Тишина после тебя

‎Под босыми ногами стелилась трава, осыпанная росой. Бродить по чертогу серебряной луны, в котором она провела большую часть жизни, было так привычно, и так ново: одиночество больше не было комфортной изоляцией — оно стало необходимой мерой после... Всего, что случилось. Заземлиться в месте, что было ей домом много лет, привести в порядок мысли, успокоить, в конце концов, ноющую в груди боль. ‎ ‎Поначалу вокруг неё весело носились куухенки, но, не встретив взаимной радости, быстро разлетелись. Песня, льющаяся с губ, приобрела тоскливые ноты, напеваемая по банальной привычке. Лишь бы окончательно не улететь в прострацию, лишь бы не вспоминать неподвижный образ бездыханного тела. Но в оглушающей тишине нахождения наедине с собой не получалось зацепиться за что-то кроме дурных мыслей. Перед закрытыми глазами рисовалась галерея воспоминаний: чаепитие, горящий до утра свет в мастерской, закатанные глаза, отвёртка, уверенно лежащая в руке. Коломбину всегда восхищала её страсть к механизмам. Она думала, что ей самой такая привязанность чужда. Но на деле в ней она просто принимала другую форму: желание «маячить» на периферии, петь под дверью, пить вместе чай, на который её «вообще-то не звали». Но Марионетка, как бы громко ни заявляла о том, что она ей мешает, никогда не прогоняла с концами. Просила отойти, чтоб не заслоняла свет, отводила в кровать во время приступов ночной оперы, позволяла остаться на чай, но никаких проявлений однозначной неприязни к её компании. ‎ ‎Видимо, пошла на пользу непрошенная социализация, ведь та безымянная голубка никогда бы не стала охарактеризовывать все грубости Марионетки, как простое неумение ладить с людьми по-другому. Она принимала это как неизменную данность. А сейчас... Уже поздно что-то менять. ‎ ‎В этом состоянии глубочайшей, несвойственной задумчивости её и нашёл голос Арлекино: ‎ ‎— Здравствуй, — она была одна и стояла в отдалении, не желая рушить стену, за которой Коломбина хотела спрятаться от странно реальных проблем. ‎ ‎— Привет, — тихо и сухо, но всяко лучше, чем молчание. Коломбина только сейчас заметила, что сидит и гладит растущий рядом цветочек. ‎ ‎— Как ты? — знакомый тон Арлекино, предназначенный для детей, которых нельзя с твёрдой почвы спихнуть в карьер жестокой правды. ‎ ‎— Стало слишком тихо, — последнее время они с Марионеткой не слишком часто виделись, но только сейчас Коломбину накрыло острое чувство недостатка. Будто со всеми упрёками и грубостями исчезла значительная часть души. Будто вместо луоннотар она вложила часть себя в ненасытного монстра, который в качестве пищи предпочитал её светлые эмоции и чувства. ‎ ‎— Творческим людям свойственно занимать много пространства. Но когда оно освобождается, ты теряешься, не зная, чем его заполнить. ‎ ‎— В любом случае, уходя, человек оставляет дыру. Но её не заполнить, как ни старайся, — Коломбина тяжело поднялась, срывая невинный цветочек. Она летела в тот самый карьер, питаемая иллюзией спокойствия, прекрасно понимая, зачем Арлекино пришла и зачем тянет время. — Давай ближе к делу. ‎ ‎— Сандроне просила отправить её останки в Фонтейн. Там знают, что с ними делать, — она сама не любила оттягивать неизбежное, но ничего не могла поделать со своей бесконечной заботой. — Я думаю, ты хотела бы с ней попрощаться. ‎ ‎Коломбина молчала долго, но Арлекино не уходила — ждала. Бывшая предвестница, нынешняя Богиня Трёх Лун сейчас вновь напоминала потерявшуюся девочку, которая снова провалилась куда-то ниже реальности. Падая, она пролетала мимо воспоминания о том, как держала Марионетку на руках. Радость от «победы» над Доктором умерла, не успев родиться: в груди остались только нервное отрицание и отвратительная безысходность. ‎ ‎Сгорбившись над цветком, она медленно обрывала с него лепестки. Это стало своеобразным таймером, потому как пятый лепесток коснулся земли, она опустила руки и еле слышно произнесла: ‎ ‎— Я не готова, — до ушей долетел удивлённый вздох Арлекино, а Коломбина продолжила, — но я не прощу себе, если этого не сделаю. ‎ ‎Она уже видела, что жизни в Марионетке не осталось, так что людские байки о "запомнить человека живым" здесь не имели веса. ‎ ‎*** ‎ ‎В Экспериментальном бюро ничего не изменилось, лишь порушилось в каких-то местах и опустело. Тишина снова ощущалась слишком явной, будто само окружение скорбило по тому, кто героически отдал себя в жертву. Арлекино вела её по знакомым коридорам, но такими они были только из-за того, что все выглядели одинаково. Цокот каблуков о железный пол шилом врезался в уши, заставляя Коломбину