестной. Попытка расчёта смешивается со слюной и сиплым дыханием в череде поцелуев:       — К тебе или ко мне?       Хёнджин на хую вертел матчасть и все эти формулы, а решение приходит за скрипучей дверью туалетной кабинки, куда его почти заталкивают, по пути вынимая пуговицы из петель. Лучше бы надел джинсы с ширинкой, но Длинные пальцы не жалуется — распаковывает, как новогодний подарок под ёлкой. Нетерпляче, но с какой-то осторожностью.       Больше страсти, ты вообще-то хотел отсосать!       Так спешил, что даже карту оставил на стойке, а сейчас чего-то медлит, колупается. Феликс не торопит, хотя по пути до сортира пару раз споткнулся, запутавшись в собственных ногах. Хёнджин меняет их местами, позволяя упереться лопатками в хлипкую деревяшку двери. Заныривает пальцами под резинку трусов, нащупывает член. И сцеловывает с покоцанных губ первый рокочущий стон, когда Феликс прикладывается макушкой об дверь и толкается бёдрами в ширину ладони.       Блять, у него потрясающие руки. Тёплые, мягкие, умелые. Он издевается: окольцовывает у основания и лениво ведёт к головке, натягивая тонкую кожицу — будто «одеть» его пытается. Придурок. И смотрит при этом прямо в глаза. С таким благоговением, что у Феликса яйца поджимаются. Склоняет голову, тычется носом в шею, целует, прикусывает, пока большой палец собирает капли естественной смазки, кружа подушечкой вокруг уретры.       Россыпь поцелуев на ключицах, Феликс стонет — ему не впервые дрочат в толчке, но чужой язык вычерчивает окружность межключичной впадины, и Хёнджин отстраняется. Заглядывает в глаза, словно разрешения ждёт или… команды. Во взгляде смесь желания и мольбы, что-то нездоровое с ярким отблеском нужды по ониксу зрачка. Что-то такое, что заставляет Феликса прочистить горло и на низких частотах выдать почти приказное:       — На колени.       Исполнительный.       Рука из трусов вылетает сиюминутно. Суставы глухо ударяются о немытый кафель пола. Заискивающий взгляд снизу вверх, под веером ресниц — немое прошение, как милостыню на паперти выпрашивает. И выглядит при этом честнее и развратнее самой дорогой бляди. Музыкальные пальцы робко цепляются за пояс, Хёнджин облизывает нижнюю:       — В рот?       — Люблю понятливых.       Феликс зарывается пятернёй в смоль волос на макушке, а его джинсы уже ползут по ляжкам и профиль античного божества прикладывается к обнажённой коже, послушной собакой потираясь щекой о бедро. Щекочет тёплым дыханием яички.       Вид на уровне всех пяти звёзд — чернь тонких прядей липнет к феликсовым бёдрам, мальчик-анимешка ширит зрачки до размера медалей и приоткрывает рот. Юркий розовый кончик языка скользит вдоль длины, член подёргивается и марает липкостью предсемени острую скулу. Хёнджин улыбается как дурак, продолжает пялить снизу вверх, честностью взгляда вскрывая грудину — как консервную банку охотничьим ножом.       Он помогает себе рукой, придерживает у основания, чтобы языком обвести вокруг головки. Феликс жадно пыхает носом — на рецепторах распускается букет из спёртого запаха: отголоски табачного дыма с волос и одежды, сточные воды канализации, диффузор с ароматом ванили. Запах пота — тяжёлый и дурманяще сладкий. Это больше глюк, чем часть реальности, но Феликсу кажется, что Длинные пальцы пахнет сладко как грех.       Весь его образ — грани кубика Рубика. Разнобой из заискивающей невинности в оплёте ресниц и похабщины, дрожащей в нитях слюны, что тянется от феликсовой головки к мокрым губам. Хёнджин прикрывает веки и целует, будто они в католическом приходе, а перед ним пастор с раскрытым Евангелием от Луки. Самозабвенно касается каждой венки мягкостью губ, добирается до головки, обхватывает губами.       Феликс потуже стягивает волосы у висков и борется с желанием насадить этот блядский рот до упора. До рвотных позывов и булькающих попыток в дыхание. Яйца почти звенят — мучительно долгая прелюдия для того, кто едва не кончил в трусы прямо у бара от одних только поцелуев. Но если честно, то это пиздецки залипательно и красиво.       Хёнджин весь красивый, а с растянутыми в полуулыбке губами, пропускающими чуть глубже член Феликса — и вовсе почти божественен. Нельзя быть одновременно таким наивно безропотным, податливым и горячим. Феликс с него дуреет. С этого взгляда. Он словно выпрашивает подтверждение — посмотри на меня, я всё делаю правильно?       