Без десяти семь

      Крыша учебного корпуса перестала быть местом побега или пряток. Она стала их местом. Ритуалом. Когда требовалось поговорить без стен, без чужих глаз, они поднимались сюда. Ветер, вид на огни кампуса и сигаретный дым (от которого Нат уже не ворчал, лишь делал вид, что недоволен) создавали нейтральную, но интимную обстановку.       Сначала это была игра. Нервная, осторожная. «Правда или действие», но только «правда». Без действия. Границы прощупывались легкими вопросами. — Твой любимый цвет? — спросил как-то Нат, сидя на парапете спиной к пустоте, доверяя Эндрю, что тот его не уронит. — Синий. Темно-синий. Как небо перед грозой, — ответил Эндрю, закуривая. — Твой? — Зеленый. Как хвоя. Или как море у скал в Ирландии, на открытках, — Нат улыбнулся. — Никогда не видел, но представляю. — Поедем как-нибудь, — бросил Эндрю не глядя, делая затяжку. Нат замер. Это было не обещание. Это было допущение возможности. Фундамент для мечты. Он просто кивнул: «Давай».       Через пару недель вопросы стали глубже, почти философскими, как будто через абстрактное они могли приблизиться к личному. — Зомби-апокалипсис, — заявил как-то Эндрю, глядя на дым, уносимый ветром. — Три человека, которых ты берешь с собой в бункер. Не считая меня и Аарона, мы по умолчанию.       Нат рассмеялся. — А почему вы по умолчанию? — Потому что я выживу, а Аарон будет отвечать за логистику и сарказм. Отвечай.       Нат задумался, серьезно. — Бетси. Она всех нас сохранит в здравом уме. Девида. И… — он запнулся. — И? — И Рене. Она с одной рукой в гипсе завалит больше зомби, чем вся наша команда. И будет весело. И если можно четвертого, то Элисон. Хотя у нее полный дом охраны, скорее она нас возьмет с собой.       Эндрю хмыкнул. — Логично. Я бы взял маму, Аарона и… наверное, Ваймака. Он выносливый и умеет организовывать. И Кейтлин, подругу Аарона. Она на биофаке, пригодится. — Кейтлин? Та, что с группы поддержки? — удивился Нат. — Ты же с ней почти не общаешься. — Зато Аарон с ней общается. И если с ней что-то случится, он её не бросит. А я не хочу потом иметь дело с истеричным братом.       Это было практично, почти цинично, но в глубине — забота о брате. Нат это понял.       И вот однажды, когда доверие уже стало таким же привычным, как их совместные пробежки, Нат задал вопрос, от которого у самого перехватило дыхание. — Самый яркий… не страшный, а просто яркий момент из детства. До… всего.       Он боялся, что Эндрю замкнется. Но тот, потушив окурок, долго смотрел вдаль. — Была одна ночь. Нам с Аароном было лет шесть. Отключили электричество за долги. Было холодно и темно. Она… Тильда… была в отъезде или в запое, не помню. Мы залезли в один шкаф, навалили на себя все одеяла, что нашли. И Аарон начал рассказывать историю. Выдумывал на ходу. Про двух братьев-рыцарей, которые живут в шкафу-крепости и охраняют волшебный кристалл от драконов. Он говорил часами, пока я не уснул. Было тесно, воняло нафталином, но… было не страшно. Потому что он был рядом и придумывал мир лучше нашего.       Он говорил монотонно, но Нат слышал в его голосе ту самую, редкую теплоту. Он не стал говорить «жаль» или «как мило». Он просто сказал: — Похоже на вас. Вы до сих пор так. Ты — стена. А он придумывает мир вокруг, чтобы в нем можно было жить.       Эндрю посмотрел на него, и в его глазах было что-то вроде удивления. Как будто Нат только что сформулировал что-то, что Эндрю всегда чувствовал, но не мог назвать. — Да, — коротко согласился он. — Наверное. А твой? Яркий момент. Нат откинул голову назад, глядя на редкие звезды. — Мама. Она… у нее был старый проигрыватель и одна пластинка с классикой. Когда отца не было дома, она включала ее тихо-тихо, брала меня за руки, и мы танцевали. Просто кружились по гостиной. Она называла это «уроком грации для джентльмена». Она пахла лавандой и надеждой. В эти минуты я верил, что драконы бывают только в сказках.       Он говорил шепотом, будто боялся спугнуть призрак той музыки. Эндрю слушал, не двигаясь. Потом спросил: — Какую музыку? — Шопен. Ноктюрн. — Найду, — просто сказал Эндрю.       И он нашел. Через неделю, в машине по дороге с тренировки, из динамиков полились нежные, печальные фортепианные аккорды. Нат сразу узнал мелодию. Он не сказал ни слова. Просто закрыл глаза и позволил старой боли и старой нежности накрыть его, зная, что теперь он не один в этом воспоминании. Рядом был тот, кто знал цену и светлым, и темным моментам прошлого.       Так, вопрос за вопросом, признание за признанием, они не просто узнавали друг друга. Они собирали друг друга. Из осколков травмы, страхов, редких радостей и тихих мечтаний. Крыша была их алтарем, где они приносили в жертву свои щиты защиты и получали взамен понимание. И с каждым таким разговором будущее, которое когда-то казалось пугающим и неопределенным, начинало проступать все яснее. Не как сказка со счастливым концом, а как путь, который они, возможно, смогут пройти вместе. Шаг за шагом. Вопрос за вопросом.       