catch when i fall (let me trust you!)

Всё начинается с падения. Не такого драматичного, как Бакуго, наверное, хотелось бы, но всё же падения. Айзава поручает им работу над совершенно нелепым проектом, хотя Шото не уверен, что он чувствует на этот счёт… что он хочет чувствовать на этот счёт. Всё было бы иначе, будь это настоящее сражение. Не будь у них выбора. Будь это вынужденной мерой. Они хорошие напарники в бою. Так было почти всегда. Их причуды так отлично сочетаются, что это немного пугает. Шото может поднимать температуру тела Бакуго, если его причуде требуется дополнительный толчок, или опускать, если он на грани неблагоприятного взрыва. Бакуго же способен увеличить дальность атаки Шото со средней на высокую, когда того требует ситуация, делая его снаряды во вполне прямом смысле взрывными. Поэтому неудивительно, когда Айзава ставит их в пару на тренировке. Тем более, что они бок о бок проходили коррекционный курс. Иронично, ведь оба, вероятно, сильнейшие в классе. По велению какого-то странного, недавно возникшего инстинкта Шото охлаждает себя, когда видит, как у Бакуго от напряжения по лбу стекает пот. По велению ещё более странного инстинкта, он покачивается из стороны в сторону, не зная, придвинуться ближе или отпрянуть, когда ладони Бакуго испускают дым. Это не инстинкт, а нужда, которая никогда раньше не показывала головы. Пока им не пришлось провести почти неразумно много времени в присутствии друг друга. «Это способ выстроить доверие,» — сказал Айзава. — «Научиться лучше ладить друг с другом.» Их заставляли сидеть рядом на занятиях, тренироваться в паре, учиться и обедать вместе. Шото бы не особенно удивился, если бы однажды их просто заперли в одной комнате и оставили там. Потому что, несмотря на все старания, Бакуго всё такой же колючий, как всегда. По мнению Шото, даже более того. Странным образом он напоминает кота, хотя Шото никогда бы не сказал ему это в лицо. Никто не может заставить Бакуго Кацуки делать что-либо. Усилия Айзавы приведут к обратному результату, и Шото знает, что станет жертвой сопутствующего ущерба. Поэтому он, можно сказать, в буквальном смысле решает взять удар на себя. Не утруждается даже двинуться, — это ведь проверка на доверие, Бакуго должен обратить внимание — когда позволяет своему телу рухнуть, словно камню. В худшем случае он просто упадёт. Они даже не на крыше здания, ничего такого, он переживал вещи и похуже. Но боли не следует, и у Айзавы, возможно, — даже скорее всего — самый довольный вид, какой только может принять его обычно бесстрастное лицо. Но Шото сейчас не способен думать об этом. Потому что он должен был этого ожидать, учитывая, что причуда Бакуго основывается на его способности потеть, но он не ждал. Бакуго такой… тёплый. Бакуго столь невероятно тёплый, и голову Шото посещает мысль, что это ужасный момент, чтобы пытаться вспомнить, когда он последний раз чувствовал тепло. Настоящее тепло. Человеческое тепло. Глаза Шото по-прежнему закрыты, будто он всё так же ожидает удара. А его спина прижата вплотную к груди Бакуго, — это немного неловко, потому что ситуация не совсем похожа на стандартную проверку на доверие — и дыхание заходится сильнее, чем должно от обычного упражнения. — Какого чёрта ты творишь, половинчатый. — Это необычный для Бакуго тон, даже близко не такой агрессивный, как в любое другое время. Хоть и страшнее. Гораздно страшнее. Для Бакуго привычное дело — лаять, но не кусать. Сейчас же он звучит так, словно готов исполнить одну из своих угроз. И всё же Шото лишь пожимает плечами, не двигаясь с места. Ему чересчур удобно в том положении, в котором не должно. Даже немного. И ему тепло. Так невероятно тепло. — Упражнение, — просто говорит он. — Я показываю своё доверие. — Своё доверие, — его голос всё ещё звучит несколько безразлично, но его пальцы чуть крепче сжимают руки Шото. Шото до сих пор не понимает, что ему думать по этому поводу. — Да. Прежде чем Шото успевает подумать о том, как спастись, он уже оказывается на земле, больше удивлённый потере источника тепла, от которого у него почти кружится голова. Он моргает, подняв взгляд на Бакуго, пытаясь сфокусироваться больше на бледных блондинистых волосах, чем на бледно-золотом солнце. — Ты уронил меня, — говорит Шото, и ему интересно, обвинение ли это. — Ты себя уронил, ублюдок. — Но ты меня поймал. — Геройский инстинкт, придурок. — Звучит так, словно он и сам в этом сомневается. — Этого больше не случится. Так что Шото встаёт с земли и без промедления валится вновь, и, когда Бакуго, кинувшись вперёд, снова его ловит, ему приходится давить в себе победно ликующих бабочек. На этот раз он не удивляется тому, что Бакуго его бросает, но всё равно позволяет себе упасть. Не пытается удержаться на ногах. Они на траве. Он никак не пострадает. Он будто затылком чувствует, как Бакуго закатывает глаза, прежде чем тот хватает его, не успевшего удариться о землю, за запястье и острожно опускает. Айзава выглядит… наверное, неправильно будет сказать «гордым». Но есть там что-то, что Шото не может разобрать. Ведь единственное, на что Шото по-настоящему обращает внимание, — это покалывание вокруг его запястья, которое обхватывают тёплые–тёплые пальцы Бакуго. — Ты меня поймал, — повторяет Шото, глядя в небо, рука остаётся на его запястье, даже когда Айзава уходит. Бакуго издаёт ворчливый, неразборчивый и почти звериный звук. У Шото болит всё подряд после тренировки в этот день. Его запястье по-прежнему хранит тепло.

