endless
8 февраля 2026 г., 14:37
Вокруг стоял многоязычный, громкий и восторженный шум. Воздух в огромном, стеклянном куполе главного зала Дендрария был влажным и густым, пропитанным ароматом множества тропических цветов, который смешивался с нотами человеческих духов и их надежд. Надежды в этом месте были почти осязаемы. Яркий солнечный свет, преломленный через разноцветные витражи, рассыпался по толпе цветными пятнами — алыми, изумрудными и сапфировыми, скользя по взволнованным лицам и задерживаясь на ожидающих, лаская сцепленные пальцы, цепляясь за костюмы и нарядные платья.
Феликс прижался спиной к прохладной стене из полированного камня, ища в ней опору в этом бурлящем эмоциями помещении, наблюдая за всем происходящим с лёгким чувством отстраненности. Он слегка дрожал, но списывал это на воздействие духоты. Он был здесь почти случайно. Командировка в этом городе затянулась, все достопримечательности были изучены, а отель уже стал похожим на клетку. И вот коллега в последний момент вручил ему пригласительный билет со словами: «Сходи, развейся. Зрелище, говорят, нереальное. Ты же у нас романтик». Феликс не считал себя явным романтиком, скорее реалистом-мечтателем — он боялся поверить в сказку, чтобы не порезаться об осколки внезапно нагрянувшей действительности. Но билет был бесплатным, а день — свободным.
Поэтому теперь он скользил взглядом по собравшейся вокруг толпе: одни стояли, тесно прижавшись друг к другу, составляя почти единый организм, как будто боясь, что их разлучит даже этот воздух, пропитанный волнением или прекрасные дикие цветы; другие, напротив, держали дистанцию, их позы были напряжёнными, взгляды скользили мимо всех, выискивая в толпе кого-то «другого» — более красивого, более подходящего, более… «истинного».
Идея этого места — Дендрария Совпадений — казалась Феликсу одновременно прекрасной и чудовищно не реалистичной. Волшебные бабочки, вершащие судьбы, определяющие любовь одним прикосновением бархатного тельца к коже человека. Поэтично. Звучит фантастически, но очень жестоко.
Взгляд Феликса, скользивший по пространству без какой-либо определённой цели, почти против воли упал на высокую фигуру парня в нескольких метрах от него. Тот тоже стоял особняком, прислонившись к шершавому стволу пальмы, его руки находились в карманах светлых, слегка помятых брюк. Блондин, как и Феликс. Но в отличие от светлых, почти белых волос Феликса, его шевелюра была цвета спелой пшеницы. Он смотрел не на людей, а вверх, на стеклянный свод, за которым плыли облака. Профиль чёткий, скулы высокие, выражение лица задумчивое, несколько отрешённое. Что-то в нём было неуловимо знакомо для Феликса, отчего даже защемило в груди, но он не мог понять что. Возможно, просто такой особенный тип лица.
Вдруг по залу прокатился глухой, мелодичный звон, похожий на хрустальный колокольчик, заставляя смолкнуть все голоса. На мраморной трибуне появился смотритель Дендрария в безупречном белоснежном кителе, на груди которого были вышиты две бабочки.
— Друзья, искатели, влюблённые! — Его голос, усиленный акустикой зала, звучал мягко и властно, он будто обволакивал. — «Час Совпадения» наступает. Для тех кто не знает что это значит, я расскажу: раз в день в определённый час волшебные Бабочки принимаются за свою работу и определяют любовь человека, садясь на губы двум «истинным». Помните: Орхидейные Бабочки не подчиняются воле, не понимают слов и просьб. Они чувствуют перезвон совпадающих душ. Не просите, не умоляйте. Просто будьте сами собой. И пусть то, что произойдёт, станет для вас не приговором, а лишь… новым началом. Волшебством.