морщиться. Арлекино больше не пыталась с ней заговорить: видимо, у самой слов не осталось. А ведь ей ещё придётся разгребать весь этот бардак, откладывая скорбь подальше в угоду работе. Коломбина мысленно ей посочувствовала и поёжилась: от ледяного, кованого пола было очень зябко. Но в Снежной было в разы холоднее. Когда она только вступила в Фатуи, ей выдали уютную шубу. Такая была у всех предвестников. Такая была у Сандроне. Интересно, ей было холодно в Снежной? А ей было больно, когда Доктор вонзил остриё ей в живот? ‎ ‎Коломбину передёрнуло от того, куда свернула её тропинка размышлений. И так было последние сутки: на что бы она ни отвлекалась, о чём бы ни думала, — всегда находила торчащую ниточку, ведущую к Сандроне. ‎ ‎Арлекино остановилась перед дверью. Но застопорило её явно что-то большее, чем кусок бездушного металла. Она украдкой взглянула на Коломбину, и, ожидаемо найдя в ней пустую отстранённость, открыла дверь. Прошла внутрь, но не услышала следующих за собой шагов. Коломбина стояла на том же месте, не двигаясь, лишь губы искривились и задрожали руки: она не чувствовала жизни. Знала, что не должна была и ожидала этого, но её впервые так пугало отсутствие чего-то. Арлекино просевшим голосом её позвала: ‎ ‎— Всё хорошо, я буду рядом... ‎ ‎— Нет, — твёрдым полушёпотом прозвучала просьба. — Я сама. ‎ ‎Арлекино скупо кивнула и удалилась, оставляя Коломбину одну. У той ноги налились свинцом, горло заслонил плотный ком, глаза защипало. Медленными шагами она пересекла порог комнаты. Дверь за ней закрылась. ‎ ‎Кажется, это был чей-то просторный кабинет. Там стоял диван, большой письменный стол и малюсенькая кухонька. На стене, за слоями бесконечных листов скрывалась пробковая доска, на которую падал лунный свет из окна. От стен исходило что-то знакомое. Коломбина точно когда-то была здесь. Её вдруг прошибло током: это был кабинет Сандроне. Её чертежи, её чайник, её рабочий стол. Трясущимися руками она стянула с глаз кружево, чтобы увидеть на этом самом столе замершую в статичной позе Марионетку. Тело парализовало болью, но она не могла уйти или хотя бы отвести взгляд. По щеке скатилась слеза. ‎ ‎Она попробовала сделать шаг, затем ещё один. Через силу преодолевая оставшееся расстояние, оказалась рядом с Сандроне. Взгляд упёрся в неподвижное кукольное лицо, которое раньше постоянно взрывалось эмоциями, ладони нашли шарнирную руку и сжали. Но когда Коломбина увидела рядом с ней заводной ключ, что теперь никогда не будет идти, всё-таки не смогла выдержать такого давления на собственное отрицание. Ноги подкосились и она упала, не отпуская руки, которую прижимала к лицу. Ёё захватила тихая истерика: воздух вырывался хрипами, ведь рёбра слишком сильно сдавили лёгкие, картинку перед глазами размыли слёзы, челюсть свело от напряжения. Комната стала тошнотворно душной, конечности похолодели. ‎ ‎— Знаешь, — зачем-то начала она вслух, заикаясь, — я ведь так часто пропускала мимо ушей то, что ты мне говорила. Сейчас бы я всё отдала за то, чтобы ты мне ответила. ‎ ‎Она так сожалела. Обо всём: что не ценила, что не слушала, что не успела. Почему сила Трёх Лун способна на всё, но не на воскрешение любимого человека? Почему куувяки не могла найти малейшего отклика, чтобы подарить жалкую надежду на то, что ещё не всё кончено? Тело ‎сотрясли всхлипы, руки отпустили мёртвую ладонь, чтобы размазать по лицу слёзы. ‎ ‎Тремор отпустил, стоило спустить эмоции, накрывшие лавиной. На смену ему пришло искусственное безразличие, ведь выбираться из-под снежных завалов нужно с холодной головой. Коломбина поднялась, опираясь на стол, послуживший последней постелью Сандроне. И почему они не смогли положить её на перину? Так было бы куда символичнее и этичнее. Но вопросы этики фатуи интересовали редко, а ростки символизма, пожалуй, жили только в Коломбине. ‎ ‎— Ты же не против, если я залезу в тот шкафчик? Содержимое тебе теперь не нужно, — лунный взгляд упёрся в скромный гарнитур. ‎ ‎Она была здесь, а потому знала, где лежат запасы чая на годы вперёд. Или на неделю: зависит от насущных проблем. Чайник пригрелся на плите, две идентичные чашки встали рядом. Коломбина смутно помнила историю этого сервиза, но подаривший его был для Сандроне очень важен, раз он до сих пор лежит в целости и сохранности. А что будет со всем этим добром теперь? Нужно будет узнать у Арлекино. Вдруг ей перепадёт часть такого богатого — на количество сортов чая — наследства. Или один из симпатичных сервизов. Коломбина бы спрятала его за самым дальним камнем, чтобы на глаза не попадался, но нахождение рядом частички души