Правило личности

Хёнджин устало откинулся на лавку в раздевалке. Тело гудело, мышцы ныли, и в голове царила приятная пустота, которая наступает только после хорошей, выматывающей тренировки. Вечерняя закончилась десять минут назад, но никто не спешил расходиться. Парни сидели на скамейках, кто-то уже в душе, кто-то просто переводил дыхание. — Слушайте, — подал голос Чанбин, развалившись на скамейке рядом с Донхёном. — Как там ваши групповые занятия? К фестивалю готовитесь? Минджун простонал, прижимая полотенце к лицу. — Не напоминай. Я каждый раз чувствую себя идиотом. — Ты и так идиот, — заметил Джэхван, развязывая шнурки. — Спасибо, поддержал, — буркнул Минджун, но без обиды. Чанбин перевёл взгляд на Донхёна, который молча массировал запястье. — А ты как, Донхён? Не отлыниваешь? — Нет, — коротко ответил тот. — Танцоры толковые. Объясняют понятно. Мистер Ли на следующей неделе будет смотреть нашу репетицию. Хёнджин, слушавший этот разговор краем уха, вдруг задумался. Мистер Ли будет смотреть групповой номер. А их дуэт? Тоже? Или отдельно? И когда? Мысли потекли в другую сторону. Он вспомнил, как сидел с Феликсом на мате, как они обсуждали движения, как Феликс поправлял его, касаясь плеча, локтя, запястья. От этих воспоминаний стало тепло, хотя в раздевалке было прохладно. — Хёнджин, — окликнул его Чанбин. — Ты с нами? — А? — Хёнджин вынырнул из мыслей. — Я говорю, ваш дуэт с Феликсом когда показывать будете? — Не знаю, — ответил Хёнджин, пожав плечами. — Не обсуждали. — Ну так обсудите, — посоветовал Джэхван. — Фестиваль через месяц. Время идёт. — Ага, — кивнул Минджун. — А мы всё ещё как деревянные. — Ты как деревянный, — поправил Джэхван. — Мы уже почти нормальные. — Вот спасибо. Хёнджин встал, закинул полотенце на плечо и направился в душ. Горячая вода обожгла спину, смывая пот и напряжение. Он закрыл глаза и представил, что будет через неделю. Мистер Ли смотрит на них. Оценивает. Говорит, что хорошо, что плохо. Феликс рядом. Краснеет. Поправляет. Нужно будет спросить, — подумал Хёнджин. Он выключил воду, вытерся, начал одеваться. Парни в раздевалке уже обсуждали что-то своё — кажется, планы на выходные. Хёнджин не вслушивался. Мысли были заняты другим. Выйдя из школы, он достал телефон. Хотел написать Феликсу, спросить про проверку, но передумал. Лучше завтра, при встрече. Или послезавтра. Он сунул телефон в карман и пошёл к автобусной остановке. Вечерний город светился огнями, где-то играла музыка, и Хёнджин вдруг поймал себя на том, что напевает мелодию их танца, которую они выбрали вместе. Месяц, — подумал он. — У нас есть месяц. И почему-то это не пугало. Совсем. Автобус приехал вовремя — Хёнджину даже не пришлось ждать на остановке под холодным ветром. Зайдя в салон, он сел у окна, прислонился головой к стеклу и смотрел, как за окном проплывают вечерние огни. Фонари, витрины, фары встречных машин — всё это мелькало перед глазами, но мысли были далеко. Через полчаса он уже открывал дверь квартиры. Из кухни доносился запах жареного лука и чего-то мясного — мама готовила ужин, и это был один из тех домашних запахов, от которых внутри становилось тепло и спокойно. — Я дома, — сказал Хёнджин, скидывая кроссовки в прихожей. — Иди мой руки и помогай, — отозвалась мама. — Ужин почти готов. Хёнджин прошёл в ванную, быстро сполоснул руки и вышел на кухню. Мама стояла у плиты, помешивая что-то в большой сковороде, а на столе уже была тарелка с нарезанными овощами и хлеб. — Что нужно сделать? — спросил он, подходя ближе. — Достань тарелки, разложи приборы. И салфетки не забудь. Хёнджин кивнул и принялся за дело. Пододвинул стулья, разложил тарелки, вилки, ножи, поставил в центр стола салфетницу. Мама тем временем переложила мясо с овощами в большое блюдо и поставила на стол. — Садись, — сказала она, выключая плиту. — Устал? — Немного, — признался Хёнджин, опускаясь на стул. — Тренировка была тяжёлая. — А репетиция? Хёнджин почувствовал, как к щекам приливает тепло, и поспешил налить себе воду, чтобы скрыть смущение. — Была вчера. — И как? — Нормально. Прогресс есть. Мама села напротив, налила себе компота и, помолчав, спросила: — У вас всё хорошо? Не ссоритесь? — Зачем нам ссориться? — удивился Хёнджин. — Мы танцуем. Работаем. — Я просто спросила, — мама улыбнулась. — Ты его много упоминаешь в последнее время. Хёнджин промолчал, уткнувшись в тарелку. Мясо было вкусным, овощи — мягкими, и он вдруг понял, что голоден сильнее, чем думал. — Ешь, не торопись, — сказала мама, подкладывая ему добавки. — Завтра рано вставать. — Знаю. Они ели молча, но это молчание было не тяжёлым — скорее, уютным, семейным. Где-то за окном проехала машина, на кухне тихо тикали часы, и Хёнджин чувствовал, как усталость постепенно отпускает. — Хёнджин-а, — позвала мама, когда тарелки опустели. — М? — Ты счастлив? В этой школе? Хёнджин задумался. Вопрос был неожиданным, и он не знал, как ответить. Счастлив ли он? Наверное… да. Появились знакомые, появился дуэт, появился кто-то, с кем хотелось танцевать даже после изнурительных тренировок. — Наверное, — ответил он. — По крайней мере, мне здесь не плохо. Мама улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Это главное. Они вместе убрали со стола, вымыли посуду. Хёнджин вытер тарелки, мама сложила их в шкаф. Потом они сели на кухне пить чай, и мама рассказывала о своих заказах — о капризной клиентке, которая уже трижды переделывала платье, о новой ткани, которую привезли в ателье, о коллеге, которая ушла в декрет. Хёнджин слушал вполуха, кивал, иногда улыбался. В голове всё ещё крутился фестиваль, дуэт и проверка мистером Ли. И Феликс. Конечно, Феликс. — Пойду я, — сказал он, допивая чай. — Завтра рано вставать. — Иди, — кивнула мама. — Я сама всё уберу. Хёнджин поднялся, поцеловал маму в щёку и пошёл в свою комнату. Включил настольную лампу, сел на кровать, достал телефон. Чат с Феликсом был открыт — они не писали друг другу с вечера воскресенья. Хёнджин посмотрел на экран, подумал и написал: «На следующей неделе приедет твой отец проверять наши номера. Ты в курсе?» Ответ пришёл через минуту:

«Он сказал мне сегодня. Ты готов?»

«Буду готов» Ответил Хёнджин и, помедлив, добавил: «Спокойной ночи»

«Спокойной ночи :)»

Хёнджин смотрел на смайлик и улыбался. За окном темнело, в доме пахло ужином и чем-то ещё — покоем, наверное. Он отложил телефон, выключил свет и лёг спать, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло. Завтра будет новый день. А через неделю — проверка. И Феликс будет рядом. Этого было достаточно.

