Недуг

Эти слёзы мне казались самыми тяжёлыми на свете. В них были все океаны мира. Именно с такой тяжестью они спадали с любимых глаз под всхлипы и разбивались, как любимая кружка. Осколки резали, даже если ты их не касался. Одного взгляда хватало. Земля уходила из-под ног. — Грязный щенок! Как ты смел?! — Так странно, что подобные фразы не ощущались так остро, как раньше. — Позоришь меня!.. Ха, позо-оришь! — Завывал голос сиреной. Мигалок не хватало. Очень хотелось словить эпилептический приступ и слечь, чтобы никогда больше его не слышать. Рука поднималась только выше и падала максимально быстро вниз. Кусок кожи с блестящей остроугольной бляшкой падал на спину, плечи, поясницу, ноги. Падал там, куда роняли, а роняли без цели, поэтому попадал он везде. Особенно неприятна была железка, которая оставляла фиолетово-синие синяки и раны. Каждый удар пытался выбить то, что считалось неправильным, позорным, страшным. Отвратительно, что выбивались только крики и редкие слёзы. Тело не ковёр на верёвке, пыль не выбьешь. А жаль. Прижимаясь щекой к холодным доскам, я мечтал, чтобы однажды этот ремень лишил меня того, что портило всю жизнь, чтобы в миг мама стала самой счастливой, чтобы гордилась своим сыном, чтобы любила его. Стеклянный взгляд был прикован к тени на стене, которая только и делала, что взмахивала ремнём и била. Больно уже не было. Было обидно. *** Шли мы долго. Сугробы и рыхлый снег мешал. Снега выпало много. Я был укутан вязаным шарфом, лицо скрывал натянутый капюшон. Спокойные глаза сверлили сгорбленную спину впереди. Мы шли в полной тишине. Снег хрустел под ногами, как пачки из-под обезболивающего в моих руках. Мать несла что-то непонятное в сумке. Я не спрашивал. Она не разговаривала со мной уже неделю, даже за стол не звала. Я выживал сам и гордился этим. Значит, ещё что-то умею, ещё на что-то горазд! Как только её опечаленные ужаленные злостью глаза касались меня, то я сразу терял всё. До этого мы очень долго ехали, меняя автобусы, как носки. Честно признать, я давно потерялся и полгался лишь на обиженную мать. Она мой единственный родственник. Больше мне не на кого положиться. Мой голос прорезался, когда вдали показались страшные купола, практически чёрные колокола и серые холодные стены: — Это наш перевалочный пункт? Устрашающий. Молчание. Здание приближалось. Я уже мог разглядеть маленьких человечков, похожих на муравьёв. Бедняги работали в такую холодину. Спина матери перекрыла мне вид. Не расстроившись, я повернул голову и принялся разглядывать кривые деревья и снег на ветках, который напоминал мне птиц в клетках. Они ведь тоже хотели петь. Желание пробраться через толщу снега и потрясти деревья, чтобы освободить невольниц, боролось со мной. Я был слабее, сильнее была грозная мама. Забавно, что её тонкая фигура могла причинить мне вред больший, чем я ей. — Мам, куда мы вообще? — Я осторожно наклонил голову и попытался взглянуть на неё. Она не ответила. — Мам, я замёрз для пикника. Мы могли бы поесть дома и всё спокойно обсудить. Ты не замёрзла? — Затем я потянулся рукой и коснулся её плеча. Женщину передо мной, как ошпарило. Она дёрнулась, вся напряглась и практически зарычала. — Молчи! Молчи! Я не буду говорить, п-пока ты такой! Раньше мы иногда выходили на природу и перекусывали там. Она показывала мне всё вокруг и рассказывала обо всём. Каждое дерево имело имя и я их учил, чтобы не показаться невоспитанным для них. Вдруг они обидятся на маму за то, что я с ними не здороваюсь? Этого я боялся. Боялся, что камни набросятся на неё, если я их не поглажу, что деревья забьют её до смерти, если я сорву хоть один лист, что лес спрячет её от меня, если я не съем болгарский перец. Поэтому я ел всё, что она давала на таких пикниках. Я с любопытством рассматривал радость на её мягком лице. Она улыбалась мне. *** Она плакала из-за меня перед напыщенным странным священником. Работа кипела, пока мы не пришли. Все попрятались, когда увидели нас. Я надеялся, что это случилось не из-за меня. — Отец! Я… Я упустила, каюсь! Умоляю, моему мальчику нужна помощь! — Мне