***

— Бакуго. — Чего. — Шото склоняет голову, несколько сбитый с толку. Обычно ему отвечают каким-то замечанием. Даже когда Бакуго раздражён. Особенно когда Бакуго раздражён. Но Бакуго… с ним что-то не то, и Шото не знает, как это объяснять. Он тихий. Бакуго не бывает тихим. Он всё ещё не сказал Шото проваливать, как он обычно делает, когда тот плетётся за ним на кухню. На самом деле он даже не заметил присутствия Шото. Не замечал вообще чьего-либо присутствия, после того как они вернулись с тренировки вчера. — Что случилось? — Это вызывает реакцию. Но такую странную. Бакуго вздрагивает, и Шото не знает, что с этим делать. Он и так не лучший человек, когда дело касается чужих эмоциональных кризисов. Он не может даже справиться с собственными эмоциональными кризисами, а у него таковых хватает. Однако Шото… он во многом не такой, как Бакуго. Он не может придерживаться расписаний, и от порядка у него мурашки по коже, и его никогда не заботила чистота. Но существует норма, к которой Шото привык. И в данный момент её у него отнимают. Потому что он привык, что Бакуго… дерзкий, и громкий, и бесстыжий. Он провёл последние два месяца, привыкая к этому. Все остальные возвращаются через несколько дней, и это будет новая норма, к которой придётся привыкать, но сейчас его норма такова. — О чём ты, придурок? — И вот он в действительности спрашивает. Звучит вправду озадаченно, и Шото не знает, что с этим делать. Единственное, что приходит ему в голову, — разозлить Бакуго. Он знает, как иметь дело со злым Бакуго. Поэтому он взбирается на столешницу и скрещивает ноги. — Что за хрень ты творишь, половинчатый. — В его голосе напускное спокойствие, даже когда он начинает агрессивнее взбивать содержимое миски, что заставляет Шото ощетиниться. Признаки злости. Шото может справиться со злостью Бакуго. — Занимаю наилучшую позицию для наблюдения за тобой. — Шото хорошо играет в эту игру. У него всё лучше получается понимать эмоции. Это требует больших усилий, но Шото всегда был старательным. И всё же всегда легко снова сделать вид, что он ни о чём не подозревает. — За чем тут наблюдать, тупица. — О, и теперь у него скрипят зубы, а палочки в его руках, кажется, вот-вот треснут пополам. Шото кусает губы, сдерживая ухмылку. — За твоим кулинарным мастерством. Мне категорически запрещено трогать здесь что-либо. К тому же, я голоден, — говорит Шото намеренно нагло, с абсурдным количеством возрастающей радости, наблюдая, как из ушей Бакуго начинает валить дым. Завораживающе — вот какого это. — Почему же ты, блядь, думаешь, что тебе категорически запрещено трогать что-либо. — Наконец палочки и не выдерживают. Бакуго моргает, глядя на них, будто мог забыть о собственной силе. Шото не знает, как такое возможно. Эти руки каждый день противостоят взрывам. Будто забыть о том, что солнце встаёт каждое утро. — Что-то про взрыв. Но из достоверных источников я знаю, что это произошло случайно. Твоё наказание было особенно жестоким. — А вот и оно… Шото дёргают за футболку. И оу. Вероятно, у него проблемы. Даже костяшки Бакуго, едва касающиеся груди Шото, кажутся такими невыносимо тёплыми. — Мне показать тебе, что значит «жестоко», половинчатый? — Его голос такой низкий, и его дыхание так близко, и его тело такое тёплое, и Шото, вроде как, хотел бы вновь упасть, чтобы узнать, поймает ли его Бакуго. Он сходит с ума, очевидно. Он не отчаянный. Никогда не был. Однако ему и правда тяжело вспомнить, когда кто-то последний раз ласково его касался — не то чтобы Бакуго можно назвать хоть сколько-нибудь ласковым. Но он такой тёплый, что это перевешивает любые шероховатости. Разглаживает их, словно раскалённое стекло. Шото так долго сдерживал жар внутри себя, позволяя холоду одерживать верх. Но даже этот жар искусственный. Не такой, как этот. Он тот, кто выкопал себе эту яму, постоянно отшатываясь от любого контакта. Мидория — такой человек, что естественным образом тянется к прикосновениям. Шото так много раз видел, как он протягивает руку, но одёргивает себя. Всегда столь внимательный к чувствам Шото. Шото не знает, как сказать ему, что всё в порядке. Для Мидории, обманчиво