Великий и могучий русский язык

Прошло полгода Полгода — это, оказывается, дохрена. Достаточно, чтобы Шейн Холландер выучил кириллицу на уровне «я не умру в аэропорту Шереметьева», начал различать борщ и свёклу в целом и однажды в два часа ночи, мучаясь от бессонницы, провалился в русский сегмент интернета. Это случилось случайно. Как и всё важное в его жизни. Он искал «русская музыка для изучения языка», потому что Дуолинго уже откровенно над ним стебался после количества ошибок, а Илья однажды сказал, когда они созванивались: — Язык надо чувствовать, Холландер. Музыка, мат, страдание. Шейн включил плейлист под названием "Куда уходит детство" Первые две песни были про тоску, снег и экзистенциальную боль. Он даже подумал: о, логично. Ассоциация с Россией после редких рассказов Розанова были примерно такие. А потом заиграла композиция под названием: «Электрослабость — Олений пенис» Шейн замер, вслушиваясь в мелодию и слова. Почему-то ассоциация сразу мелькнула в голове. Эльфийская деревня, густой лес и все дружно пьют эль. — …Окей, — сказал он вслух пустой квартире. — Это… метафора? Он полез в переводчик. Но как назло переводчик сломался или просто отказывался это переводить. Шейн задумался. Название звучало смело. Авторы явно говорили о чем-то глубоком. О хрупкости мужского эго. О теле в мире эзотерики. О… ну, о чём-то русском. Он кивнул, принял это как культурный опыт и… поставил песню на рингтон. Для Ильи. Потому что, очевидно, это что-то важное. Возвращение Илья Розанов не был дома четыре ебучих месяца. Командировки, сборы, плей-офф, травма, снова лёд. Он скучал так, что это злило. Он открыл дверь их квартиры, бросил сумку, вдохнул знакомый запах — кофе, стиральный порошок и… что-то странное. Можно сказать аномальное для Канады. Свёкла? Да нет быть такого не может. Телефон Шейна зазвонил. И в тишине квартиры раздалось: — ОЛЕ-Е-Е-НИЙ ПЕ-Е-ЕНИС МОО-Й ТА-ЛИ-С-МАААН — Илья застыл, думая что словил глюки после перелёта. Медленно повернулся к столу, где вибрировал телефон. Потом — к кухне, из которой показалась темная макушка. С удивлением пялясь на гостя, будто не он судорожно смотрел на часы каждые 15 минут. — …Шейн, — очень спокойно сказал он. — Что. Это. Нахуй. Было. Шейн высунулся из кухни полностью, в фартуке, с ложкой в руке и совершенно счастливым лицом. — О, ты уже приехал! Я сварил борщ. Илья моргнул. Ему явно что-то подмешали вместо воды в аэропорту. — Ты… что сделал... — Борщ — гордо, с шипящим акцентом — Я изучаю культуру. — …И это? — Илья ткнул пальцем в телефон, откуда всё ещё доносилось страдальческое мычание. — Это русская песня. Очень… эм… философская? Илья сел. Прямо на стул. Закрыл лицо руками. — Господи. — Я неправильно понял? — Шейн. — Илья посмотрел на него поверх пальцев. — Это буквально называется «олений член». — …О. — Никакой метафоры. Шейн медленно покраснел. — Ну… звучит же… трагично? — Да, — кивнул Илья. — Как вся моя жизнь сейчас. Потом он рассмеялся. Громко, срываясь, так, как не смеялся давно. Подошёл, обнял Шейна за талию, уткнулся лбом ему в плечо. — Я скучал. — Я тоже, — тихо сказал Шейн. — Даже по твоим… урокам. — Начнём с простого, — пробормотал Илья. — Больше не ставь хуи на звонок, лучше вставляй конкретный пенис в свой зад. Борщ оказался… съедобным. — Ты положил слишком много чеснока, — заметил Илья. — Ты говорил, что русские любят страдание. — Да, но не их желудок, Холландер. Они ели на кухне, колени соприкасались, плечи тоже. Шейн рассказывал про тренировки, про новый розыгрыш большинства, про то, как без Ильи центр разваливался. — Ты всё ещё лучший плеймейкер, — сказал он, глядя серьёзно. Илья усмехнулся: — А ты всё ещё слишком много думаешь. Он наклонился, украл поцелуй — короткий, солёный от борща и тоски. Потом ещё один. Дольше. — Урок русского, — прошептал Илья. — Повторяй: «Это не метафора». — Это… не… метафора. — Отлично. Теперь: «Не всё русское — глубокое». — Я не верю. — Умный мальчик. Шейн рассмеялся, притянул Илью ближе, поцеловал уже по-настоящему, с намёком, с руками, с тем самым напряжением, которое копилось долгие месяцы разлуки. Розанов не сопротивлялся, ведь сам тосковал без своего застенчивого мальчика, который без смущения уже залез ему под боксеры. Оглаживая влажную головку, вырывая стон и тут же слизывая его с чужого рта. — Я скучал по твоему языку, — выдохнул он. — По русскому? — По твоему. Илья ухмыльнулся: — Тогда готовься. У нас много… культурного материала. Где-то на прикроватной тумбочке снова заиграл рингтон. Илья, не отрываясь от поцелуя, дотянулся и выключил. — Завтра поменяем. — На что? — На гимн. — России? — Нашей команды. — пауза. — И без пенисов. Шейн фыркнул. 4 месяца закончились. Сезон начинался. Весна неумолимо приближалась, а значит и лето, которые они несомненно проведут в объятиях друг друга.