хотелось обнять её и увести. Незнакомый мужчина с ровной осанкой, кривыми очками и растрепавшимися волосами, в длинной рясе, смотрел на неё странно. Я различил в его подлых глазах гнусные цели. — Б-без отца рос! Ну, с кем не бывает?.. Дура, сама виновата! — Мне стало дурно, когда она опустилась на колени. Её дрожащие руки хватали изумительную рясу. Она окропляла её своей болью. — Недуг сильный… — Задумчиво протянул мужчина. Я огрызнулся, но шарф скрыл оскал. Его важный вид выводил меня из себя, хотя агрессией я не отличался. — Конечно, Спавн поможет этому дитя. Не горюй. Он просто запутался. Всё поправимо. — Мужская рука аккуратно погладила голову дрожащей женщины. Его уверенность пугала меня. Тогда я ещё не знал, что моим просветлением займётся не придуманный кучкой сумасшедших бог, а именно он — Амарах. От одного упоминания его имени становилось тошно. *** У меня отобрали нормальную одежду, вручили лохмотья, нагрузили работой и, главное, изолировали от матери. Я знал, что набожный Амарах принимал деньги за моё лечение, но условия от этого не менялись. Подъём рано, очень рано. Бежишь трудиться, молиться, затем завтракать и о еде можешь забыть. В обед редко перепадали перекусы. Изнеможенные насельники питались молитвами и надеждами. Только я понимал, кто именно стоит у них всех на горле. Я смотрел на серо-белую массу в деревянной тарелке и забывал про голод, терзающий меня всю ночь. Пальцы натирали деревянную ложку, но погружать её туда я боялся. Голова приподнялась и взгляд встретился с осторожным послушником, который числился здесь, как любимец Амараха. — Тебе… вкусно? — Я спросил тихо, обречённо. — Если не думать, то съесть можно. — Они закинули в рот ещё одну ложку. Мне стало дурно. — Есть надо, иначе ты свалишься без сил и упокоишься. Я округлил глаза и стиснул ложку. Ладонь сама погрузила её в месиво и подтянула ту к лицу. Тонкий молочный запах скручивал меня сильнее, но я держался. Мы сидели на лавках за длинным столом. Вокруг жадно чавкали. Я рассматривал собеседника и вздыхал. — А такое бывало? — Они молча кивнули. Их смоляные волосы были растрёпаны. Локоны констатировали с бледной кожей лица. Портрет напомнил мне треснутый фарфоровый сервиз. Волосы — громадные трещины, скорее даже дыра, а лицо — остаток рисунка на тонкорукой чашке. Я помусолил во рту губу. — Я Азур. — Я знаю. Отец Амарах сказал. — А ты? Новый знакомый округлил глаза и покосился на меня. Они были в замешательстве, а я в не меньшем. Ложка каши с мыльным послевкусием немного отрезвила. Я ждал ответа, которого не последовало. Собеседник долго думал, затем быстро доел и поднялся из-за стола. Меня не выпустили, пока миска моя не опустела, но к тому моменту интересный человек потерялся в толпе молящихся и мне пришлось к ним присоединиться. *** Мы подружились. Я рассказывал им о внешнем мире и доносил, что это место настоящее дно. Они слушали и кивали. Иногда мне приходилось рисовать, чтобы объяснить тот или иной предмет. Они забирали рисунки с подписями и хранили их у себя. Мы прятались в холодных стенах, садились очень близко друг к другу, от чего я часто смущался. Я решил, что буду звать их Ту Таймом, ведь имени им не давали. Амарах только и кличел их самым лучшим учеником или самым послушным, своей гордостью и божьим просветлением. Только я звал их по имени. Им это начинало нравиться. Мы боролись с их отстранённым образом жизни, знакомились с другими насельниками, и при знакомстве Ту Тайм назывались тем именем, которое я им дал. Мы засыпали вместе, перешёптываясь до самого рассвета обо всём на свете. Убирали снег вокруг храма, перебрасываясь снежками, читали вместе книги. Это место начинало мне казаться не таким уж плохим. Точнее, его положение спасали Ту Тайм, с мыслями о которых я больше не мог жить. Так прошёл целый год глупых наставлений. Перед Амарахом мы строили незнакомцев или делали вид, что Ту Тайм меня поучали. В перерывах от труда мы сбегали к реке, бродили по лесу, изучали храм. Нам было хорошо. До знакомства я не видел улыбки на лице самого прилежного ученика, теперь она не слетала