сильного, было бы проще простого притянуть его в объятия и сжать так крепко. Но Шото всегда плохо обращался со словами. И всё же для Бакуго слова тоже никогда не были основной формой общения. Почему-то так легче. Намного легче. Он позволяет себе упасть. Учитывая, как он скрючился, падать с тумбы будет больно. Но боли не следует — Шото знал, что не последует — и прижиматься лицом к груди Бакуго совсем не то же самое, что спиной. Ему неудобно, совершенно неудобно. Край столешницы упирается ему в бедро, а одна его из его ног согнута таким образом, что лодышка болезненно вжимается в жёсткий мрамор. И всё же. Он необъяснимым образом парит, потому что Бакуго такой тёплый. Несмотря на то, как Бакуго обеспокоен чистотой, Шото всё равно не ожидал, что он будет пахнуть так свежо. — Что. За херню. Ты творишь. — Боже, дыхание Бакуго кажется прерывистым. И впервые за всё время Шото задаётся вопросом, бывает ли Бакуго так же холодно, как ему. Испытывает ли он ту же жажду тепла, которую по случайности открыл в Шото. — Демонстрирую своё доверие, — откликается Шото ему в грудь, зажмурившись до звёзд. И он ещё никогда в жизни не был честнее, ведь он ничего такого не чувствует даже к Мидории. Однако ответ достаточно расплывчатый и неожиданный, чтобы Бакуго мог воспринять его, как захочет. Пальцы Бакуго сильно и удручающе безболезненно вдавлены в его спину в том месте, где, мелко дрожа, сжимают ткань его худи. Шото всё ещё не может понять, в какой момент его руки выбрали точкой опоры талию Бакуго и вцепились в его хлопковую поношенную футболку с черепом, которую он видел так часто, что стал задумываться, насколько же она, должно быть, мягкая, раз Бакуго так она нравится. Ответ — «очень». — Слезь с меня, козёл. — Но сам будто лишь тянет ближе. — Это ты меня поймал. — Лоб Шото соприкасается с участком открытой кожи, и его обдаёт жаром, обжигая сильнее, чем его пламя. — Тогда мне кинуть тебя на пол, подонок? — Шото отрицательно мотает головой, ему интересно, как долго это будет сходить ему с рук. Столешница глубоко вонзается в его бедро, а лодыжка начинает ныть там, где упирается в камень. И ему никогда в жизни не было так тепло. — Мне бы этого не хотелось. — Какого чёрта мы вообще делаем? — Бакуго запрокидывает голову и поднимает глаза к потолку, будто сможет найти там ответ, и Шото пользуется открывшимся пространством, чтобы уткнуться ему в шею. — Понятия не имею, — говорит он и вдыхает запах кожи Бакуго. В ответ чужие пальцы почти до боли впиваются в его спину, и Шото не прочь сделать это снова. — Тогда нам нужно прекратить. — Его действия, тем не менее, расходятся со словами, это напоминает Шото о противоборстве собственной причуды внутри него. Потому что хватка Бакуго лишь крепнет, и его тело дрожит под ладонями Шото. — Тогда отпусти меня. — Шото с удовольствием давит на его слабые места. Он и не осознавал, что ему так нравится выводить Бакуго из себя, пока не понял, что тот никогда не исполнит ни одну свою угрозу. По отношению к нему уж точно. Он много раз видел, что бывало с Каминари, когда он чересчур действовал Бакуго на нервы, и не мог не знать, что он особенный. Шото всегда считал, что Бакуго просто слишком всё равно, чтобы затевать драку по любому поводу. Ему стоило раньше понять, что это ошибочное суждение; или может, проецирование. Бакуго всегда готов затеять драку. Звучит сдавленный вскрик, когда Бакуго дёргает Шото, резко меняя его положение, и с какой стороны ни глянь, это нельзя назвать ласковым жестом. Ни тени нежности, ни даже доброты. О, но Шото не станет начинать драку, как мог бы в любой другой день — то ли он слишком шокирован жаром, то ли бесцеремонным обращением, он не может решить — потому что теперь он сидит на столешнице, а Бакуго стоит меж его ног, прижимаясь к его горлу, его хватка такая крепкая, словно он хочет оставить Шото пару синяков. Словно он хочет, чтобы его никогда не отпускали. Шото тоже не привык нежничать — по крайней мере так он думает. Он удивляет даже самого себя тем, с какой заботой поглаживает затылок Бакуго. Позволяет пальцам утонуть в его волосах, они оказываются гораздо мягче, чем он ожидал, и он так ласково перебирает их. Будто Бакуго — нечто хрупкое. Шото запоздало замечает на своей шее влагу, похожую на те горячие ручьи, что расчертили собственные щёки. Он не произносит ни слова, не уверенный даже, что смог бы, ведь он всегда плохо обращался со словами, так что лишь сцепляет лодыжки за спиной Бакуго. Тянет его ещё ближе, вдыхает запах его волос, игнорируя, как трясутся собственные пальцы, чересчур сильно сжимающие светлые пряди. Этим утром им не удаётся позавтракать. Айзава не ругается на них, когда они проскальзывают в класс, подавленные и с покрасневшими глазами.