Феликс почувствовал, как по спине пробежали колючие мурашки. Внезапно он захотел быть где угодно, только не здесь, захотелось сбежать, вырваться из этой стеклянной ловушки. Слишком интимно вот так публично найти свою «истинную» любовь.
Прозвучал второй перезвон и из скрытых в листве гротов, из-под необычайных лепестков, из чашечек гигантских цветов, со сводов начали появляться Они. Сначала одна, робко и застенчиво показывая себя взглядам, потом другая, третья… Десятки, сотни… Бабочки цвета растопленного молочного шоколада, тёмного янтаря и потускневшего золота. Их крылья, отороченные тончайшей серебристой каймой, казались бархатными, а загадочные узоры из кругов на крыльях казались похожими на драгоценный камень или всевидящие глаза. Бабочки летали не спеша, величаво, будто несли на своих хрупких плечах груз всех человеческих ожиданий.
Толпа замерла. Воздух словно стал ещё гуще. На миг все затаили дыхание.
Бабочки начали свой гипнотический танец. Они кружили над головами, опускались низко, почти касаясь голов, заставляя людей вздрагивать, и вновь взмывали вверх. Порхали между парами, садились на протянутые дрожащие ладони, на напряжённые плечи, и так же легко взлетали, не задерживаясь, оставляя после себя лишь горьковатый привкус надежды «почти». Тишину нарушали лишь сдавленные разочарованные вздохи — «не повезло», или счастливые всхлипы, когда две бабочки-близнеца, словно найдя друг друга в этом хороводе, одновременно опускались на губы мужчины и женщины, и те сливались в поцелуе, всегда — полном слёз и смеха… Феликс наблюдал, заворожённый и слегка оцепеневший. Он видел, как две одинаковые бабочки сели на губы пожилой паре, и они, седые и морщинистые, засмеялись, как дети, отчего бабочки взлетели, пустившись в танец. После мужчина с женщиной поцеловались с нежностью, от которой сжалось сердце. Он видел, как красивая девушка отвернулась от своего кавалера, её лицо исказилось разочарованием и она быстро скрылась в толпе, когда бабочки проигнорировали их обоих. А молодой человек, оставшийся в одиночестве стоять с закрытыми глазами, пустил слезу, бабочка же, покружив, села ему на щеку, будто утешая, а после вспорхнула, продолжая свой танец.
И вдруг Феликс почувствовал. Сначала даже не понял что. Легчайшее дуновение ветра, прикосновение шёлка… что-то мягкое, едва ощутимое, коснулось чувствительной кожи губ. Сердце ёкнуло, пропустив удар. Он открыл глаза, хотя и не помнил, как закрывал их. Прямо перед его лицом, в сантиметре от носа, трепетали бархатистые коричневые крылья. Бабочка. Она села на него. Её усики-антенны тонко вибрировали, будто считывая частоту его души.
В этот миг сердце бешено заколотилось, кровь ударила в виски и загудела в ушах. Это был знак? Но знак чего? Он ведь был здесь один… Феликс оглянулся одними глазами по сторонам, смущённый, и его взгляд наткнулся на того самого блондина у пальмы. Феликс замер.
На губах блондина, таких сдержанных и напряжённых, тоже сидела бабочка. Идентичная его — близнец. И в тот же миг, будто почувствовав невидимую связь, обе бабочки одновременно взмахнули крыльями, вспорхнув на пару сантиметров, а после снова сели на губы двух парней — будто ставя печать, скрепляя невидимый союз.
Наступила секунда абсолютной, оглушающей тишины для Феликса, а потом бабочки вспорхнули и встретились уже в воздухе в танце, сплетясь лапками. Раздался голос смотрителя, звучавший теперь откуда-то сверху, с наблюдательной вышки, громко, чётко и удивительно безэмоционально, разнося слова на нескольких языках:
— Невероятное совпадение! Мужчины-блондины у восточной стены, у пальмы «Слезы Фреи» и у каменной ниши. Пожалуйста, проследуйте в Комнату Знакомства. Поздравляем Вас с обретением истинного!