Сандроне точно бы грело её собственную. ‎ ‎В одной чашке запарились листья, ярко отдающие ягодами, в другой — простой травой. Коломбина никогда не любила чаи с добавками: они всегда казались ей перенасыщенными настолько, что редкий раз за ними угадывался вкус самого чая, а не какого-нибудь приторного закатника. С Сандроне было наоборот — ей, как человеку с тонким чувством вкуса, нравилось угадывать и расставлять ноты от приглушённых, еле заметных, до основных и самых звонких. В обеих чашках растаяло по ложке сахара. ‎ ‎— Было бы здорово, расскажи ты мне, где лежит твоя книга рецептов, — Коломбина ногой отодвинула стул, усаживаясь на него. — Мне будет не хватать твоей стряпни. ‎ ‎Чашку, от которой, кажется, на всё бюро несло забродившими ягодами, она поставила под боком у Сандроне. Её рука так и осталась свисать со стола, и Коломбина уложила её обратно на живот. ‎ ‎— Разве ты не должна пить машинное масло? — от глупого вопроса на лицо налезла улыбка. Она ради шутки уже спрашивала её об этом, но юмор у них довольно сильно разнится. ‎ ‎Всё это казалось таким сюрреалистичным: то, как резко сменились эмоции, как пах чай, как она общалась, будто и не было капли крови, вытекающей из уголка губ. Выплакаться она успела в тот же миг, как впервые увидела сквозную дыру в животе. На эту встречу она шла с уверенностью, что плакать не будет, но, видимо, даже богини не всегда способны держать себя в руках. Что уж говорить о Коломбине, которая богиней-то себя и не считает. ‎ ‎Подобные чувства толкались в груди после смерти Синьоры. В первые секунды были шок и отрицание. Но на церемонии прощания их сковало льдом спокойствия. Было больно, было сложно. Но попрощаться она должна была достойно. Чтобы не обременять их под конец своими чувствами. ‎ ‎— Увы, мне нечего рассказать тебе. Ты всегда делала это за меня, — язык ощутил всю крепость чая, по которой Коломбина скучала. — Давно мы вот так не собирались. ‎ ‎«И больше никогда не будем», — довершила она в голове. Поперёк горла снова встал ком, который не получилось проглотить с чаем. Коломбина больше не хотела лить слёзы. Сейчас нужно было прийти к осознанию реальности, чтобы перестать тешить себя иллюзией присутствия и, наконец, проститься. ‎ ‎Отпустить. ‎ ‎Грудь уже знакомо сдавило, глаза защипало. По поверхности мутного напитка пошла рябь от тряски рук, охваченных тремором. Коломбина сделала ещё пару глотков, пытаясь успокоить себя горячими волнами, согревающими озябшее тело. Невидящими глазами она пялилась на чересчур бледные щёки, когда на деле рассматривала отрывки прожитого, где по-кукольному округлое лицо никогда не скупилось на активную мимику: в одном воспоминании мелькал взгляд, искрящийся таким осуждением, на какое была способна только она, и поджатые презрением губы, в другом — сосредоточенно сведённые брови, прищуренные глаза, рука, в которой лежат пассатижи. Третье она застала, когда Сандроне точно так же, как сейчас, лежала в мёртвой неподвижности на своей кровати. Тогда Коломбина не задумывалась о том, что та обязательно проснётся. Как ведь иначе? Теперь же... Она пьёт чай в обречённой уверенности, что нет — не проснётся. ‎ ‎Когда от чашки Сандроне перестал идти пар, Коломбина сделала свой последний глоток, отплёвываясь от назойливых чаинок. Зачем-то расстроилась, увидев, что ягодного чая не уменьшилось ни на каплю. ‎ ‎— Жалко, тебе ведь подобные издевательства над языком нравятся, — она вылила благоухающее безумие, ополоснула обе чашки и вернула их на место. Сандроне не любит бардак. ‎ ‎*** ‎ ‎Когда лунный свет стал теплеть от восходящего солнца, Коломбина поняла, что прошло уже несколько часов, в течение которых она не могла заставить себя уйти. Она несколько раз расчесала русые волосы, поправила ей одежду, выпила ещё пару чашек чая. Кажется, к ней даже заглядывала Арлекино, но этот момент в памяти не отложился. ‎ ‎Сейчас Коломбина стоит прямо напротив стола. В голову приходит идея, которую теперь воплотить нетрудно. Куувяки концентрируется в руках, которые уже через мгновение ощущают мягкость лепестков цветка лунной молитвы. Она аккуратно вкладывает его в безвольные ладони, складывая их на груди. ‎ ‎Красивый и достойный конец. Всей жизни или только этой встречи — она не решила. Но концовки всегда слишком надуманные и однозначные, чтобы в них верить. Коломбина принимает за истину то, что история всегда находит продолжение в душах, ценящих её. И историю Сандроне она будет бережно хранить в осколках сердца. ‎ ‎Она невесомо отводит чёлку в сторону, чтобы коснуться лба лёгким поцелуем. ‎ ‎— Спи крепко, дорогая Сандроне. ‎