***

И после открывается шлюз, обрушивается дамба. Или так должно быть. Это должно казаться грандиозным поворотом, который изменит их жизнь. Шото знает, что должно. Но так не кажется. Не особенно. Даже чуть-чуть. Острые углы Бакуго не сглаживаются за ночь. Из язвительного он не становится меланхоличным. Он совершенно не меняется снаружи. Он, как и всегда, раздаёт приказы, и рычит, и хмурится, и в его ладонях предупреждающе вспыхивают крошечные взрывы. Он гонит любого с кухни, когда хозяйничает там — всегда в одно и то же время, потому что Бакуго предсказуем, человек привычки, как он есть. Он никогда не выгоняет Шото. Хотя Шото не злоупотребляет этим так, как должен бы. Они не избегают друг друга. Не намеренно. Не особенно. Шото только начинает разбираться в студенческой иерархии и социальных кругах. Едва ли. Но этого достаточно, чтобы знать, что их с Бакуго компании не пересекаются. Поэтому было. Затруднительно. Найти время, чтобы действительно разобраться с тем, что случилось тогда на кухне. Новый семестр только начался, и Мидория разве что из штанов не выпрыгивал, пытаясь выведать у Шото мельчайшие подробности о коррекционном курсе. Очаровательно — Шото понял, что это слово ему очень подходит. Понял, что крохотный очаг тепла в его груди — это привязанность к его гиперактивному другу. — Вряд ли я смог бы пережить такое количество времени наедине с Каччаном. — Что-то такое Мидория бормотал себе под нос последние полчаса. — Было не так уж плохо, — бездумно отвечает Шото, его взгляд соскальзывает в сторону алых глаз, сосредоточенных на экране, сильных загорелых пальцев, давящих на кнопки контроллера с такой силой, что тот, кажется, вот-вот сломается. — Бакуго не так уж плох, — говорит он несколько мягче, чем, наверное, намеревался, но он правда больше занят наблюдением за тем, как Бакуго активно пытается избежать даже незначительного касания Киришимы. Киришима — единственный человек, которого Бакуго подпускает к себе так близко, и всё же он сторонится его прикосновений. Тодороки любопытно… — Хочешь сыграть, Тодо-бро? — Шото моргает, глядя на Киришиму с его острозубой открытой ухмылкой. Все остальные ребята из самопровозглашённой Баку-банды смотрят на него с различными улыбками. Они все такие улыбчивые и искренние, удивительно, что они выбрали Бакуго своим псевдо-лидером. Но, с другой стороны, все знают, что Бакуго пришлось занять эту роль и его никто не спрашивал. Его ответом, без сомнения, было бы безоговорочное «нет». — Я не знаю как, — признаётся он, теперь переводя глаза на Бакуго. Бакуго смотрит в ответ с неподвижным, непроницаемым выражением лица. — Никогда не пробовал. — И может, ему не стоило этого говорить, потому что их глаза сильно расширяются, и на одно абсурдное мгновение Шото начинает волноваться, что они просто вывалятся из глазниц. Каминари, на удивление, становится тем, кто отмирает первым, вытягивает руку и буквально валит Шото на пол рядом с собой, либо не обращая внимания, либо просто не слыша несколько удивлённый резким уходом Шото писк Мидории. С другой стороны, Шото не может особо винить Каминари, потому что до его ушей доносятся лишь неразборчивые подбадривающие возгласы — и все они сливаются в белый шум из-за совершшено обжигающено жара, обдающего его спину. Голень Бакуго. Прижата к его спине. Ему требуется мгновение — чуть больше — чтобы действительно вслушаться в пояснения Каминари о том, что и какая кнопка делает, восторженно вылетающие из его рта. Он моргает в ответ, его большой палец зависает над практически обвинительно