Все головы будто повернулись в их сторону. Феликс почувствовал, как кровь ударила ему в лицо и земля начала уходить из-под ног. Он видел сотни глаз: удивлённых, острых завистливых, насмешливых, восхищённых. Слышал вздохи женщин: «О боже, они оба такие симпатичные! Вот бы одна бабочка села на меня!» и гулкое бормотание: «Двое мужчин? Но бабочки никогда не ошибаются…».
Блондин у пальмы медленно оттолкнулся от ствола. Его лицо было удивлённым, но не разочарованным. Он посмотрел на Феликса, и в его тёмных глазах читалось то же самое смятение, неловкость и вопрос, что и у Феликса. Они оба, словно в трансе, двинулись навстречу друг другу, ведомые указаниями служителя в белом, который жестом показал им на небольшую дверь в стене, скрытую завесой из лиан.
Дверь закрылась за ними словно по волшебству, и мир кардинально изменился. Гул толпы мгновенно стих, превратившись в далекий тихий шум. Их окружала тишина, нарушаемая лишь убаюкивающим журчанием небольшого фонтанчика в центре помещения. Комната была небольшой, круглой, с прозрачным стеклянным куполом. Мягкий свет лился сквозь него, окрашивая всё в акварельные тона. Воздух здесь был прохладнее, пах не тропической оранжереей, а тонким, холодным ароматом ночных орхидей и влажного камня. Два глубоких кресла из тёмного дерева стояли друг напротив друга, разделённые низким столиком с хрустальным кувшином и двумя бокалами, на которых играли солнечные зайчики.
Они остались одни. Совершенно одни.
Неловкость повисла в воздухе плотнее, чем влага в главном зале, её можно было почти потрогать. Адреналин, всё ещё бурлящий в жилах Феликса, смешался с абсурдностью происходящего и вырвался наружу срывающимся, нервным смехом, который отдался эхом в тихой комнате.
— Ну что ж, — сказал он, разводя руками, чувствуя, как дрожат пальцы. — Вот так сюрприз…
Блондин, всё ещё выглядевший ошеломлённым, медленно выдохнул, и уголки его губ дрогнули, натянулись в неуверенную, но самую настоящую улыбку.
— Да уж, — его голос был ниже, чем ожидал Феликс, с приятной, лёгкой хрипотцой. — В мой сценарий этот пункт явно не входил.
— Я думаю, ни в чей, — Феликс поймал себя на том, что говорит по-английски с лёгким акцентом, и спросил: — Прости, удобно говорить по-английски? Я… Ли Феликс.
— Хван Хёнджин, — представился блондин, кивнув. Его английский был хорош, с почти незаметным корейским акцентом. — Да, удобно. И, судя по всему, теперь мы должны… познакомиться? Согласно протоколу «волшебных» насекомых.
Они неловко медленно опустились в кресла, будто боялись нарушить хрупкое равновесие комнаты. Феликс, всегда полагавшийся на свою общительность, чтобы скрыть нервозность, начал первым.
— Я из Сиднея. Приехал сюда по работе, IT-проект. Меня коллега в последний момент запихнул на эту экскурсию… «Развейся», сказал. Ну, я и развеялся… По полной программе, — Он снова усмехнулся.
Хёнджин слушал, внимательно глядя на него тёмными, невероятно внимательными глазами. Его сдержанность тоже начала таять под этим солнцем по имени «Феликс», уступая место любопытству.
— А я из Сеула. Я… фотограф. Снимаю для журнала о путешествиях. Был в командировке в соседнем городе, закончил раньше срока. Решил остаться на несколько дней, увидел рекламу этого места. Подумал… почему бы не посмотреть на самое знаменитое шоу на земле? Строго в исследовательских целях, конечно же. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по лицу Феликса, задерживаясь на веснушках и пухлых губах. — Кажется, шоу посмотрело на меня в ответ…
— И выбрало тебя на главную роль! — подхватил Феликс. — Вместе со мной… — он снова усмехнулся, — Прости, я всё ещё в шоке. Это так… сюрреалистично. Словно мы в кино, только внутри экрана и не знаем сценария.