О да, ты идеален, не останавливайся!       Феликс благодарно стонет, когда его обнимают горячей узостью рта, а язык поджимает головку к верхнему нёбу. В животе сотни бабочек поджариваются на костре, опаляя крылья о разбушевавшийся огонь — возбуждение прожигает нутро и вынуждает прикусывать губы, чтобы не зарычать и не толкнуться грубее. Хотя есть нехуйственное подозрение, что Хёнджину понравится. Он будто ждёт чего-то: триггер, спусковой крючок, ёбаная хлопушка как на съёмках порно кинофильма.       Интересно, а если так? Феликс небрежно чешет за ухом, ласкает мочку пальцами, пока Хёнджин заглатывает его член и урчит, посылая вибрацию по всей длине.       — Любишь ласку?       Собственный голос ломается, скатываясь на низкий рык, а Длинные пальцы чуть отстраняется, не выпуская член изо рта, кивает болванчиком и посасывает головку.       — Какой ты старательный. Мне нравится.       Непонятно, кто из них первым кончит — Феликс, которому член едва ли не до блеска языком полируют, или Хёнджин, что даже пальцем к себе не притронулся, но лицо… трепет ресниц, поплывший взгляд, густой румянец — разлитая по щекам акварель. Кинк на похвалу и оральная фиксация в комплекте. Мечта, а не пацан.       — Сможешь взять полностью?       Иллюстрация к выражению «инициатива ебёт инициатора», с одним допущением — в рот. Феликс заводит пальцы к основанию шеи и наконец-то позволяет себе войти в этот жар целиком. Так, что Хёнджин упирается кончиком носа в его лобок, но продолжает зыркать исподлобья. Всхрапывает и впивается ладонями в бёдра — не отталкивает. Притягивает ближе и пошло смачно сглатывает.       Ёбнуться можно от восторга!       Покачивающие движения головы. В уголках раскосых глаз стынет солёная влага. Хлюпающие звуки топят остатки здравого смысла. Феликс перестаёт сдерживаться — откровенно трахает в рот и наслаждается ответной реакцией.       Косплей на бога елозит по полу в его ногах, хлюпает носом, извивается, обнимает за бёдра. Втянутые щёки, член трётся по скользкому языку, упирается головкой в заднюю стенку горла. Хёнджин распахивает глаза и так восхитительно стонет, что не спустить — почти преступление.       Феликс чувствует, что он уже на грани. Пульсация внизу живота нарастает, расходится волнами тепла по телу. Движения рваные и хаотичные, а Хёнджин едва ли не хнычет и сжимается весь, стискивая собственные ляжки плотнее. Ему в кайф, он давно уже на взводе. Феликс резко выходит, перехватывает член рукой, позволяя анимешке отдышаться и коснуться себя.       Давай же, смелее, парень, сделай себе приятно.       Собственная рука привычно надрачивает в ритм битов из основного зала. Член бьётся головкой по распухшим приоткрытым губам. Такие умопомрачительно блядские шлепки. Хёнджин жмурится и сипит, заходясь мелкой дрожью, пока Феликс с задушенным стоном кончает, расплёскивая себя мимо сжатого кулака. Белые горячие капли по багрянцу щёк, подтёки спермы на налитых губах. Длинные пальцы слизывает языком феликсово семя, а на тёмной джинсе между его ног расползается влажное пятно. И Феликс, должно быть в край ёбнулся, но… хочется попробовать его на вкус.       Сбитое дыхание. В предплечье тычут пачкой влажных салфеток. Какой предусмотрительный. Феликс вытирает руку, стирает остатки себя с красивого лица и поправляет растрёпанные чёрные пряди. Помогает Хёнджину подняться, чтобы услышать шалое, осипшим голосом:       — Ко мне. Люблю просыпаться в своей кровати и секс по утрам.       Феликс любит спать до обеда, красивые длинные пальцы и аниме.       День святого Валентина он уже тоже не прочь полюбить. Особенно когда его, размазанного после оргазма и пьяного, выводят из клуба и увозят на другой конец города, чтобы купать в самых низменных проявлениях любви до рассвета, а после накрыть облаком одеяла и, сгребая в медвежьи объятия, спросить, любит ли он заваренный рамён по утрам.       И рамён, и утренний секс Феликс, оказывается, тоже любит. А ещё пацанов с закосом под анимешный коспелей и кинком на похвалу. О да, Феликс умеет хвалить и быть благодарным. Тем более, когда есть за что.       Не каждый же день кто-то спасает тебя от себя самого обыкновенным минетом.