глядящей на него X, когда он видит брызги крови на экране. — Я кого-то убил? — Глаза Шото расширяются, в то время как Ашидо начинает над ним смеяться, воркуя что-то, что должно бы, вероятно, его смутить. Однако он всё ещё пытается справиться с теплом напротив своей спины и пятнами крови на экране. — Я не хочу никого убивать, — говорит он тихо, глядя на то, как в игре всплывает своего рода меню. Позади него звучит тихий смешок, который вызывает тёплые-тёплые мурашки вверх по позвоночнику. Жар окутывает его и обволакивает, удушая лишь на мгновение. Тепло покалывает края ладоней, где Бакуго коснулся их, забирая у него контроллер. Он своего рода падает в мягкие объятия дивана, когда Бакуго меняет положение, раздвинув ноги так, что Шото оказывается между ними, одним боком прижимаясь к его левой голени. Это маленький, короткий и довольно невысокий диван. Поэтому Бакуго не приходится особенно наклоняться, одна его рука располагается на левом плече Шото, а другая, обернувшись вокруг него, лежит на противоположном колене и держит контроллер. Пальцы Бакуго ловко и умело жмут по кнопкам, сворачивая ту игру, в которую они играли до этого и открывая новую. Шото, конечно же, и не замечает этого .Не замечает того, что в гостиной воцарилась гробовая тишина. Это неудивительно, или по крайней мере не должно быть. Все знают, что Бакуго терпеть не может других людей в своём личном пространстве. И тем более неслыханно, чтобы он кого-то с радостью туда пускал. У Мидории практически случается приступ из-за увиденного, и он нервно грызёт ногти, сгорая от нетерпения достать блокнот и записать каждую деталь, чтобы проанализировать всё позже, когда голова перестанет идти кругом. Шото об этом и не подозревает. Он прислоняется к ноге Бакуго, вскидывая подбородок, чтобы видеть его лицо. Не искажённые угрюмостью, черты его лица выглядят гораздо мягче обычного. Его взгляд сосредоточен скорее на экране, нежели на контроллере, разноцветные отблески отражаются в его багряных радужках. Он слегка дёргается, глотая смущённый, удивлённый звук, когда Бакуго пихает контроллер обратно ему в руки. Когда Бакуго осторожно поворачивает его голову обратно к экрану. Шото не знает, поплавил ли жар его мозг или у него от этого открылся новый уровень концентрации, потому что его глаза прикованы к экрану. Голос Бакуго у него в ушах очень тихий, но от того не менее дразнящий. — Вот это даже у тебя получится, половинчатый. Просто едь вперёд. Так что Шото жмёт кнопку «вперёд» на контроллере, пусть его тело откидывается назад, в тепло, которое Бакуго для него распахнул. Каминари первым ликует, когда у него получается обойти другую машину и занять место в первой пятёрке. И тогда плотину прорывает, словно все в гостиной выдыхают от облегчения. Напряжение спадает. Это становится новой нормой. Грудь Бакуго в месте соприкосновения очень тёплая, а его пальцы легонько касаются плечей Шото; чуть выше воротника футболки, кожа к коже. Может показаться, что все в гостиной собрались вокруг них и внимательно смотрят на экран, но Шото — натренированный герой. И он знает, как ощущаются чужие взгляды. Но в них нет и тени осуждения. Разве что некоторое изумление. От того, что Шото позволяет впустить себя в чужое пространство. Шото не побеждает. Но они всё равно его подбадривают. Хотя есть ощущение, что, возможно, они рады чему-то другому. У Мидории такой вид, будто он вот-вот расплачется. Контроллер переходит из рук в руки, игры сменяют одна другую, и в конце концов они садятся за просмотр фильма. Действительно кошмарного, чудовищно плохо сыгранного ужастика, который ужасает в основном своим существованием. Шото раслабленно откидывается на Бакуго, прижимаясь к нему и купаясь в его тепле. Он ловит одну из ладоней Бакуго, когда та сползает вниз, чтобы провести кончиками ногтей по его руке. Берёт её в свою и выводит бессмысленные круги на чужом предплечье. Здесь, в объятиях Бакуго и среди его одноклассников, тепло. Тепло, и, когда Мидория тянется к его руке и сжимает её, Шото не пытается отстраниться. Он проваливается в дрёму там же, согретый теплом Бакуго, окружённый смехом одноклассников.