— Согласен, — Хёнджин потянулся к кувшину, его движения были плавными, налил воды в оба бокала и протянул один Феликсу. Их бокалы и пальцы едва коснулись, бокалы издали мелодичный звон, а между телами будто пробежал ток, отчего Феликс ещё больше покраснел, а Хёнджин почувствовав это, ещё больше прищурился. — Знаешь, десять минут назад я смотрел на облака и думал, что все эти люди немного сумасшедшие, чтобы доверять свою судьбу чешуекрылым. А теперь… я здесь… С тобой…
— И мы оба блондины! — Приметил Феликс, отпивая воды, чтобы смочить внезапно пересохшее горло. Он всё ещё чувствовал тепло там, где прикоснулись пальцы Хёнджина. — Бабочки что, имеют какой-то тип? Им подавай только светловолосых?
Хёнджин наконец рассмеялся. Звук был тихим, но тёплым. Феликсу даже показалось, что воздух в комнате согрелся.
— Возможно, они приняли нас за два больших новых редких цветка. — Он оглянулся на цветы позади них, — Смотри, мы с тобой с ними почти близнецы.
Стена между ними была окончательно сломана, а за ней обнаружилась комната из тепла и понимания. Неловкость сменилась странной, интимной откровенностью, которую рождала эта абсурдная ситуация. Они говорили о путешествиях, о работе, о том, как странно и необычно ощущать себя внезапно «избранным» перед лицом множества человек. Феликс говорил больше, его речь была более эмоциональной, он жестикулировал, улыбка не сходила с его лица. Хёнджин говорил меньше, но внимательно слушал, его тёмные глаза изучали каждую черту, каждый жест, не отпускали Феликса, будто пытаясь разгадать загадку, которую преподнесли ему бабочки.
— И… что теперь? — спросил наконец Феликс, когда первая волна возбуждения схлынула, смотря прямо в глаза Хёнджину. — Мы выйдем отсюда и объявим себя… чем? Предназначенными друг другу? — Он произнес это с иронией, но в голосе прозвучала и нотка волнения.
Хёнджин откинулся в кресле, положив ногу на ногу, его поза казалась расслабленной, но пальцы слегка постукивали по деревянному подлокотнику, лицо вновь стало серьёзным.
— Я не знаю, во что я верю, Феликс… В магию бабочек? В случайность? Может, они просто почувствовали, что мы оба здесь одни, и решили подшутить и свести два одиночества… — Он помолчал, сканируя Феликса проницательным взглядом. — Но я верю в то, что сейчас вижу и чувствую. И то, что я вижу… мне нравится. Я чувствую… что мне очень приятно. С тобой. Твоё общество согревает. Как солнце.
Феликс почувствовал, как что-то шевельнулось у него внутри и разлилось по телу тёплой волной от таких простых слов.
— Мне тоже, — тихо признался он и его голос немного сорвался. — Ты не похож на сумасшедшего фанатика. И у тебя… удивительные добрые глаза. А ещё… очень приятный голос, такой успокаивающий.
— Спасибо, — Хёнджин улыбнулся, и это преобразило всё его лицо, сделав его моложе и мягче. — У тебя… заразительная улыбка, Феликс. Она заставляет забыть, что нас только что «поженили» насекомые.
Они снова рассмеялись, и на этот раз смех был общим, лёгким, снимающим последние оковы напряжения. Разговор снова потёк легко, как вода в фонтане неподалёку. Феликс узнал, что Хёнджин старше его почти на год, что он любит чёрно-белую фотографию и старые фильмы, ненавидит шумные тусовки и обожает тишину рассвета. Хёнджин слушал истории Феликса о бесконечных IT дедлайнах, его любви к серфингу и детской боязни птиц.