с него. Я был счастлив. Казалось, уже ничто не испортит эту жизнь. Мы вырастем, соберём вещи, Амарах отпустит нас и шумные города засосут наши тихие души. Я буду всегда рядом с ними, придерживая за руку, поддерживая во всём, засыпая на соседней половине постели. Я мечтал о том, что буду забирать их с работы, мы будет недолго гулять около дома, много смеяться, дома — принимать вместе ванну, заботиться друг о друге. Я бы готовил для них. Мы бы смотрели фильмы на одном диване, прижимаясь так сильно, будто пытаясь стать одним целым. Засыпали бы на том же диване, не досмотрев фильм. Ночь укрывала бы нас собой, как плотным покрывалом, дом спасал бы от холода, а мы бы мирно спали. *** — Иу. Что они делают? — Они скривились, но с пылающим любопытством продолжали бегать по тексту. Я оторвался от своей книги и покосился в их, которая покоилась на тонких руках. — Ты о чём? — Я смотрел и долго не мог понять, что именно смутило Ту Тайма. Буквы сплетались в слова, а слова оживляли картинку в голове. Мы тихо сидели на холодном полу, подложив какие-то книжки под задницы. Наши спины подпирали каменную стену, над нами возвышалось огромное окно. Я мог встать на подоконник и не дотянуться до верха деревянной рамы, хотя ростом перегонял всех в храме. Две пары ног, спрятанных под коричневой тканью накидок, которые позволяли сохранять капли тепла, были согнуты в коленях и подтянуты к телу. Мы сидели прямо напротив тяжёлой двери. Наконец я нашёл абзац, в котором двое возлюбленных отчаянно целуются, как будто осознавая, что это их последний поцелуй. Именно он смутил юного читателя. Эта книга досталась нам от странствующего торговца, проходившего в соседней деревне. Я сразу понял, что это роман и явно не на уровне обычных поцелуев. Сейчас мне было слегка неловко от того, что я не задумался о Ту Тайме, которые этого предполагать не могли. — А. Ну… это выражение любви. Все парочки так делают. — Разве это приятно?.. — Они сжали книжку сильнее и подняли голову. Мы встретились взглядами. Я пожал плечами. — Конечно. Не все любят подобное, но этим действием можно многое сказать. — И что же? Я разглядывал встрёпанную смоляную чёлку и детское непонимание на фарфоровом лице. Моя ладонь медленно скользнула по их бедру, остановилась на коленке, слегка надавив на неё пальцами, чтобы отвлечь собеседника и разгрузить бедную голову. Когда я наклонился ближе, Ту Тайм не отодвинулись. Тогда я подобрался максимально близко. Между нами оставалась пара сантиметров. Я ловил их дыхание и наслаждался, хотя сердце хотело выпрыгнуть из груди. Голова начинала кружиться от волнения. — Например, что я тебя люблю. — Смелый шёпот слетел с губ. Я поддался вперёд и прижался к чужим губам. Мягко, приятно. Они у Ту Тайма тонкие, сладкие. Я напирал. Мне сносило крышу от такого интимного жеста. В животе роились бабочки. Я забыл, как дышать, когда Ту Тайм ответили на поцелуй и тоже приблизились. Носы тёрлись друг о дружку, лица заливались краской. Я отлип, чтобы прильнуть вновь. С чмоком, осторожным трением. Ту Тайм оторвались первыми. Я улыбался, пока не различил панический страх во взгляде напротив. Голова повернулась к двери, которая была распахнута. На пол упал роман, подаривший первый поцелуй. В дверном проёме стоял Амарах. Свет из коридора заливал его фигуру и мне показалось, что я умер от счастья, а это — ангел, пришедший за мной. Но ангелы так не поступают. Не кричат, не зовут насельников, чтобы те жёстко и неаккуратно тебя скрутили. Пол обжёг мою щёку холодом. Я всё ещё находился в какой-то прострации. В состояние меня привёл дрожащий голос Ту Тайма, умоляющий Амараха успокоиться и дать объясниться. Голос на грани плача пробивал мою грудь как стрелы. Мне нужно было подняться и успокоить их, чтобы быть уверенным в том, что я останусь жив. Навалившиеся на меня туши не давали мне подняться. Как странно, мы были слишком вежливыми с ними, чтобы они сейчас так с нами обращались по приказу эгоистичного мерзавца, зажимавшего булку хлеба. Я слышал, как острые коленки Ту Тайма застучали по полу, я видел их тень. Звонкая пощёчина, с