***

Айзава определённо доволен собой. По крайней мере настолько, насколько это возможно. Это совершенное дико — распознавать эмоции на лице их учителя. Дело в том, что Шото не уверен, хорошо ли это. Потому что крохотная абсурдная его часть опасается того, что Айзава настроит всех против Бакуго, заставив их принимать участие в этом тесте на доверие. Но вот в чём проблема: Шото сомневается, что это гордость играет в нём, когда он говорит, что Бакуго не станет так же близок с кем-либо из их одноклассников, как с ним, ловя их. Он вполне уверен, что между ними присутствует нечто более глубокое. Что это «глубокое» такое, он сказать не может. Но у него нет сомнений в том, что ни с кем из них Бакуго не станет обниматься на кухне и плакать. Шото кажется, что он может быть собой доволен по этому поводу. Может немного возгордиться. Бакуго ему доверяет. Шото считает, что все в классе доверяют Бакуго. Но вопрос в том, доверяет ли Бакуго им. И даже если да… даже если доверяет. В своей неясной манере. То это по-прежнему не означает, что он готов наступить гордости на горло и позволить им прикрывать его спину. И, вероятно, поэтому Шото почти дрожит от восторга, когда парирует удар Киришимы, сталкиваясь плечами с Бакуго, в то время как Киришима и Каминари медленно окружают их. Бакуго намеренно оставил себя открытым. Знал, что Шото заблокирует любую атаку, пока он сам разбирается с Каминари. Этого достаточно, чтобы по венам Шото разлился странный жар. От головокружительного восторга и чего-то ещё, чему он не может дать название. Киришима и Каминари отступают, очевидно, что-то задумав. Если говорить откровенно, они не особенно хорошо сочетаются в бою. Шото совершенно не понимает, о чём Айзава думал; с другой стороны, он никогда не понимает, о чём думает Айзава. Киришима — боец ближнего боя, Каминари — не то чтобы. Бакуго и Шото обоих не назвать ближними бойцами, но Шото знает, что Бакуго может постоять за себя в драке на кулаках. В этом он гораздо лучше Шото. Он искоренил в себе любые слабости — все. Только когда Каминари отходит, занимая позицию поддержки, а Киришима атакует их в лоб, Шото понимает, в чём состоит их план. Киришима принял нечто вроде металлической формы, и молнии Каминари гудят вокруг него в виде золотых танцующих искр, которые почти забирают на себя всё внимание. Шото… не представляет, что ему делать в этот момент, кроме как обрушить лёд на Киришиму. Но его мозг перестаёт работать едва ли на долю секунды, и тогда наэлектризованный Киришима бросается на него. Бакуго этого хватает, чтобы заметить; чертыхнувшись, он отводит глаза от Каминари, чтобы прикрыть Шото. Но Шото приходит в себя достаточно быстро и пересекается взглядами с Бакуго, который кивает на ноги Киришимы. Прямо перед ударом Киришима спотыкается. Попадая в яму, которую Бакуго проделал под ним. Ледяная корка быстро покрывает яму, прежде чем растаять, в то время как Тодороки оборачивается и сковывает Каминари во льду. Киришиму дёргает электричеством, и тело его на мгновение застывает, оседая на дно сооружённого ими, неглубокого бассейна. Шото сочувственно морщится, задаваясь вопросом, не перестарались ли они. Хотя Исцеляющая девочка точно сможет подлатать Киришиму, поэтому он не слишком обеспокоен. Зубы Каминари стучат, будто вот-вот раскрошатся на осколки, поэтому Шото начинает растапливать лёд, опираясь на плечо Бакуго. Уголок его губ приподнят, и улыбка больше походит на ухмылку, злобную и победную. — Эмм… Тодобро, я ценю попытку согреть и всё такое, но. — Шото моргает, глядя на Каминари, и мгновенно сжимает кулак, как только видит, как зажигаются искры на концах его волос. — Извини, — говорит Шото, гадая, стал ли он лучше управлять интонацией. Гадая, понимает ли Каминари, что это правда. Что он правда извиняется. Он поднимает левую руку, но Каминари спешно от него отмахивается, по-прежнему похлопывая по краю своего костюма, где ещё вспыхивали искорки. Когда Бакуго начинает смеяться, Шото едва ли не поджигает себя.

