Ты не такая

Ты не такая, ты не такая, как все Особенная и с красотою в душе.                                - Валентин Стрыкало «ты не такая» - Сколько ты его хранишь? Самым логичным ответом было бы назвать примерное время, когда этот магнитофон был куплен. Или, когда домовладелец впервые его увидел, потому что принадлежал он его родителям, сам же мужчина им никогда не пользовался. Может, включали на застольях, но точно не по его инициативе. Оставив дробовик висеть на ремешке, приваленным к спинке стула, протагонист вертел в руках пару кассет образца эдак 2010 года. В обычной гостиной комнате нестерпимо смрадило трупами, разбирать на креслах или кровати было бы неудобно, поэтому для разбора найденного в подвале магнитофона корячился кухонный стол и два мужчины, что даже близко механиками не являлись. - Я сам в ахуе, - заверил Есенина домовладелец сомнительным после тщательно обсмакованного диалогами спиртного. Второй сидел, сгорбившись в похожем состоянии. Диалоги о политике и литературе прервались спонтанным, но настойчивым желанием спуститься в подвал за… за чем блять они туда полезли… Мусорные мешки? Да нет, они лежат в первом ящике с тех пор, как в дом начало приходить с десяток разнородных до невозможности людей. После осознания, что задний двор сможет стать гражданским кладбищем или братской могилой далеко их убирать не приходилось. Просто кого-то очень заинтересовал вопрос «о консервированных огурцах» и явное желание закусить хотя бы какой-то относительно нормальной едой. А там и пошло обсуждение, поиск немутной банки в ящиках и наконец нахождение выведенного из строя магнитофона, который побитым не выглядел, а также картонная коробка кассет. И если с последним еще знали, как работать: скрутить, до щелка и поехал, то неработающее устройство вызвало уйму затруднений. Поэтому, на протяжении минут тридцати с регулярно=перемеными «дай посмотрю» устройство пытались починить, но без высшего образования или хотя бы трезвого ума это было невозможно. - Дим, там кто-то стучится, - на пороге кухни зазвучал прелестный голосок, что заставил оставшиеся в домовладельце способности мыслить напрячься, выпрямляя спину, с важным видом обернуться. Кто еще мог стоять у дверного косяка, как не она? В русском языке много красивых слов, но описать её одним было просто невозможно. Чарующая, видимо, было самым подходящим. Она обнимала и без того душными ночами, очаровывала мягкими поцелуями и готова была выслушать все хаотичное бурное движение в груди домовладельца. Если бы люди выбирали, в кого им истинно влюбиться, Дима бы явно выбрал её. Она была хорошим человеком, прекрасным другом, но не той, с кем душевно хотелось быть ближе. Такой человек у него тоже имелся: читавший стихи и распивавший с ним на пару. - Иду, - накидывая на плечо дробовик, Дмитрий скосил глаза на женщину. – Эмилия? - Даже так? – улыбнулась Соблазнительница краем губ, заводя прядь волос за уши. – Красивое, но нет. Это была такая игра. Девушка просто пыталась отыграть свое эго, либидо, называйте как угодно, и устроила бедному Дмитрию игру «угадай её имя». Один день – три попытки. Израсходована была роковая третья. Новый, блять, вид проверок «гадание». Даже бабка, некогда сидевшая на кухне с 50 зубами, тасовавшая карты таро и то от таких испытаний судьбы отказалась бы, потому что это больше походило на пытки. Она стояла перед дверью и выглядела так, как будто могла завалиться на неё прямо сейчас. Озябшие, исхудавшие руки свисали с её плеч, словно там сидел известный в сталкерском фольклоре «дьявол хранитель». Домовладелец видел много трупов, но это было для него отдельным испытанием. Труп, висящий на спине, забрал себе всё внимание, тянулся отвисшей, почерневшей тушей к шеке девушки, словно пытаясь её поцеловать. А она крепко, насколько было возможно, держала его. Ноги её неприязненно шаркали по полу, пока та не опустилась на пол в ванной комнате и не заплакала, крепко затворив дверь. - Я пройду? – вопрос был скорее риторическим. Роскошная «чарующая» стояла в дверном проеме, обнимая дверной проем, словно тому тоже нужна была любовная лирика. Овдовевшая лишь скосила её неприязненным, изнеможденным взглядом. Она была не в праве её прогонять: она тоже жительница дома, но в горле саднило желание истерически попросить Соблазнительницу покинуть это место как можно скорее. С порога та уже начала раздражать. Слишком яркая, откровенная, имеющая другой разум и стиль жизни. Она была из тех людей, кто торчал в кровати, не надеясь на продолжение вечера и спустя три года, ей нужен был мимолетный роман, страстные поцелуи и обнажение в ванной. - Мне какое дело, - отстраненно шикнула девушка, сидевшая у ледяного гроба для своего покойника. Голос у неё был из тех, что принято называть мертвыми: глухой, хрипящий, сорванный, уставший. Вдова