Время в Комнате Знакомств будто шло иначе, было будто густым словно мёд, казалось что они в нём застряли. Но и выбираться из него не хотелось. Неловкость сменилась любопытством, любопытство — острым интересом. Феликс ловил себя на том, что рассматривает губы Хёнджина — те самые, на которые села бабочка. Они выглядели удивительно выразительными: в меру полные, чётко очерченные, с едва заметной ямочкой в центре верхней, они казались мягкими и горячими, и очень хотелось их коснуться. Хотя бы пальцами. Он смотрел и на его руки… У Хёнджина были длинные, изящные пальцы фотографа, с тонкими, но сильными суставами. Феликс вдруг с болезненной чёткостью представил, как эти пальцы переплетаются с его собственными, как они лежат на его запястье, чувствуя пульс, как касаются его щеки…
И именно в этот момент Хёнджин, прервав свою же историю о съёмках в Исландии, посмотрел на него очень серьёзно. Он обвёл влажным языком губы, словно собираясь с духом, и тихо, но очень чётко спросил:
— Феликс… можно я… Могу ли я тебя обнять?
Вопрос повис в воздухе, простой и оголённый: без намёков и подтекстов. Просто просьба об объятии. Как будто Хёнджину не хватало физического подтверждения реальности происходящего, подтверждения того, что человек перед ним — не мираж, нарисованный волшебством и нервами.
Феликс почувствовал, как по его коже пробежали мурашки, как внутри всё сжалось, а после дверь в сердце распахнулась настеж. Он не смог вымолвить ни слова, только кивнул, быстро, с какой-то детской доверчивостью.
Хёнджин поднялся с кресла плавно, как большая кошка, и Феликс последовал его примеру, только он ощущал свои ноги слегка ватными. Они оказались лицом к лицу посреди комнаты, среди безмолвных свидетелей-цветов, под стеклянным куполом-небом. Хёнджин сделал маленький шаг вперёд, его движения были медленными, будто он давал Феликсу время на отступление, последний шанс сказать «нет». Но Феликс не отступил. Он сделал встречный шаг, сократив и без того крошечную дистанцию до нуля. Они оба протянули руки и обнялись.
Оказаться в объятиях Хёнджина было… не так, как представлял себе Феликс. Не было внезапной страсти или вспышки молнии. Это было тепло и приятно. Удивительное, всепоглощающее тепло и чувство… правильности. Хёнджин обнимал крепко, но нежно, его подбородок касался плеча Феликса, одна рука легла на лопатки, другая — чуть ниже, на поясницу, притягивая ещё ближе, крепко, но с такой осторожностью, будто он боялся раздавить хрупкую бабочку. Феликс тихо вздохнул, вжался лицом в плечо Хёнджина, вдыхая запах чего-то древесного и успокаивающего, обнимая его за талию. Чувствовал, как бьётся сердце Хёнджина — часто-часто, выдавая его волнение, чувствовал тепло его тела, проникающее сквозь одежду, и ответное тепло, разливающееся по его собственному телу, согревающее до самых кончиков пальцев.
Они стояли так, не двигаясь, и мир вне этой комнаты, со всеми его правилами, ожиданиями и бабочками, перестал существовать. Существовало только это: тишина, тепло и биение двух сердец, стучавших в унисон, будто найдя наконец потерянный ритм.
Они простояли так, может, минуту, может, десять. Когда Хёнджин наконец ослабил объятия, он не отпустил Феликса полностью, а лишь отодвинулся настолько, чтобы увидеть его лицо. Его ладони легли на бока Феликса, большие пальцы провели по рёбрам сквозь тонкую ткань футболки. Его тёмные глаза были серьёзны и бездонны, в них была целая буря эмоций: неуверенность, надежда, твёрдая решимость.