***

Шото не уверен, что он чувствует по поводу кухни. Она вызывает… предвкушение? У него. Нечто. Когда он заходит, нечто всплывает на поверхность. Сейчас поздно. Слишком поздно, чтобы всё ещё не спать и шестое чувство подсказывает Шото, что Айзава следит за ними. В курсе, что они не спят. У них не так много времени. Но Айзава может быть добрым, когда хочет. Скорее всего он знает, что Шото и Бакуго слоняются без сна в час столь поздний, что технически зовётся утром, не потому, что спланировали какое-то тайное свидание. Нет. Определённо не планировали. Тело Шото всё ещё дрожит помимо его воли, его мелко трясёт. Он не ожидал обнаружить Бакуго внизу. Не ожидал в принципе кого-либо обнаружить. Он даже не знает, для чего спустился. Может, за чаем… чем-то тёплым. Но когда его глаза нашли чайник, он не смог сдержать испуганный скулёж. Был слишком слаб, чтобы заглушить его, прежде чем он сорвался с губ. Бакуго уже стоял там, хмуро глядя на что-то, что кипело в кастрюле на плите. Шото не знает, откуда у него энергия, как он может готовить. Бакуго лишь раз вглянул на него и кивнул на столешницу; не в настроении разговаривать — предположил Шото. Он уважает это, прямо сейчас даже рад этому. В его горле стоит ком, и глаза жжёт — каждый раз, когда он моргает слишком медленно, пламя ярко светит прямо на обратной стороне век. Да, Шото сейчас понимает необходимость в тишине. Но ему холодно и неуютно, и он не хочет разговаривать, нет. Он хочет вернуть хоть какое-то подобие нормальности. Он забирается на кухонный остров. Это его нормальность? Наверное, нет. Но Шото забивается в угол и вздрагивает, когда обнажённая кожа его голени касается холодного мрамора. Его прерывает звук… не то чтобы он дулся, нет, но его всё равно прервали. Смешок Бакуго можно было бы даже назвать нежным, если бы Шото был достаточно смелым, чтобы ассоциировать с собой такое слово. Шото наблюдает за ним, следит за каждым его шагом, когда он оставляет кастрюлю, на которую глазел, словно ястреб, и, встав перед ним, притягивает его к себе. Он с охотой подчиняется, позволяет себе расствориться в тепле Бакуго, перестав прилагать любые усилия, чтобы удержать собственный вес, и его тело безвольно повисает. Бакуго не жалуется, не отпихивает его, не рычит протестующе. Он даёт Шото прильнуть к нему, позволяет себе быть его опорой даже тогда, когда того снова начинает трясти. Всё его тело содрагается, тихо-тихо текут слёзы. Бакуго обнимает его, осторожно поскрёбывая ногтями по обнажившимся из-за спавшей рубашки лопаткам; проводит пальцами по волосам на его затылке. Возможно, Шото тихонько пищит, — чего он никогда не признает даже под дулом пистолета — когда Бакуго решает, что может делать что пожелает и переносить Шото по своему усмотрению. Он стасткивает Шото со столешницы и продолжает его обнимать, пока тот цепляется за его футболку, как за спасательный круг, полностью уверенный, что вот-вот его череп расколется пополам. Не потому, что он не доверяет Бакуго. Страх скорее исходит из того, как сильно Бакуго, похоже, доверяет себе. Шото не такой уж лёгкий, его тренировки начались, когда он едва научился ходить. Он может с уверенностью сказать, что у него полно мышц, и это не будет пустой бравадой. И всё же Бакуго держит его так, будто в мире нет ничего легче, достаёт тарелки из шкафчика и разливает по ним то, что приготовил, будто в мире нет ничего проще. И какая-то часть Шото просто… обваливается. Расслабляется, убаюканное покачиваниями, на груди Бакуго, вздымающейся и расширяющейся. Этого практически достаточно, чтобы усыпить Шото. Бакуго опускает его на стул у кухонного острова вместо столешницы; отнюдь не грубо, но Шото чувствует боль, пронзающую его грудь, словно молния, раскалённая и резкая. Эта боль даже близко не такая стыдная, как тот высокий беспомощный звук, что вырывается у него из горла, когда Бакуго убирает руки. Однако Бакуго шикает на него, и вовсе не в такой снисходительной манере, как