***

Хёнджин тихо возненавидел вторник. Не с самого утра — утро ещё было терпимым. Он проснулся, собрался, доехал до школы, даже позавтракать успел. Но уже к началу первого урока стало ясно: этот день решил идти по наихудшему сценарию. Сначала учительница по истории объявила, что сегодня будет самостоятельная. Хёнджин, который планировал тихо пересидеть урок, глядя в окно, только вздохнул и полез за ручкой. Потом математичка, сверкнув очками, положила на стол стопку листов с контрольной. Потом физик — сухой, жёсткий, не терпящий возражений — сказал, что проверит знание формул, и в классе повис стон. К четвёртому уроку голова у Хёнджина гудела, как после тренировки. Перед глазами плыли цифры, формулы и исторические даты, и он, честно говоря, уже не помнил, в каком году началась война и зачем вообще нужны какие-то там интегралы. Но где-то под слоем усталости и раздражения тихо теплилась мысль. О том, что сегодня вторник — и значит, после уроков будет репетиция. Хёнджин отогнал её почти сразу. Почти — потому что она всё равно вернулась на большой перемене, когда он с Чанбином, Минджуном и остальными пошёл в столовую. В столовой было шумно, накурено запахами еды и чужих разговоров. Хёнджин взял поднос, набрал риса, супа, какой-то котлеты и сел за стол, где уже сидели Чанбин, Джэхван и Минджун. Чанбин что-то рассказывал про тактику на ближайшую игру, активно жестикулируя и едва не задевая локтем Минджуна, который пригибался с обречённым видом. Хёнджин слушал вполуха, кивал, когда требовалось, и даже вставил пару слов про зонную защиту. Но его взгляд, вопреки всем попыткам сосредоточиться, упорно утекал в сторону. Там, через пару столов, сидел Феликс с Джисоном. Они о чём-то говорили — точнее, говорил в основном Джисон, размахивая руками и тыкая палочками в сторону, а Феликс слушал, иногда улыбаясь и кивая. Он выглядел уставшим, но спокойным, таким, каким был всегда после долгого учебного дня. Хёнджин смотрел на него и сам не заметил, как перестал жевать. Репетиция через два урока. Мысль пришла сама, без приглашения, и Хёнджин почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не от страха, не от волнения — скорее, от предвкушения. И это раздражало. Какого чёрта вообще? — спросил он себя. — Почему мысли о репетиции успокаивают? При чём тут вообще Феликс? Тот, словно почувствовав взгляд, вдруг поднял голову. Их глаза встретились — всего на секунду, не больше. Феликс моргнул, улыбнулся краешком губ и тут же отвёл взгляд, возвращаясь к разговору с Джисоном. Хёнджин тоже отвернулся, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Хёнджин, ты меня слушаешь? — окликнул Чанбин, отрывая его от мыслей. — Да, — быстро ответил Хёнджин, беря палочками рис. — Про защиту. Я согласен. Чанбин прищурился, явно не веря, но продолжать допрос не стал. Минджун, правда, покосился на Хёнджина с лёгким любопытством, но промолчал. Хёнджин ел, не чувствуя вкуса. Внутри всё бурлило — то ли от усталости, то ли от чего-то ещё. Он знал, что через два урока они с Феликсом встретятся в актовом зале, будут разбирать движения, искать переходы, спорить о музыке, и это, почему-то, было единственным хорошим, что ждало его в этом проклятом вторнике. Ненавижу вторники, — подумал он, но эта мысль была уже не такой яростной, как до этого. Потому что вторник заканчивался. А за ним — репетиция. И Феликс. И это, пожалуй, стоило всех контрольных, вместе взятых.

***

Оставшиеся два урока прошли на удивление спокойно. То ли учителя выдохлись и перестали мучить контрольными, то ли Хёнджин просто смирился с тем, что сегодня — день испытаний. Он выдержал литературу, на которой их заставили читать вслух и обсуждать какие-то стихи, и даже корейский, где нужно было писать эссе. К концу шестого урока голова уже не гудела — просто тихо звенела, как перетянутая струна. Когда прозвенел звонок, Хёнджин выдохнул. Всё. Учебный день кончился. Осталась только репетиция. Он начал неторопливо собирать вещи — учебники в рюкзак, ручку в пенал, телефон проверить. В классе было шумно, одноклассники спешили к выходу, кто-то уже строил планы на вечер, но Хёнджин не торопился. Он застёгивал рюкзак, когда краем глаза заметил движение. Рядом с его партой кто-то остановился. — Привет, — раздался знакомый голос, и Хёнджин поднял голову. Феликс стоял возле его парты, закинув лямку рюкзака на плечо, и смотрел на него — с лёгкой улыбкой, но немного смущённой, будто он не до конца был уверен, что его ждут. — Привет, — ответил Хёнджин, застёгивая рюкзак до конца. — Готов? — Всегда готов, — Феликс улыбнулся чуть шире. — Идём? Хёнджин встал, закинул рюкзак на плечо, и они вышли в коридор. Школьные коридоры пустели быстро — последние ученики разбегались по домам или кружкам, где-то хлопали двери, слышался смех. Они шли рядом, и Феликс вдруг заговорил: — Я вообще хотел тебе вчера сказать, — начал он. — На счёт папы. — О том, что он будет смотреть номер? — Хёнджин покосился на него. — Да, — Феликс кивнул, и было заметно, что он слегка смутился. — Я планировал тебе написать сразу, как он сказал. А ты меня опередил. Хёнджин почувствовал, как уши слегка теплеют, но пожал плечами с нарочитым равнодушием. — Я просто от парней в раздевалке услышал, что он будет смотреть групповой. Решил уточнить. — Ага, — Феликс помолчал, потом добавил. — Ну, теперь точно знаем. В следующий понедельник он будет смотреть групповой номер. Тот, что у других танцоров и ребят из баскетбольной. А во вторник… Он осёкся, и Хёнджин понял, что следующий вторник — это их день. Их репетиция. Их проверка. — Во вторник у нас, — закончил он за Феликса. — Да, — подтвердил тот, и Хёнджин мог поклясться, что голос его дрогнул. Чуть-чуть, самую малость. Они прошли ещё немного, завернули к актовому залу. Дверь была приоткрыта, внутри — пусто и тихо, только где-то жужжала лампа дневного света. — Сегодня, наверное, не будем новое брать, — сказал Феликс, заходя в зал и скидывая рюкзак на ближайший стул. — Я думаю, лучше отработаем то, что в воскресенье учили. Связки, переходы. — Согласен, — кивнул Хёнджин, ставя рюкзак рядом. — Чтобы во вторник перед папой не опозориться, — добавил Феликс с нервным смешком. — Не опозоримся, — сказал Хёнджин и сам удивился, насколько твёрдо это прозвучало. Феликс поднял на него глаза и улыбнулся — уже без смущения, просто тепло. — Тогда начнём? — Начинаем. Феликс включил музыку и знакомая мелодия заполнила пустой зал. Они встали в начальную позицию, и Хёнджин почувствовал, как напряжение этого дня отступает, уходит, растворяется в ритме. Впереди был час репетиции, усталость в мышцах и тихая, спокойная радость от того, что они делают что-то вместе. Что-то, что получается.