— Я не знаю, что это значит, — тихо сказал Хёнджин, его дыхание слегка касалось губ Феликса, тёплое и влажное. — Но я хочу это выяснить. Не потому, что так сказали бабочки. А потому, что… я хочу. Хочу тебя узнать. Каждую твою мысль, твой смех…
Феликс искренне улыбнулся, чувствуя, что его сердце готово выпрыгнуть из груди.
— Я тоже. Давай… просто начнём. С сегодняшнего дня. Сейчас.
Их свидание продолжилось уже за пределами Дендрария. Они проигнорировали любопытные взгляды у выхода, где их уже поджидали несколько журналистов, и быстро скрылись в узких улочках старого города. Волшебство бабочек осталось позади, в стеклянном дворце, как красивая прелюдия, а впереди был обычный, живой мир, который вдруг заиграл новыми красками.
Они выпили кофе в крошечной кофейне, где Хёнджин пытался сфотографировать кота, спавшего на старом пианино, а Феликс, положив подбородок на сложенные руки, смотрел не на кота, а на него — Хёнджина — на концентрацию, которая буквально собралась в уголках его глаз и губ, на то, как двигаются его пальцы, настраивая камеру. И когда Хёнджин поймал его взгляд, Феликс не смутился, а улыбнулся той самой улыбкой, которая, как он сказал, «согревает».
Они гуляли по вечерней набережной, и ветер с реки трепал их светлые волосы. Феликс, разгорячённый смехом и эмоционально возбуждённый, снял куртку, а Хёнджин молча поднял её, перекинул через плечо, и его рука случайно (или нет?) на миг легла на открытую кожу Феликса на шее, отчего его веснушки снова вспыхнули на лице очень ярко. Прикосновение было быстрым, но Феликс ощутил его всем телом, как удар тока.
Они говорили о пустяках и о важном. И с каждым часом та невидимая нить, которую протянули бабочки, становилась всё прочнее, превращаясь в нечто настоящее, сотканное из взглядов, смеха и тишины, которая была уже не неловкой, а глубоко комфортной.
Вечером они забрались на холм, откуда был виден весь город, и вдали, как драгоценная бусина, мерцал купол Дендрария.
— Странно думать, что там, — Хёнджин обнял Феликса за плечи, притягивая к себе и указал пальцем на купол, а Феликс пристроился головой под его подбородок, — внутри, скоро снова соберутся сотни людей, и бабочки будут искать новые пары, — задумчиво сказал он. — А для нас это уже история… Начало истории.
— Ты веришь теперь? — спросил Феликс, глядя на огни внизу, ощущая под щекой пульс Хёнджина. — В их магию?
Хёнджин повернул лицо Феликса к себе. Его лицо в свете первых звёзд было красивым и спокойным.
— Я верю в то, что иногда вселенная даёт нам знак. Но решать, что с ним делать — всегда нам. Бабочки могли сесть на наши губы, а я мог после этого просто кивнуть тебе и уйти. И всё. — Он развёл руками, — Знак был бы проигнорирован. Магия — не в них, Феликс. Магия — в смелости остаться, когда всё внутри кричит, что это слишком странно, слишком быстро, слишком… не по плану.
Феликс осторожно взял одной рукой руку Хёнджина, его пальцы естественно вплелись в чужие пальцы, как будто делали это всегда. Другой рукой он коснулся щеки Хёнджина, кожа под пальцами была тёплой и гладкой.
— Я так рад, что ты остался.
— Я тоже очень рад. Это самое правильное решение в моей жизни, — тихо сказал Хёнджин и наклонился ближе.
Первый поцелуй был очень романтичным. Он был медленным, познающим, нежным… Сначала это было лёгкой прикосновение, слово крыльями тех бабочек. Потом ещё одно, чуть увереннее: Хёнджин прикоснулся языком в губам Феликса, будто спрашивая разрешения. Он ответил, приоткрыв губы, и тогда мир вокруг будто взорвался. Хёнджин обнял Феликса крепче, а он прижался сильнее, отвечая на каждое ласковое движение.