которой они рухнули на пол, пригвоздила меня. Я разбушевался, раскричался. Он никогда не имел права так поступать со всеми ними! Особенно с Ту Таймом! Не удивительно, что они с огромным трудом меня вытащили и затолкали в подвал. На сыром ледяном полу мне стянули руки. Верёвка быстро натёрла. Ноги постигла та же участь. Я катался по полу и огрызался, угрожая Амараху. Тот без страха подошёл ко мне заткнул сильным пинком, который пришёлся на челюсть. Теперь я выл и тяжело дышал. Мне нужно было наверх, к Ту Тайму, чтобы успокоить их и защитить от всего мира. Я не мог. — Прогнившая душа. Мы приняли тебя под крышу, дали еду и воду. Спавн благословил тебя, дал возможность излечиться. — Голос Амараха, как пенопласт по стеклу, разлетался от стен и мутил меня. В комнате стояли те, кто принёс меня сюда и помог связать. Амарах читал эти речи, чтобы запугать. Страх обнимал только посторонних. — Ты принялся рассеивать отраву, губить юных. Тебя невозможно простить. *** Я не видел солнечный свет очень давно. Прошла неделя? Месяц? Я привык к холоду. Остатки одежды спасали. Кормили раз в день огрызками, только чтобы я не испустил дух. Амарах отыгрывался на мне, как мог. Я перестал огрызаться и нарываться уже на следующий день. Тело ныло. На коже цвели фиолетовые синяки. Мне читали молитвы, пытаясь излечить. Меня тошнило. Перед глазами вырастал образ опечаленной матери. Я столько раз раскаивался перед ней. Мне было ужасно жаль, что я её расстроил, огорчил, испортил ей жизнь. Единственный сын, любимое чадо! Больной, как она выражалась. Неправильный. К сожалению, другого ей не дали. *** С другой стороны двери зазвенела цепь: кто-то снимал замок, чтобы войти. Я перекатился на другой бок и покосился на дверь в полутьме. Вокруг было всё также сыро и холодно. Мои движения выдавали состояние на грани жизни и смерти. Я был безумно голоден и хотел пить. В прошлый раз я соглашался со всем, что говорил Амарах и даже раскаялся в содеянном, будто намеренно убил младенца. Всё, чтобы побыстрее оказаться наверху. Он, на удивление, очень быстро покинул меня и не посещал уже пару дней. Дверь распахнулась. Невысокая тень быстро прошмыгнула внутрь, прижимая к груди очередную книгу с молитвами и что-то ещё. Я не сразу понял, кто именно зашёл. Амарах не мог потерять сантиметров десять-пятнадцать от роста. Не за два дня. Фигура зажгла лучину и повесила её на стену. Глаза сжались от света и с трудом разлепились. Ко мне внезапно пришло озарение. Я зашевелился, словно червь. Зашумел и попытался подползти, но не вышло. Ту Тайм холодной подошвой, хотя я уже не различал разницы в температуре, пригвоздили меня к полу. Я вскинул голову. Ломкие локоны раскинулись по каменной плитке. Чёлка испортила вид. Я не смог хорошо разглядеть их. — Кх-ха… — Голосовые связки забыли о том, что они ещё что-то умеют. Я прокашлялся, словно чахоточный, чтобы выдавить из себя слова. — Т-Ту Тайм! Ты в порядке? Он не обижал тебя? М-мы уходим? Н-ну же, развяжи меня. — Губы растянулись в улыбке. Я был счастлив. Однако состояние как рукой сняло. Ту Тайм не ответили мне, а отвернулись к столику, на котором лежал молитвенник. Он раскрылся где-то над потолком, заслонив мне свет. Круглый шипастый символ, который слегка поблёскивал на твёрдой крышке, начал душить меня. Эти шипы точно впились мне в сердце. Я чувствовал себя упавшим в розовый или ежевичный куст. Ту Тайм принялись читать очередную молитву, которую я знал уже наизусть. Я лежал навзничь. Моя голая грудь плавно вздымалась. Глаза не отрывались от возвышающейся фигуры. Когда молитва была окончена, Ту Тайм склонились надо мной и молчали, проговаривая продолжение про себя. Я хотел протянуть руки, обхватить их лицо и притянуть к себе, чтобы сцеловать грязные мерзкие мольбы. Они бы впитались в мою душу, будто вода в губку. Верёвка не позволила мне осуществить желаемое. Я наблюдал за тем, как Ту Тайм ходили от меня к столу и обратно. Они возились со свечами. Тонкие вырезанные фаланги бережно обращались с восковыми свечами, вот, что они принесли с собой. Сбоку от лица уселся увесистый