Ветер на крыше с каждым разом казался все менее холодным. Или они просто грели друг друга своим присутствием. Их «игра в правду» перестала быть игрой. Это стал их язык. После обмена детскими воспоминаниями барьер упал окончательно. Теперь вопросы касались не прошлого, а самого нутра, самых потаенных страхов и надежд. — Чего ты боишься сейчас? — спросил однажды Эндрю, и это был уже не тот панический вопрос с их первой встречи на крыше. Это был спокойный, внимательный интерес.       Нат, сидя рядом, свесив ноги в пустоту, задумался. — Что я… что я недостаточно. Для тебя.       Эндрю вздрогнул. Но не отвернулся. — Почему? — спросил он так же ровно. — Потому что ты… ты цельный. Да, со шрамами, но ты знаешь, кто ты. Капитан. Брат. Сын. А я… я все еще собираю себя по кусочкам. Иногда кажется, что я просто груда хлама, которую ты из вежливости не выкинул за борт. — Ты не груда хлама, — отрезал Эндрю, его голос прозвучал резче, чем он планировал. Он сделал паузу, сглаживая тон. — Ты… стройплощадка. С хаосом, цементной пылью и кранами. Но на ней уже виден каркас. Прочный. И на этой площадке я… я не прораб. Я просто… тот, кто стоит рядом и подает инструменты. Когда нужно. И мне не надо, чтобы ты был достроенным дворцом. Мне… — он запнулся, подбирая слова, которые давались с невероятным трудом, — …мне важно, чтобы стройка продолжалась. Чтобы ты не бросил ее.       Нат слушал, и его глаза наполнились такой бездонной благодарностью и нежностью, что Эндрю пришлось смотреть в сторону. Но он не уходил. Он оставался. — А ты? — тихо спросил Нат. — Чего ты боишься? — Что эти инструменты… что я подам не тот. Что вместо помощи сломаю что-нибудь. Или что мои собственные леса такие шаткие, что обвалятся и придавят нас обоих. Мне иногда снятся подобные сны. — Ты же говорил, что свои сны контролируешь, — с легкой улыбкой напомнил Нат. — Это был блеф, — признался Эндрю с редкой прямотой. — Чтобы ты не паниковал. На самом деле… я не контролирую. Я просто научился в них не задыхаться. А теперь… теперь я боюсь не своих снов. Я боюсь не справиться с чем-то реальным. С чем-то… важным.       Он не сказал «с тобой». Но это висело в воздухе между ними, тяжелое и значимое.       Прошла еще пара недель. Они сидели на крыше в полной тишине, слушая далекий гул города. Нат копался в кармане куртки и вдруг вытащил что-то маленькое и блестящее. Это был старый, потертый на сгибах фантик от конфеты. — Что это? — спросил Эндрю. — Моя валюта в игре «правда», — сказал Нат, не глядя на него. — Я его нашел в старом блокноте. Мама, наверное, положила, когда я был маленьким в куртку. Она всегда так делала — «на счастье». — Он глубоко вдохнул. — Я его берег все эти годы в блокнотах и дневниках. Как талисман. Потому что это был последний кусочек ее… ее заботы. Доступный мне всегда.       Он перевернул фантик в пальцах. — И вот теперь я хочу его потратить. На самый главный вопрос.       Эндрю почувствовал, как все внутри него напряглось. Он кивнул, давая разрешение.       Нат поднял на него глаза. Его голубые глаза были абсолютно ясными, без тени страха, только с решимостью. — Ты чувствуешь ко мне что-то большее, чем дружба и желание помочь?       Мир на секунду замер. Ветер стих, или Эндрю его просто перестал слышать. Он смотрел на Ната, на этот хрупкий, израненный фантик в его руках — символ всей его нерастраченной нежности, которую он сейчас, как на кон, ставил на стол. И все защиты, все стены, которые Эндрю так тщательно выстраивал годами, рассыпались в прах. Не от напора, а от этой уязвимости. От этого доверия.       Он не ответил сразу. Он медленно протянул руку и очень осторожно, чтобы не испугать, взял Ната за кисть — ту, что сжимала фантик. Его пальцы обхватили его холодные пальцы. — Да, — сказал Эндрю, и его голос прозвучал хрипло, но твердо. — Чувствую. С того самого дня, когда ты покраснел на лекции. Может, и раньше. Я не знаю. Но да.       Нат ахнул, будто выдохнул воздух, который держал в легких все это время. Фантик выскользнул из его пальцев и упал на бетон между ними, дуновение ветра подняло его в воздух, но Эндрю успел поймать его. — И что… что мы будем с этим делать? — прошептал он. — Не знаю, — честно признался Эндрю. Он не отпускал его руку. — Но мы не будем бежать. Ни я от этого. Ни ты. Мы… останемся. И разберемся. Как разбираем все остальное. Вопрос за вопросом. Шаг за шагом.       Он положил фантик от шоколадной конфеты обратно в ладонь Ната и сжал его пальцы вокруг него. — Твоя валюта. Не трать ее попусту. Она все еще на счастье. На наше.       Нат смотрел на их соединенные руки, потом поднял взгляд на Эндрю. И впервые за все время, что они знали друг друга, он увидел в его ореховых глазах не стену, не контроль, не панику. Он увидел такое же смятение, такую же надежду и такую же, едва зарождающуюся, но уже непоколебимую решимость. Решимость быть. Вместе. С этим новым, огромным и пугающим чувством.       Они не поцеловались тогда на крыше. Не было грандиозных признаний. Они просто сидели, держась за руки, слушая, как мир вокруг них снова обретает звуки: ветер, гудки машин, их собственное дыхание. Но что-то изменилось навсегда. Игра в правду закончилась. Началась правда самой жизни. И они были в ней вместе. И этого, в тот вечер на крыше под холодными звездами, было более чем достаточно.