***

Хёнджин вернулся домой в тихом раздрае. Не в том, который хочется выплеснуть — накричать, хлопнуть дверью, бросить рюкзак в угол. А в том, который сидит внутри, зудит, не даёт покоя, но наружу не выходит. Тихий, медленный, тягучий раздрай. Он скинул кроссовки в прихожей, бросил рюкзак на стул и, не заходя на кухню, где мама, кажется, гремела посудой, сразу поднялся к себе. Закрыл дверь. Сел на кровать. Уставился в стену. Репетиция прошла хорошо. Даже отлично, если быть честным. Они с Феликсом повторили все связки, отточили переходы, пару раз даже почти синхронно вышли в финальную точку. Минхо был бы доволен, если бы видел. Да они и сами были довольны. Если не считать одного момента. Хёнджин поморщился, вспоминая. Они отрабатывали переход, где Феликс делает шаг вперёд, разворачивается через плечо, а Хёнджин — за ним, зеркально. Простое движение, ничего сложного. Но Феликс споткнулся. То ли носок за что-то зацепился, то ли просто нога подвернулась — Хёнджин не понял. Просто вдруг увидел, что Феликс летит вперёд, и среагировал раньше, чем подумал. Поймал. За талию, крепко, обеими руками. Феликс замер, Хёнджин тоже. В зале играла музыка, но они оба её не слышали. Секунда. Две. Три. Феликс поднял глаза, и Хёнджин увидел, как краска заливает его лицо — от скул до ушей, быстро, стремительно. И собственные щёки вдруг загорелись, хотя он вообще-то не из тех, кто краснеет. Они отстранились почти синхронно, как будто по команде. Феликс пробормотал «спасибо» куда-то в пол, Хёнджин кивнул, хотя Феликс этого не видел. И оставшиеся полчаса они танцевали, старательно глядя куда угодно, только не друг на друга. Руки путались, ритм сбивался, и в какой-то момент Феликс выключил музыку и сказал: «Наверное, хватит на сегодня». Хёнджин не спорил. В коридоре они попрощались — быстро, почти бегом, и разошлись. Теперь он сидел на кровати и смотрел в стену. В голове крутилось одно и то же: как Феликс покраснел, как замер в его руках, как сказал «хватит на сегодня». Хёнджин тряхнул головой — сильно, почти до боли. Нет, — сказал он себе. — Я пока не готов об этом думать. Это было слишком странно. Слишком... близко. Он не привык к такому. Не привык к тому, что кто-то может вызвать в нём эту смесь смущения, растерянности и тепла — одновременно. Он встал, подошёл к столу, включил настольную лампу. Достал учебник, открыл первую попавшуюся страницу. Формулы, определения — всё плыло перед глазами. Он не понимал ни слова. Через десять минут бесполезных попыток сделать вид, что он занят уроками, Хёнджин закрыл учебник и снова уставился в стену. — Ладно, — признал он тихо, почти шёпотом. — Это было странно. Но это было. И я не знаю, что с этим делать. За окном темнело, мама всё ещё гремела посудой, а Хёнджин сидел и чувствовал, как внутри растёт что-то новое — не страх, не раздражение, а смутное, тёплое предчувствие. Что завтра будет новый день. Что они снова встретятся. Что, возможно, он уже готов думать об этом — просто пока не знает, как. Он вздохнул и потянулся за телефоном. Не писать — просто посмотреть. Просто проверить, не написал ли Феликс. Нет, не написал. Хёнджин отложил телефон в сторону, выключил свет и лёг спать. Завтра будет среда. Тренировка. Школа. Никаких репетиций. Может, это и к лучшему. Может, ему нужно время, чтобы разобраться в том, что происходит. Но перед тем, как провалиться в сон, он снова вспомнил, как Феликс замер в его руках. И на этот раз мысль была не странной. Она была... приятной. И это пугало больше всего.

***

Всю среду Хёнджин чувствовал себя неуютно. Не так, как вчера, когда внутри всё кипело и он не мог разобраться в собственных чувствах. Сегодня было иначе: спокойнее, но тяжелее, будто кто-то невидимый пристально за ним наблюдал. Этим невидимым — точнее, вполне видимым — оказался Джисон. Первый раз Хёнджин поймал его взгляд на утренней перемене. Джисон стоял у шкафчиков с Чанбином и что-то рассказывал, размахивая руками, но, заметив Хёнджина, замолчал на полуслове. Не то чтобы резко — скорее, осёкся, перевёл взгляд и уставился прямо на него. Смотрел долго, с каким-то странным выражением — не враждебным, нет, скорее изучающим, как будто он пытался разглядеть что-то, что пряталось глубоко внутри. Хёнджин сделал вид, что не заметил. Прошёл мимо, кивнул Чанбину и направился в класс. Но кожей чувствовал: Джисон продолжает смотреть. На второй перемене это повторилось. На третьей — тоже. Джисон не подходил, ничего не говорил, но его взгляды были такими откровенными, что Хёнджину хотелось обернуться и спросить: «Что?» Но он держался. Спрашивать — значит признать, что ему есть дело до того, что думает Джисон. А ему не было дела. Почти. С Феликсом всё обстояло сложнее. Они сидели в одном классе, через несколько парт друг от друга. Хёнджин не смотрел на него — сознательно, упорно, до рези в глазах. Он заставлял себя глядеть в тетрадь, на доску, в телефон, куда угодно, только не влево и чуть вперёд, где сидел Феликс. Это требовало усилий. Гораздо больших, чем он ожидал. Но он чувствовал чужой взгляд на себе — то ли на затылке, то ли на щеке, то ли на руках, которыми он вертел ручку. Тёплый, почти невесомый, но ощутимый. Феликс смотрел. Или не смотрел — Хёнджин не был уверен. Может, это просто игра воображения, разыгравшегося после вчерашнего. Может, он сам себя накручивал. На большой перемене он рискнул поднять глаза. Всего на секунду. Феликс сидел с Джисоном, они о чём-то тихо говорили, и Феликс — Хёнджин мог поклясться — только что отвёл взгляд. Буквально за мгновение до того, как Хёнджин на него посмотрел. Значит, смотрел. Или просто совпадение. Или... Он раздражённо тряхнул головой, обрывая эту мысль. Неважно. Всё неважно. Когда прозвенел последний звонок, Хёнджин испытал почти физическое облегчение. Уроки кончились, и можно было больше не притворяться, что он внимательно слушает учителя. Он собрал вещи быстрее, чем обычно, закинул рюкзак на плечо и почти бегом направился к выходу из класса. Нет, он не сбегал. Он просто спешил на тренировку. Баскетбольную. Которая начиналась через пятнадцать минут. И которая была ему совершенно необходима, чтобы выкинуть из головы всё лишнее, чтобы заглушить мысли о том, как кто-то на него смотрел (или не смотрел), как кто-то краснел в его руках (это было вчера, хватит), как кто-то обсуждал это с лучшим другом (а точно ли обсуждал?). В раздевалке он переоделся в спортивную форму, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Привычный запах зала, скрип кроссовок по полу, гулкие удары мяча — всё это возвращало в реальность, где не было Феликса, Джисона и странных взглядов. Был только баскетбол. Мяч. Кольцо. Команда. Хёнджин выдохнул и вышел в зал. Чанбин уже разминался, бросая мяч в кольцо снова и снова. Увидев Хёнджина, он кивнул, и тот кивнул в ответ. — Как репетиция вчера? — спросил Чанбин, ловя отскочивший мяч. — Нормально, — ответил Хёнджин, беря второй мяч. — Отрабатывали связки. — Без происшествий? Хёнджин чуть не выронил мяч. Он посмотрел на Чанбина — не знает ли тот? — но лицо капитана было спокойным, почти равнодушным. — Без, — сказал он, и это было почти правдой. Почти. Потому что происшествие было, но он пока не готов был признать это вслух. Даже себе. Даже здесь, в спортзале, где мяч стучал об пол и заглушал все ненужные мысли. Тренировка началась, и Хёнджин с головой ушёл в игру. Бег, прыжки, передачи, броски — всё, что требовало полной отдачи. Через полчаса он забыл и про Джисона, и про взгляды, и про то, как Феликс замер вчера в его руках. Почти забыл. Почти.