подсвечник с толстой свечой. Ту Тайм откинули полы плаща в стороны, опустились на колени около моего бока и, сжав в ладонях длинную толще маленькой свечку, вновь начали молиться. Они зачитывали похожие тексты на протяжении пары минут. Всё это по их лицу скатывались мягкие лучи скудного здешнего освещения. Глаза были закрыты. Только ресницы вздрагивали от желания взглянуть. По окончанию молитвы, фарфоровая ладонь перехватила свечу пальцами и осторожно подожгла от той, что возвышалась около моего лица. Молитва началась заново. Их холодная рука отбросила ошмётки, в которые я был одет, в стороны и погладила голую грудь с животом. Именно туда начал капать горячий воск. От контраста температур меня выгнуло. Это было приятно больно. С губ слетело кряхтение и мычание. Странно, что кровь начала обильно уходить вниз. Живот приятно тянуло. Так не должно было быть. Ту Тайм читали об очищении души, о полном исцелении. Просьбы были такими пустыми. Я дрожал от блаженства. Именно их рука должна была пытать меня в очередной раз. Всё обернулось приятной прелюдией. Мне было стыдно, но больше восхитительно. Капли обрушались резко, неожиданно. Они облепили мою грудь и живот. Вскоре от толстых стен, сохраняющих холод, отлетали мои стоны. Хотелось, чтобы воск спустился на бёдра. Казалось, что там будет слаще всего. Я не сразу заметил, что рука надо мной задрожала. Она с трудом удерживала вторую свечу, а их там целая связка! Её я заприметил не сразу. Она спряталась под тканью плаща, но всё это время лежала под бедром Ту Тайма. Капли становились больше, горячее, потому что свечу наклоняли опускали к голой коже. Меня прошибло, когда воск заляпал сосок. Бусину быстро покрыло податливым слоем, но под ним всё мягко обжигало. Я не сдержался и простонал, попытавшись перевернуться на бок. Ту Тайм вернули меня в прежнее положение. — М-много ещё?.. — Выдохнул я и с прищуром от света покосился на них. Самый послушный и прилежный ученик дрожал, скорее всего, от возбуждения! Они продолжали читать молитву, сбиваясь уже в шестой раз. Их кадык нервно дёргался. Ногти царапали восковую палочку в руке. — Отец Амарах запретил мне разговаривать с тобой. — Объявили они и немного сгорбились. Огарки собирались кучкой около связки. Я не мог разглядеть всю картину и пересчитать их, чтобы предположить, сколько мне ещё вертеться от наслаждения. Я напоминал самому себе озабоченного демона. Какого-нибудь инкуба. Мне нужно было высосать всю энергию из милого послушника. — Ещё две. Я думаю, хватит. — Тихо ответили Ту Тайм, виновато взглянув на меня. В ответ они получили кивок. — Он ничего тебе не делал? — Я крупно вздрогнул от ещё одной капли. — Нет. — Ту Тайм вздохнули, прикрыв глаза. — Он был зол только на тебя. Стало теплее. Мне сильно хотелось приласкать их. Прижать к себе и мягко нежно целовать. Положение не позволяло. К концу процесса я тяжело дышал. В причинном месте всё стояло колом и ныло невозможно. Торс сводило под коркой. Оценить её прочность я не мог. Застывший воск блестел в остатках лучины. Ту Тайм осторожно прибирались на полу. Огарки плотно завязали тонкой верёвкой. Молитвенник захлопнулся. Лучина догорала. Ту Тайм быстро сели обратно на холодный пол и принялись осторожно снимать воск. Это было уже не так приятно. — Тебя скоро выпустят. Нам нельзя показываться рядом. Отец… — Ту Тайм соскобли ноготком корочку с соска, задев бусину. Я проглотил мычание. — Отец Амарах убьёт тебя, если заподозрит. Такой поворот событий я себе смутно представлял. Совершить грех ради любимого ученика? Слишком громкое заявление. Я не испугался. Губы растянулись. Ту Тайм озадаченно покосились и остановились. — Надеюсь, ты позволишь мне сделать это первым? В тот момент я чувствовал себя отважным героем, настоящим рыцарем, готовым спасти свою принцессу. Ту Тайм тихо усмехнулись. Они не успели ответить. Лучина погасла. Мы погрузились в темноту. Это означало, что им пора. Теперь я не боялся оставаться здесь. Можно было потерпеть. Ту Тайм зашуршали. На мои губы упали их мягкие. Поцелуй вышел коротким, но таким же сладким. — Я тебя тоже.