Они сидели так, слившись в поцелуе на вершине холма, под звёздами. А после смотрели на закат, плечом к плечу. И Феликс подумал, что, возможно, бабочки и не были волшебными. Возможно, они были просто красивым поводом или предлогом. Поводом посмотреть в глаза незнакомцу и увидеть в них целую вселенную. Поводом отбросить страх и услышать тихую музыку, которую две души могут играть вместе. Музыку, которую, может, и правда слышали только эти бабочки. Предлогом, чтобы увидеть свою жизнь иначе. Чтобы не побояться протянуть руку и взять своё чудо, которое оказалось не мифическим, а самым что ни на есть настоящим — тёплым, живым и держащим его сейчас в крепких, надёжных объятиях.
А высоко в небе, окрашенном в цвета персика и лаванды, одна одинокая коричневая бабочка, совершала свой последний танец, кружась в потоке тёплого ветра, уносящего её прочь от стеклянных стен Дендрария и человеческих судеб, в темнеющую синеву наступающей ночи. Её миссия здесь была завершена, пора было прощаться…
***
Несколько лет спустя В главном зале Дендрария снова царило привычное волнение. Новые лица, новые надежды. Смотритель на вышке, тот самый, что объявил когда-то о «совпадении» Феликса и Хёнджина, уже поседел, но голос его звучал так же чётко. Феликс стоял так же, прижавшись спиной к прохладной каменной стене. На его губах играла лёгкая улыбка. Рядом, так же прислонившись к стене, стоял Хёнджин. Его рука лежала в руке Феликса, их пальцы были переплетены. Хёнджин лениво водил большим пальцем по костяшкам Феликса, заставляя его улыбаться. Они оба были спокойны. На шее Хёнджина висела профессиональная камера, а Феликс держал в свободной руке папку с чертежами — он теперь часто бывал здесь по работе — его фирма занималась модернизацией систем Дендрария. В этот раз они пришли сюда не за поиском «истинного» и не за «подтверждением». Они пришли… почтить память их начала. А ещё Хёнджин хотел сделать несколько кадров для своей новой серии, посвящённой «местам силы». Когда бабочки начали свой полёт, Хёнджин и Феликс смотрели не на них, а друг на друга. И в глазах каждого светилось одно и то же воспоминание о нервном смехе, неловкой тишине и тепле первого объятия в комнате, полной орхидей. — До сих пор кажется нереальным, — шепнул Феликс подвинувшись ближе, чтобы не мешать торжественному моменту вокруг. Хёнджин только крепче сжал его пальцы в ответ. Его взгляд сказал всё без слов: «Это самое реальное, что было в моей жизни». И тогда, словно по сигналу, две бабочки цвета тёплого шоколада сорвались с общего виража и, описав идеальную дугу, опустились. Одна — на улыбающиеся губы Феликса, другая — на спокойные, расслабленные губы Хёнджина. Они просидели там мгновение, бархатные и невесомые, будто ставя точку в истории, которую начали много лет назад. Потом взлетели, слились в танце и исчезли среди множества других. Никакого объявления с вышки в этот раз не последовало. Их «совпадение» в этот раз уже было «вне протоколов». Но они видели улыбку старого смотрителя, который наблюдал за ними в бинокль и как он кивнул, поднимая руку в почтительном приветствии, будто помнил их. Феликс повернулся к Хёнджину, его глаза сияли ярким счастьем. — Знаешь, а они всё-таки никогда не ошибаются… — сказал он. Хёнджин притянул его к себе, обнимая за талию, наклонился и тихо, чтобы не слышал никто кроме бабочек, цветов и их собственных сердец, прошептал Феликсу на ухо, прежде чем коснуться его губ нежным поцелуем. — И как же я рад этому…