***

Два часа изнурительной тренировки сделали своё дело — к концу занятия парни едва стояли на ногах. Чанбин, который обычно после игры ещё находил силы шутить, теперь просто сидел на скамейке, откинувшись к стене и прикрыв глаза. Минджун растянулся на двух скамейках сразу, раскинув руки и громко дыша. Джэхван стянул мокрую футболку и бросил её в сумку, даже не потрудившись свернуть. Хёнджин сидел у своего шкафчика, упираясь локтями в колени, и чувствовал, как по вискам стекают капли пота. Где-то гудел вентилятор, но толку от него было мало. Говорить никому не хотелось. Только Минджун что-то пробормотал про воду, и Джэхван молча протянул ему бутылку. В этот момент дверь раздевалки открылась, и вошёл тренер Пак — сухой, подтянутый мужчина лет пятидесяти, который за двадцать лет работы в школе не научился стучать. Он обвёл раздевалку взглядом — парни, развалившиеся по лавкам, мокрые полотенца, брошенные где попало, развязанные шнурки — и хмыкнул. — Ну что, спортсмены, — сказал он, скрещивая руки на груди, — Умотались? — Есть немного, — честно ответил Чанбин, не открывая глаз. — Это хорошо. Значит, работали. Он помолчал, дожидаясь, пока все поднимут головы и обратят на него внимание. Минджун сел, Джэхван перестал копаться в сумке, даже Хёнджин выпрямился, чувствуя: сейчас скажут что-то важное. — В начале ноября начинаются городские соревнования, — объявил тренер. — Через две недели после фестиваля. В раздевалке повисла тишина, которая бывает перед взрывом. А потом все заговорили разом: — Чего? — Уже? — А кто участвует? — С кем играем? Тренер поднял руку, и голоса стихли. — По порядку. Первая игра у нас с Технической школой. Вы их знаете — в прошлом году они дошли до полуфинала. Команда сильная, подготовленная. Так что соперник серьёзный. Чанбин присвистнул. Минджун страдальчески закатил глаза и снова рухнул на скамейку. — А тренировки? — спросил Джэхван. — А тренировки с этой субботы начинаем усиленно, — ответил тренер, и в его голосе не было ни капли сомнения или жалости. — Два часа с половиной. Явка обязательна. Кто пропустит без справки от врача — вылетает из состава на первую игру. По раздевалке прокатился коллективный стон. — Тренер, — подал голос Минджун, — А можно не вылетать? Мы и так все ходим. — Значит, будете ходить чаще, — отрезал тренер. — И работать усерднее. Я не для того вас гоняю, чтобы вы на первом же матче опозорились. Хёнджин молчал. В голове быстро прокручивались варианты: тренировки — три раза в неделю. Плюс репетиции с Феликсом — вторник и суббота. Плюс школа. Плюс уроки. Плюс подготовка к выпускным экзаменам, которые, вообще-то, никто не отменял. Плотно, — подумал он, но вслух ничего не сказал. — Вопросы? — спросил тренер, обводя команду взглядом. Вопросов не было — только усталое молчание. — Тогда отдыхайте. И помните: с субботы — новый график. Я вывешу его на доске в зале. Кто не увидит — сам виноват. Он развернулся и вышел, оставив парней переваривать новость. Минджун простонал, закрывая лицо руками. — Два с половиной часа по три раза в неделю. У меня и так спина болит после каждой тренировки. — Это потому что ты не разминаешься нормально, — заметил Джэхван. — Я разминаюсь! — Две минуты на растяжку — это не разминка. — Это достаточно! Хёнджин слушал их перепалку краем уха. Мысли снова вернулись к Феликсу — к их репетициям, к тому, как расписание теперь пересекается почти впритык. У них вторник и суббота. У баскетбола — понедельник, среда, суббота. В четверг и пятницу у Феликса танцы. Где взять время? Он потёр лицо ладонями, прогоняя усталость, и встал. Нужно было собираться домой. Мама, наверное, уже ждала с ужином. — Ты как? — спросил его Чанбин, поднимаясь следом. — Нормально, — ответил Хёнджин. — Выдержу. — Это правильный настрой, — усмехнулся Чанбин. — Потому что тренер шутить не будет. — Я знаю. Они вышли из раздевалки вместе. За окнами темнело, в коридорах школы было пусто и тихо — только где-то вдалеке уборщица гремела ведром. Хёнджин закинул рюкзак на плечо, попрощался с Чанбином и направился к остановке. В голове всё ещё крутились новости — городские соревнования, три тренировки в неделю, суббота, репетиции, фестиваль, Феликс. Особенно Феликс. Он не знал, как всё успеть. Но знал одно: бросать дуэт он не собирается. Ни ради баскетбола, ни ради соревнований. Потому что... Потому что. Он ещё не был готов закончить эту мысль. Но она уже была там, внутри — тёплая, тихая, настойчивая. И он знал: рано или поздно придётся её додумать.

***

Четверг и пятница слились для Хёнджина в один бесконечный учебный день. Уроки шли своим чередом — история, математика, корейский, но он почти не вникал в то, что говорили учителя. Мысли крутились вокруг двух вещей: тренировки в субботу и фестиваля. Субботняя тренировка теперь была не просто тренировкой — первой в новом, усиленном режиме. Тренер наверняка приготовил что-то особенно изматывающее, и Хёнджин морально готовился к тому, что после неё будет едва доползать до дома. Но это было даже хорошо: физическая усталость выбивала из головы всё лишнее, оставляя только приятную пустоту. И соревнования — уже через две недели после фестиваля. Он прокручивал в голове их тактику, вспоминал сильные стороны Технической школы, прикидывал, как они с Чанбином будут строить защиту. Но среди этих мыслей — чётких, привычных, понятных — то и дело всплывала ещё одна. Совершенно неуместная. Интересен ли Феликсу баскетбол? Он не знал, почему это его волновало. Ну танцует парень, ну занимается в студии отца — какое отношение к этому имеет баскетбол? Но Хёнджин ловил себя на том, что представляет: вот они с командой играют, а Феликс сидит на трибуне. Смотрит. И, может быть, даже болеет. Глупость, — обрывал он себя. Но мысль возвращалась. В четверг на большой перемене Феликс предложил прорепетировать в актовом зале. Времени было в обрез — полчаса до следующего урока, поэтому решили не разбирать новое, а просто прогнать самые сложные связки. — Вот здесь, — Феликс показал на точку в центре, — Ты делаешь шаг вперёд, а я отхожу в сторону. И потом мы синхронно поворачиваемся. — Понял, — кивнул Хёнджин, вставая на исходную. Музыка заиграла, они начали движение. Первые несколько тактов прошли гладко — ритм держали, переходы делали чисто. А потом случилось то, что случалось уже не в первый раз. Феликс зацепился носком за собственную ногу. Он не упал — скорее, пошатнулся, теряя равновесие, взмахнул руками, пытаясь удержаться. Хёнджин среагировал мгновенно: шагнул вперёд, схватил его за плечи, фиксируя. Феликс замер. Хёнджин тоже. В зале играла музыка. Где-то за стеной хлопнула дверь. А они стояли — Хёнджин держал Феликса за плечи, Феликс смотрел на него широко раскрытыми глазами, и краска медленно заливала его лицо. — Ты сегодня какой-то особенно грациозный, — сказал Хёнджин, и собственный голос показался ему чужим. — Это у меня... дар, — выдохнул Феликс, и губы его дрогнули в нервной улыбке. — Тогда падай в мою сторону, — вырвалось у Хёнджина раньше, чем он успел подумать. Повисла пауза. Феликс моргнул. Хёнджин осознал, что сказал, и почувствовал, как собственные уши начинают гореть. — Я в смысле, — он отпустил его плечи и отступил на шаг, — Если уж падать, то пусть кто-то ловит. Техника безопасности. — Техника безопасности, — повторил Феликс, кивая, но в голосе его слышалось что-то похожее на смех. — Конечно. Они отвернулись друг от друга почти одновременно. Хёнджин сделал вид, что поправляет шнурки. Феликс — что перематывает эластичный бинт на запястье. — Давай ещё раз, — сказал наконец Феликс, и голос его звучал почти нормально. — Только я постараюсь не падать. — Давай, — согласился Хёнджин, выпрямляясь. Они начали заново, и на этот раз обошлось без происшествий. Но до конца репетиции Хёнджин всё ещё чувствовал тепло на ладонях — там, где они касались плеч Феликса. И это было странно. И приятно. И совершенно не вовремя. В пятницу уроки тянулись особенно долго. Хёнджин смотрел в окно, где ветер гонял по двору жёлтые листья, и думал о завтрашней тренировке. О фестивале, который приближался. О соревнованиях. О том, как Феликс сказал «дар» и улыбнулся. О том, что будет во вторник, когда мистер Ли придёт проверять их дуэт. И о том, что суббота — это не только баскетбол, но ещё и репетиция с Феликсом. Снова рядом. Он тряхнул головой, прогоняя эти мысли, и заставил себя сосредоточиться на формулах. Но уголки губ всё равно подрагивали. Интересен ли Феликсу баскетбол? Может быть, когда-нибудь он спросит. Просто так. Из любопытства.