согнулась, лицом окунувшись в колени, словно утопая. Тонкой рукой с накрашенными ногтями ей была протянута подожженная сигарета. Вторая была зажата между пухлыми губами. И когда она умудрилась их достать? - Я не буду, - снова шикнула вдова, отворачивая голову от дыма, что враждебно жег глаза. Что бы ей получить эффект красных глаз курево было не нужно. - Поговори со мной, - улыбнулась та, опускаясь рядом. – Он не хочет, что бы ты была одна. Он не хочет. Словно он, мертвец, он живой. Словно еще есть какая-то мнимая надежда на спасения, говорящая его словами. Он играл ей на гитаре и голос Соблазнительницы был до тряски певчим, родным. - Если порог этого дома переступит КЧС, - наконец вдова приняла сигарету, поняв, что сопротивление бесполезно, - Я их блять лично утоплю. Они лишили меня всего, что у меня было. - Себя? - Его, - произнесла синеволосая уже презрительно, оборачиваясь на девушку, голос, который резко стал печальным и томным. – Он для меня всё. - Но ведь ты всё еще жива. Не лишай себя этой возможности, пока тебе есть за что бороться, - рыжая явно издевается. Нагло, водя наждачной бумагой по коже произносит слова, которые только что было разорваны, которые невозможны. Правдивы ли они? - Мне незачем жить. - Но ты жива, дорогая, - ладонь с алым маникюром опускается на плечо, натыкаясь на мгновенное его вздергивание, но поглаживания мягкие, спокойные, заставляют распадаться в руках. – Если ты нашла в себе силы идти, то ты хочешь жить. Ради него, ради того, чего вы вместе хотели, но воплощать это тебе увы одной. Так они и разговорились. Первое время пришедшая этой ночью всё яростнее и матернее твердила, почему Соблазнительнице стоит пойти в пизду, желательно подальше от неё, ведь если хватило сил дотащить нехилый трупак через всё поле, то ударить силы найдутся, но во втором часу уже рассказывала историю про гитару, про её избранника. Про музыку в ушах, что играла с того самого дня, как любимый выучил для неё одну единственную песню.  - Они магнитофон сегодня нашли, - рыжие кудри растекались по плечам от неконтролируемых движений головой, веснушки звездами осыпались. Природная катастрофа перед вдовой: вулкан, с алыми потоками вместо волос, апокалипсис, что накрепко засел в её речах, звезды, что созвездиями покрывали лицо, цунами, голос манящий, уповающе-топящий, способный затушить любой пожар в душе и всё в лице одной чудесной девушки. Имя само пришло к губам, может, Соблазнительница его уже и произносила. – Меня папа учил, как с ним справляться. Говорил, что на дискотеках меня на руках носить будут. - Тань, я… - Угадано, - улыбнулась Таня, поднимаясь на ноги, желая утянуть за собой и бесконечный шторм, ураган в виде девушки с мертвецом наперевес. -  Тебя как зовут? - Елена. - Спи, Елена. Я зайду за тобой. Абсурд. Ебаный абсурд. Этот дом точно должен скоро взлететь на воздух, быть сожжен, взорван, все жильцы встанут по стенке и примут ударные очереди армейских автоматов раньше, чем в дом успеет вломиться поехавший на всю голову бледный маньяк. Но пока пара босых ног, вторая – в незамысловатых кедах кружат по кухне, обжимая друг друга под ритмичные мотивы. Неумолимые потоки песни, пусть и качество изрядно хромает, ласкает лучше солнечных лучшей. Мотив слишком легкий. Слишком въедливый, слишком запоминающийся, как запах духов рыжеволосой, как её профиль, веснушки на лице и кнопа рыжих волос. Напротив: уместный образ печальной девушки.  Смерти, апокалипсис, но она расслаблена. Хоть плечи и дрожат, тело неспешно двигается, позволяя себя закружить. Мелодия течет так размеренно, так плавно, повисает в воздухе новым кислородом. Лена ощущает себя настолько расслабленной, что начинает корить себя за это. Это нечто неправильное, запрещенное здесь и сейчас чувство счастья и эмоциональной сытости, но оно накрывает тебя с головой. Они танцуют под теплое журчание песни, вместе, двигаясь нелепо и неправильно, явно не на балу, но обе счастливые до упадка и невозможности. Одна танцевала только на свадьбе, другая – на школьных дискотеках. Но это не мешает сплестись воедино, это абсолютно неважно, если просто отпустить себя, позволяя телу совершать что-то среднее между вальсом и современным стилем. Они не чувствуют скованности, неуверенности или стыда. Некому смотреть на их счастье, некому поймать их как школьниц, что целовались на лестничной клетке. Их плечи соприкасаются, приходится тесниться между столом, холодильником и непривычного для одной ощущения чужого тела рядом. Полюбить кого-то сейчас – самый верный способ самоубийства. Но они все явно суицидники. Влюбленные безумцы. Чужие ребра. Близкие губы. - особенная. И с красотою в душе. И плевать, что песня не про любовь. - Кто из нас его починил вчера? Домовладелец получает точно такой же ответ, каким вначале ответил сам. - Господь Бог.