***

Хёнджин сидел за рабочим столом, подперев голову рукой, и смотрел в учебник по математике с таким выражением, будто тот был его личным врагом. За окном моросил мелкий субботний дождь — не ливень, не гроза, а просто серое небо, затянутое тучами, и капли, лениво стекающие по стеклу. В такое утро хотелось остаться под одеялом, но Хёнджин знал: через полчаса нужно выходить. Тренировка начиналась в одиннадцать — первая в новом, усиленном режиме. Хёнджин был готов, по крайней мере, физически. Морально — не совсем, но это было делом наживным. Перед ним лежали три задачи. Честно говоря, он не то чтобы пытался их решить — скорее, делал вид, что пытается. Ручка застыла над тетрадью, формулы расплывались перед глазами, а мысли утекали куда-то далеко. В актовый зал. В студию. К тому моменту, когда Феликс пошатнулся, и Хёнджин поймал его за плечи. «Тогда падай в мою сторону». Он до сих пор не мог поверить, что сказал это вслух. И ладно бы просто подумал — мысли никому не видны, мысли можно спрятать. Но он взял и ляпнул. Прямо в лицо. И Феликс — Хёнджин хорошо это запомнил — не отшатнулся, не засмеялся, не перевёл в шутку. Просто покраснел и кивнул, будто это было нормально. Хёнджин потёр лицо ладонями и уставился в учебник. Задача номер один: найти корни уравнения. Задача номер два: понять, что происходит. Со вторым было сложнее. Феликс вообще-то был странным. Не таким, как все остальные в этой школе. Тихий, но не замкнутый. Уверенный в танце, но теряющийся в обычном разговоре. Сын владельца танцевальной студии, а выглядит так, будто извиняется за собственное существование. Хёнджин сначала думал — мажор, богатенький сынок, которому всё досталось просто так. Но чем дольше они репетировали, чем чаще пересекались в школе и в студии, тем меньше этот образ совпадал с реальностью. Феликс работал. Много, упорно, до седьмого пота. Он не кичился ничем, не хвастался, не ставил себя выше других. Просто... был. Он отложил ручку и откинулся на спинку стула. Домашка не шла. В голове крутились обрывки мыслей — Феликс, дуэт, фестиваль, баскетбол. Почему-то именно в таком порядке, хотя Феликс должен был быть где-то в конце, а получалось — в начале. Хёнджин мотнул головой, отгоняя картинку. Это всё субботнее утро. Дождь. Усталость за неделю. Нет никакого смысла думать об этом. Он бросил взгляд на часы. До выхода оставалось пятнадцать минут. Задачи по математике так и лежали нерешёнными — что ж, придётся доделывать вечером. Или завтра. Или никогда. Хёнджин встал, потянулся, разминая затёкшие плечи, и подошёл к окну. Дождь всё моросил, затягивая улицу серой пеленой. В такую погоду хорошо спится. Но ему не спать — ему бегать, прыгать, бросать мяч, выкладываться так, чтобы к концу тренировки не осталось ни одной посторонней мысли. Он отошёл от окна, взял со стула спортивную сумку и начал собираться. Форма, кроссовки, бутылка для воды, полотенце, сменная футболка. Всё привычное, знакомое, успокаивающее. Баскетбол всегда был его спасением — единственным местом, где можно было забыть обо всём. И сегодня он был нужен ему как никогда. Закинув сумку на плечо, он вышел в коридор. Из кухни пахло чем-то тёплым и домашним — мама, кажется, пекла оладьи, хотя Хёнджин не был голоден. Он наскоро позавтракал, выпил чаю и уже натягивал кроссовки в прихожей, когда услышал её голос: — Надолго? — К ужину вернусь, — ответил он, завязывая шнурки. — Тренер сказал, усиленные тренировки теперь. — Не перетрудись. — Не перетружусь. Мама вышла в коридор, вытирая руки полотенцем, и посмотрела на него — долгим, внимательным взглядом, который всегда читал больше, чем Хёнджин готов был рассказать. — У тебя всё в порядке? — спросила она. — Ты какой-то... задумчивый в последнее время. — Нормально, — ответил Хёнджин, выпрямляясь. — Просто много всего. Соревнования скоро, фестиваль. — И дуэт, — добавила мама, и в её глазах промелькнула улыбка. — И дуэт, — признал он. Больше она ничего не спросила. Просто кивнула, поправила ему воротник куртки и сказала: — Иди. И возвращайся не слишком уставшим. — Постараюсь. Он вышел на лестничную клетку, захлопнул дверь и начал спускаться. Внутри всё ещё зудела та самая мысль — про Феликса, про баскетбол, про то, что будет во вторник, когда мистер Ли придёт проверять их дуэт. Но сейчас, в сером свете субботнего утра, под шум дождя и с сумкой на плече, она казалась не такой уж важной. Сначала тренировка. Потом всё остальное.

***

Тренировка, как обычно, помогла Хёнджину привести мысли в порядок. Два часа изнурительной работы — бег с ускорением, отработка передач, тактические схемы, которые тренер Пак вбивал в них с беспощадностью, — выжали из него всё, что копилось за неделю. К концу занятия он едва стоял на ногах, но внутри царила та самая приятная, звенящая пустота, ради которой он и приходил в зал. Никаких тревог, никаких навязчивых мыслей. Только гул в мышцах и спокойная уверенность: он справится. И с соревнованиями, и с фестивалем, и со всем остальным. Правда, автобус, на котором он ехал в студию, решил иначе. Он застрял где-то на середине маршрута — то ли авария, то ли ремонт дороги, водитель толком не объяснил. Хёнджин сидел у окна, смотрел на моросящий дождь и чувствовал, как драгоценные минуты утекают сквозь пальцы. Телефон пиликнул сообщением от Феликса:

«Ты в пути?»

«Автобус застрял. Буду чуть позже». Феликс прислал в ответ смайлик — спокойный, без претензий, но Хёнджин всё равно злился. Он ненавидел опаздывать. Когда он наконец добрался до студии, часы показывали почти двадцать минут третьего. Он быстро переоделся в раздевалке, чувствуя, как разогретые после тренировки мышцы отзываются знакомой, почти приятной болью. На баскетболе он выложился полностью, но странное дело — силы на репетицию остались. Может, потому что танец требовал не столько выносливости, сколько точности, а может — и Хёнджин не хотел признаваться себе в этом, — потому что там его ждал Феликс. В зале уже играла музыка. Феликс стоял у зеркала, отрабатывая какое-то движение — плавный разворот корпуса с выходом на носок, и, заметив Хёнджина в отражении, остановился. — Привет, — сказал он, выключая музыку. — Добрался? — Автобус, — коротко объяснил Хёнджин, ставя сумку в угол. — Полчаса стояли. — Ничего страшного, — Феликс махнул рукой. — Я пока размялся. — Извини, что опоздал. — Ты же не специально, — Феликс улыбнулся, и от этой простой улыбки у Хёнджина вдруг потеплело где-то в груди. — Давай начнём? Они начали с разминки — привычные упражнения, растяжка, несколько базовых связок, чтобы войти в ритм. Феликс двигался легко, почти невесомо, и Хёнджин, стараясь не отставать, ловил каждое его движение. Они уже достаточно хорошо знали друг друга, чтобы не тратить время на объяснения: Феликс просто показывал, Хёнджин повторял, и постепенно танец начинал обретать форму. Не разрозненные движения, не отдельные связки, а что-то цельное — историю, рассказанную телами. — Вот здесь, — Феликс показал переход, — Ты делаешь шаг вперёд, а я отхожу в сторону. И потом мы синхронно поворачиваемся. Как будто... как будто мы зеркала. — Зеркала, — повторил Хёнджин, вставая рядом. — Только ты красивее. Феликс запнулся. Буквально — споткнулся на ровном месте о собственную ногу. Щёки его мгновенно залились краской, и он уставился на Хёнджина широко раскрытыми глазами. — Я... — начал он и осёкся. — Я имел в виду — движения красивее, — быстро добавил Хёнджин, чувствуя, как собственные уши начинают гореть. — Техничнее. Ты же танцор. — А, — выдохнул Феликс, и было непонятно, разочарование это или облегчение. — Да. Спасибо. Они отвернулись друг от друга, делая вид, что ничего не произошло. Музыка всё ещё играла, но между ними повисла та самая неловкость, которая возникала каждый раз, когда расстояние становилось слишком маленьким. А оно становилось. И довольно часто. Дуэт, который они ставили, требовал близости. Не той, что смущает или кажется нарочитой, — а настоящей, почти интимной. Их плечи соприкасались в поворотах, ладони встречались в переходах, и иногда, когда Феликс поправлял Хёнджину положение рук, его пальцы задерживались на секунду дольше, чем требовала необходимость. Хёнджин замечал это — как замечал и то, что его собственное дыхание сбивалось совсем не от усталости. — Ладно, — сказал Феликс, когда они закончили очередной прогон. — Давай передохнём. А то я уже путаюсь. Они сели на маты в углу зала, как всегда, плечом к плечу, почти касаясь друг друга. В зале было тихо, было слышно только их дыхание и далёкий шум дождя за окнами. Феликс взял бутылку с водой, сделал несколько глотков, и Хёнджин заметил, что пальцы у него слегка дрожат. Может, от нагрузки, а может, от чего-то ещё. — Можно спросить? — вдруг сказал Феликс, и голос прозвучал тише обычного. — Спрашивай, — ответил Хёнджин, отпивая из своей бутылки. Феликс помолчал — видимо, подбирал слова. Потом повернулся к нему и спросил: — Ты ведь хороший спортсмен. Баскетболист. Зачем ты перевёлся к нам? У нас даже не спортивная школа. Хёнджин опустил бутылку. Вопрос был ожидаемым — он знал, что рано или поздно кто-нибудь спросит. Может, даже ждал этого. Но всё равно внутри что-то дрогнуло. — Тебе правда интересно? — спросил он. — Да, — ответил Феликс и вдруг покраснел. — Ты... ты хорошо играешь. И вообще — заметно, что ты серьёзно занимаешься. Так почему? Хёнджин смотрел на него — на розовеющие щёки, на чуть смущённую улыбку, на пальцы, которые нервно крутили крышку бутылки, и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Феликс не просто спрашивал из вежливости. Ему действительно было важно. — Я подрался, — сказал Хёнджин, отводя взгляд. — В прошлой школе. Феликс замер. — Подрался? С кем? — С учителем. Тишина в зале стала такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать. Хёнджин всё ещё смотрел в окно, на серое небо и мокрые ветки деревьев, и говорил ровным, спокойным голосом, как будто рассказывал о чём-то, что случилось не с ним, а с кем-то другим. — У нас в классе была девочка. Хорошая, тихая. Учитель... один из преподавателей... начал к ней приставать. Она боялась, никому не рассказывала, но я заметил... — Хёнджин пожал плечами, и в этом жесте не было ни гордости, ни бравады — только усталость. — Я его ударил. Сильно. Феликс слушал, не перебивая, и его глаза становились всё шире. — Потом было разбирательство, — продолжил Хёнджин. — Хотели вызывать полицию, но мама вмешалась. Договорилась, чтобы не раздувать скандал. Сказала, что я переведусь в другую школу, и тогда никто никуда не подаст заявление. Так я здесь и оказался. Он замолчал, всё ещё глядя в окно. Дождь за стеклом моросил всё так же монотонно, и капли стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки. — Хёнджин... — голос Феликса прозвучал тихо, почти шёпотом. — Ты её защитил. — И что с того? — Хёнджин наконец повернулся к нему. — Её всё равно потом затравили. Сказали, что она сама виновата. Что спровоцировала. Знаешь, как это бывает. — Знаю, — тихо ответил Феликс, и в его голосе было что-то такое, от чего у Хёнджина перехватило дыхание. — Ты... — начал он и осёкся. — Это было очень смело, что ты сделал, — сказал Феликс, и голос дрогнул. — По-настоящему смело. — Я не чувствую себя смелым, — признался Хёнджин. — Иногда кажется, что я всё испортил. — Нет, — Феликс покачал головой. — Ты сделал то, что должен был. То, что мало кто решается. Они сидели рядом, и расстояние между ними, которое ещё недавно казалось слишком близким, смущающим, — вдруг стало естественным. Как будто так и должно быть. Как будто после этого разговора что-то изменилось — не снаружи, а внутри, в том пространстве, где живут слова и взгляды. — Спасибо, — сказал Хёнджин одними губами. — За что? — За то, что спросил. Феликс улыбнулся — тихо, мягко, без привычного смущения, и у Хёнджина вдруг защемило в груди. Он отвернулся первым, потянулся за бутылкой и сделал глоток, чтобы скрыть, как дрожат пальцы. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Давай ещё раз прогоним. Пока силы есть. — Давай, — согласился Феликс, вставая следом. Они снова включили музыку, встали в начальную позицию, и танец продолжился. Но теперь — Хёнджин чувствовал это каждой клеткой тела — между ними было что-то ещё. Не просто дуэт, не просто хореография. Что-то, чему он пока не мог дать название, но что согревало лучше любого чая и держало увереннее любых мышц. Доверие, — мелькнула мысль, и Хёнджин поймал себя на том, что улыбается. За окном всё так же моросил дождь, но в зале было светло.

***

После этого разговора Хёнджин почувствовал, что между ними что-то изменилось. Не резко, не так, как меняется погода — вчера дождь, а сегодня солнце, — а медленно, почти незаметно, как меняется угол падения света осенью. Он не был уверен, чувствует ли это Феликс. Тот вёл себя почти как обычно: так же краснел от неловких фраз, так же улыбался смущённо, так же поправлял Хёнджину руки, когда движение не получалось. Но, может быть, теперь его пальцы задерживались на запястье чуть дольше? Может быть, он чуть ближе подсаживался, когда они отдыхали на матах? А может, Хёнджину это просто казалось — и он сам придумывал то, чего не было. Но было кое-что, в чём он не сомневался. Раньше у него не было близких друзей, с которыми он мог бы делиться чем-то личным. В прошлой школе были приятели, были товарищи по команде, были те, с кем можно было обсудить тактику на игру или посмеяться над шуткой. Но никому из них он не рассказывал о том, что случилось с ним и с той одноклассницей. Никому не открывал, почему ушёл из школы. Держал всё внутри — привычно, плотно, как застёгнутый до горла воротник. А с Феликсом... С Феликсом хотелось делиться. Это было странное, незнакомое чувство — почти как голод, о котором не подозреваешь, пока не увидишь еду. Хёнджин вдруг понял, что ему не хочется отшучиваться или переводить разговор на другую тему. Ему хочется рассказывать. О баскетболе, о маме, о том, как он в детстве разбил коленку, прыгая с забора, о книгах, которые читал запоем, когда болел и не мог выходить на улицу. О чём угодно — лишь бы Феликс слушал. Лишь бы смотрел вот так, чуть склонив голову набок, и кивал, и иногда улыбался. После репетиции они сидели в зале дольше обычного — говорили о музыке, о мелодии, под которую они танцевали, и о том, какие ещё композиции могли бы подойти для будущих номеров. Феликс включал треки на телефоне, Хёнджин слушал, кивал или качал головой, и так незаметно пролетело ещё полчаса. Когда в дверях зала появился Минхо, чтобы объявить, что пора собираться, Хёнджин даже удивился — время прошло слишком быстро. Он переоделся, взял сумку и вышел на улицу, где уже ждала знакомая машина. Минхо сидел за рулём, листая что-то в телефоне, а Феликс уже занял своё место на заднем сиденье и, увидев Хёнджина, призывно махнул рукой — мол, садись. И Хёнджин сел. Как делал уже несколько раз. Но сегодня всё было иначе. Они не молчали, как обычно. Раньше поездки проходили в тишине — не тяжёлой, но сдержанной, нарушаемой только негромкой музыкой из радио. А сегодня Феликс, едва машина тронулась, повернулся к Хёнджину и начал рассказывать о том, как Чонин в прошлом году пытался научить Шелби, их черепаху, плавать, и что из этого вышло. Хёнджин слушал — сначала молча, потом начал улыбаться, а когда Феликс закончил трагической эпопеей о спасении черепахи из аквариума, они оба просто молча сидели и тихо посмеивались. Минхо за рулём молчал, делая вид, будто ничего не слышит. Но уголки его губ едва заметно подрагивали. Они ехали по вечерним улицам, за окнами мелькали фонари и витрины, моросил всё тот же осенний дождь, но внутри машины было сухо и уютно. Когда автомобиль остановился у знакомого подъезда, Хёнджин не сразу открыл дверь. Помедлил, посмотрел на Феликса, который всё ещё улыбался, и сказал: — Спасибо за сегодня. Правда. — За что? — удивился Феликс. — За... — Хёнджин замялся, подбирая слова. — За то, что слушал. И за то, что спросил тогда. Это было важно. — Тебе спасибо, — тихо ответил Феликс. — Что рассказал. Они переглянулись, и Хёнджин понял, что не хочет выходить из машины. Не хочет заканчивать этот день, этот разговор, это странное, тёплое чувство, от которого всё внутри пело. Но нужно было. Минхо терпеливо ждал, а мама, наверное, уже волновалась. — До понедельника? — спросил Феликс. — До понедельника, — кивнул Хёнджин. Он попрощался, вылез из машины и, сунув руки в карманы куртки, быстро пошёл к подъезду. Только когда входная дверь захлопнулась за спиной, он позволил себе выдохнуть. И улыбнуться. Широко, глупо, совершенно не сдерживаясь. — Ну и рожа у тебя, — пробормотал он вслух, проходя мимо зеркала в прихожей. Собственное отражение смотрело на него с улыбкой до ушей, которую невозможно было спрятать. Он разулся, скинул куртку, прошёл на кухню. Мама сидела за столом с чашкой чая и при виде сына отставила чашку в сторону. — Ты чего сияешь? — спросила она, и в голосе её смешалось любопытство и тихая радость. — Ничего, — Хёнджин попытался сделать серьёзное лицо, но оно предательски расплылось в улыбке. — Просто хороший день. — Хороший день, — повторила мама задумчиво, и на её лице появилась понимающая улыбка. — Это ведь не просто день, да? Хёнджин промолчал, наливая себе чай, но уши его предательски порозовели. Мама ничего не добавила. Только встала, подошла к нему, обняла со спины — тепло, крепко, как в детстве — и прошептала: — Я рада, что у тебя есть такой друг. — Угу, — буркнул Хёнджин, пряча лицо в чашке. Но сердце колотилось где-то в горле, и с глупой, совершенно идиотской улыбкой на лице он понял: всё правильно. Этот день случился так, как должен был. И завтра будет новый день. А послезавтра — понедельник, и он снова увидит Феликса. И, может быть, снова поймает себя на том, что улыбается, как дурак.

***

Воскресное утро началось для Хёнджина с ощущения, которое он не мог себе объяснить. Он проснулся рано — слишком рано для выходного дня, — и первое, что пришло ему в голову, было воспоминание о вчерашнем вечере. О том, как он вернулся домой с глупой улыбкой на лице, как мама посмотрела на него понимающе и ничего не сказала, как он упал на кровать и ещё долго лежал, глядя в потолок и прокручивая в голове каждую минуту прошедшего дня. И каждое воспоминание заставляло его краснеть. Он лежал сейчас, уставившись в тот же потолок, и чувствовал, как щёки снова теплеют. От мысли о том, как Феликс сидел рядом с ним на матах и слушал — внимательно, не перебивая, не отводя взгляда. От того, как его пальцы дрожали, когда он крутил крышку бутылки. От того, как тихо он сказал: «Ты её защитил», — и эти слова прозвучали не как оценка, а как признание. Как будто Феликс понимал что-то, чего Хёнджин сам о себе не знал. — Какого чёрта я краснею, как девчонка? — пробормотал Хёнджин, накрывая лицо ладонью. Он никогда не был таким. В прошлой школе он слыл спокойным, даже холодноватым — его уважали за силу, за уверенность на площадке, за умение держать лицо в любой ситуации. Девчонки, которые пытались с ним флиртовать, натыкались на вежливое равнодушие и отступали. Он не краснел, не смущался, не отводил глаз. Он вообще редко думал о ком-то дольше, чем требовалось для совместной работы над проектом или тактической схемы на игру. А теперь он лежал в воскресное утро и чувствовал, как внутри всё переворачивается при мысли о том, что завтра он снова увидит Феликса в школе. Что во вторник они будут показывать дуэт его отцу. Что в следующую субботу снова встретятся в студии. И от этих мыслей было страшно и радостно одновременно. Телефон на тумбочке пиликнул, вырывая его из размышлений. Хёнджин потянулся за ним и увидел на экране имя Феликса. Сердце пропустило удар — он уже начал узнавать эту реакцию, хотя всё ещё не привык к ней.

«Привет. Не спишь?»

Хёнджин посмотрел на часы. Девять утра. В воскресенье. Феликс явно тоже проснулся рано. «Уже нет. А ты чего так рано?»

«Чонин разбудил. Ему приснилось, что Шелби научилась говорить, и он хотел проверить»

Хёнджин фыркнул, представив эту картину: мелкий Чонин бежит к аквариуму, чтобы поговорить с черепахой, а та, разумеется, молчит. «И как? Заговорила?»

«Нет. Но он сказал, что она просто стесняется, и ушёл обратно спать. А я уже не смог»

«Понимаю. Меня тоже разбудили. Не черепахи, правда»

«А кто?»

Хёнджин на секунду замялся. Ему хотелось написать «мысли о тебе», но он вовремя одёрнул себя. «Просто не спалось» Они какое-то время переписывались о пустяках — о домашнем задании, которое оба не сделали до конца, о погоде, которая никак не могла определиться, о Чанбине, который вчера прислал в общий чат фотографию нового мяча и потребовал, чтобы все оценили. Хёнджин отвечал, лёжа в кровати, и чувствовал, как утреннее напряжение понемногу отпускает. С Феликсом было легко — даже в переписке, даже когда они не видели друг друга. Потом разговор перетёк на предстоящую неделю.

«Во вторник папа будет смотреть наш дуэт. Ты готов?»

Хёнджин задумался. Готов ли он? Танец ещё не был идеальным — оставались шероховатости, переходы, которые нужно отточить, моменты, где они не совсем совпадали по ритму. Но в целом — да, они сделали всё, что могли за это время. «Думаю, да. По крайней мере, я выложусь полностью»

«Я знаю. Но я хотел предупредить тебя кое о чём»

«О чём?» Три точки мигали на экране дольше обычного. Хёнджин ждал, чувствуя, как внутри нарастает лёгкое беспокойство. Наконец сообщение пришло:

«Мой папа... Минхо. Он может быть строгим. Очень строгим. Особенно когда дело касается танцев. Он не будет хвалить просто так, даже если ему понравится. Может сказать что-то резкое или указать на кучу ошибок. И со стороны это может выглядеть так, будто он злой или недовольный. Но это не так. Просто он так учит. Он всех так учит — и меня тоже. Иногда даже жёстче, чем остальных»

Хёнджин прочитал сообщение дважды. Потом ещё раз. Он понимал, о чём говорит Феликс. Тренер Пак был таким же — он орал на них, когда они ошибались, заставлял повторять одно и то же упражнение десятки раз, никогда не говорил «хорошо», только «нормально» или «сойдёт». Но именно он сделал из них команду, которая могла выигрывать. Именно ему они были благодарны за каждую победу. «Я понимаю. У нас тренер такой же. Я не боюсь строгости. И я знаю, что такие люди не злые — они просто хотят, чтобы мы стали лучше»

«Правда?»

«Правда. И я не обижусь, если твой отец скажет, что мы делаем что-то не так. Он профессионал, ему виднее»

«Ты не представляешь, как я рад это слышать»

Хёнджину показалось, что в этом сообщении было больше облегчения, чем Феликс хотел показать. Наверное, он и правда волновался — не за себя, а за Хёнджина. За то, как тот воспримет критику. За то, не подумает ли он, что Минхо его невзлюбил. И от этой заботы у Хёнджина потеплело где-то в груди. «Не волнуйся. Всё будет нормально»

«Я не волнуюсь. Почти»

«Почти?»

«Ну, совсем не волноваться у меня не получается»

Хёнджин улыбнулся. Ему нравилась эта честность — Феликс не пытался казаться увереннее, чем был, не скрывал своих чувств. Он просто говорил как есть. Они ещё немного поговорили о предстоящем показе, обсудили, какие связки стоит прогнать завтра, чтобы во вторник быть в форме. А потом Феликс вдруг сменил тему — неожиданно, но как-то очень естественно, будто эта мысль давно крутилась у него в голове и просто ждала подходящего момента.

«Кстати... Наши репетиции не мешают твоим тренировкам?»

Хёнджин замер. Пауза получилась короткой — всего на пару ударов сердца, — но внутри за это время успело промелькнуть многое. Хёнджин набрал ответ быстрее, чем успел обдумать: «Нет. Не мешают. Я всё успеваю» Подумал. Добавил: «И вообще, репетиции — это не то, что может мешать. Скорее наоборот» Отправил. И только потом осознал, что написал. Снова. Как в тот раз, когда ляпнул про «падай в мою сторону». Слова вырвались сами — искренние, настоящие, но от этого становилось только страшнее. Он смотрел на экран и ждал. Три точки появились, исчезли, появились снова. Феликс явно подбирал слова. А потом пришло сообщение — короткое, но такое, от которого у Хёнджина внутри всё перевернулось:

«Я рад»

Внутри что-то дрогнуло — то ли смелость, то ли безрассудство, то ли то и другое сразу, — и Хёнджин, не дав себе времени передумать, написал: «Я давно хотел спросить... Тебе интересен баскетбол?» На этот раз пауза была длиннее. Хёнджин успел отложить телефон, взять его снова, посмотреть на экран, убедиться, что сообщение доставлено, прочитано, и что Феликс всё ещё печатает. Наконец пришёл ответ:

«Вообще-то да. Бываю иногда на соревнованиях. Но только из-за Чанбина. Он же наш друг, мой и Джисона»

Хёнджин кивнул, хотя Феликс его не видел. Чанбин. Хороший игрок, отличный капитан, их общий друг. Всё логично. Он уже начал набирать что-то нейтральное — «понятно, Чанбин молодец» или что-то в этом духе, — когда телефон пиликнул снова:

«Но теперь я, наверное, буду ходить не только из-за него»

Хёнджин уставился на экран. Перечитал сообщение. Потом ещё раз. Феликс не написал «из-за тебя». Но это и не требовалось. Всё было понятно без этих слов — так ясно, будто Феликс стоял рядом и говорил это вслух. Не только из-за Чанбина. Теперь там есть кто-то ещё. Кто-то, кто танцует с ним дуэт, ловит его, когда он падает, рассказывает о своём прошлом и слушает в ответ. Кто-то, кто заставляет его краснеть. Хёнджин почувствовал, как уголки губ ползут вверх — медленно, неконтролируемо, совершенно по-дурацки. Он попытался сдержать улыбку, но не смог. Хорошо, что никто не видел. «Тогда я буду стараться не опозориться»

«Ты не опозоришься. Ты хороший игрок»

Хёнджин отложил телефон, закрыл лицо ладонями и тихо засмеялся. Вот так, просто и без всяких усилий, Феликс снова выбил у него почву из-под ног. Они попрощались — Феликсу нужно было помогать с воскресным обедом, Хёнджину — садиться за домашку, которую он откладывал все выходные. Но даже после того, как телефон погас, Хёнджин ещё долго лежал в кровати и смотрел в потолок, на котором танцевали невидимые фигуры — он и Феликс, дуэт, который становился чем-то большим, чем просто танец. За окном всё так же моросил дождь, но теперь он не казался серым и унылым. Он был уютным, почти ласковым — как фон для мыслей, которые текли медленно и спокойно. Хёнджин думал о вторнике, о Минхо, о строгом взгляде, которого не боялся. Думал о предстоящих соревнованиях и о том, что теперь на трибунах будет кое-кто, ради кого захочется играть лучше. Думал о переписке, которую он, наверное, сохранит в телефоне — просто чтобы иногда перечитывать. А ещё он думал, что с Феликсом хочется делиться. Не только мыслями, не только историями из прошлого, а чем-то большим — тем, чему он пока не мог найти название. Но это «что-то» уже жило внутри, росло, крепло, и Хёнджин знал: рано или поздно придётся признать его. Просто пока он не был готов. Но он был готов ждать. И идти к этому — шаг за шагом, репетиция за репетицией, слово за словом. Он встал с кровати, потянулся и пошёл на кухню, где мама уже хлопотала над завтраком. Запахло оладьями и чаем, и Хёнджин вдруг понял, что хочет рассказать ей о Феликсе. Не всё, конечно, — только то, что у него появился друг. Настоящий. Такой, с которым можно говорить о важном и молчать о неважном. С которым не страшно быть собой. — Доброе утро, — сказал он, садясь за стол. — Доброе, — мама обернулась и посмотрела на него внимательно. — Ты опять сияешь. — Ничего я не сияю, — буркнул Хёнджин, но уголки губ предательски поползли вверх. Мама улыбнулась, ничего не сказала и поставила перед ним тарелку. За окном дождь наконец начал стихать, и сквозь тучи робко пробился первый солнечный луч. Хёнджин посмотрел на него и подумал, что это хороший знак. Впереди была новая неделя. И он был к ней готов.