мог бы. Совсем не снисходительной, на самом деле. Скорее ласковой, какую Бакуго не должен использовать; не может использовать, если верить мнению общества. Шото… он давно не чувствовал себя таким разбитым из-за сна — из-за кошмара. Он не знает, куда себя деть. Почему у него не получается сдержать слёзы, натянуть маску, и дышать, как он делает это всегда. Он никогда не нуждался в других людях, никогда не был отчаянным. Он прожил много лет без прикосновений подобного рода. Нежных и деликатных; подаренных просто так. Никаких сомнений, никаких страхов. Никакой агрессии. Просто… Шото не знает, просто что. Он смотрит на своих одноклассников, — наблюдение является важным навыком для героя — на то, как они тянутся друг у другу, жмутся друг к другу и ищут друг у друга утешения. То, как они держатся за руки, или тянут друг друга за волосы, или пихаются без намерения навредить. Они живут вместе, неудивительно, что они стали ближе. Но Шото всегда… он всегда поодаль. С ним держатся на расстоянии вытянутой руки. Наверное, это можно расценить как уважение. Слабое сердце Шото видит в этом ни что иное как страх. Его вырастили для того, чтобы стать инструментом. Доведённый до идеала эксперимент его отца. Его не растили для нежных касаний. Не для того, чтобы быть чьим-то другом. К этому моменту дышать становится практически невозможно, и слёзы Шото уже не такие тихие, как несколько минут назад. Его глаза жжёт, и он едва не подпрыгивает на месте, когда чужие руки обвивают его запястья и тянут его вниз со стула на холодный пол. От внезапной прохлады у него перехватывает дыхание, но в ответ шепчут извинения, и руки меняют положение его тела, подтягивая колени выше и толкая его голову между ними. Тепло накрывает его спину, глубокий и хриплый голос Бакуго направляет его. Считает вслух. — Дыши для меня, Тодороки. Вдох и выдох. Тихо и спокойно. И это существенная деталь. Бакуго никого не зовёт по имени. Имена важны для Бакуго. Это знак уважения; настоящего признания. Тот факт, что он использует имя Шото, а не какое-то издевательское прозвище, должен бы заставить его сердце петь. Но сейчас он не хочет слышать это имя. Хочет быть настолько далеко от этого имени, насколько возможно. — Пожалуйста, назови меня по имени. — Вот первые слова, которые ему удаётся из себя выдавить с того момента, как он проснулся из-за кошмара, и это мольба. Прерывистая, напряжённая, сломленная, и Бакуго… — Дыши, Шото. — И Бакуго понимает. Следующий вдох даётся Шото с трудом, его нос забит, а глаза жжёт, и это непросто. Непросто сделать вдох, он застревает в горле и спотыкается на пути вниз. Но в следующий раз уже легче. И начавшись, закономерность продолжается. Каждый вдох увереннее предыдущего. — Хорошо, — звучит низкий, бархатный голос, и нечто в Шото… какая-то его частичка, искавшая одобрения отца всю его жизнь, разбивается на осколки. — Ты так хорошо справляешься, Шото. Глубокий вдох. — И Шото просто хочется вновь разрыдаться. Он сидит меж ног Бакуго, прижмаясь к нему всем телом, и они оба на полу. Он не уверен, как они оказались здесь, но ему не на что жаловаться. Пол холодный, а Бакуго тёплый, и Шото так, так сильно устал. — Бакуго, — говорит он, привалившись к нему; вжимаясь лицом в чужую шею и вдыхая. Разворачиваясь к Бакуго боком, нежели спиной. — Да? — Его рука источает тепло, пальцы легонько, словно пёрышко, поглаживают щёку Шото, зарываются в волосы и останавливаются там. Жгучим, пульсирующим теплом, наполовину пряча, наполовину лаская его ожог. Шото больше ничего не говорит, только вяло ворчит и пытается теснее прижаться к Бакуго. Его награждают лёгким смешком, который теплом оседает в низу его живота, оставляя его неоправданно довольным. — Бакуго, — произносит он снова. Куда-то в тёплую кожу, и звуки смазываются во что-то невнятное, его глаза закрыты, а сознание слабо поблёскивает, изо всех сил стараясь не угаснуть. — Это единственное слово в твоём словарном запасе, Принцесса? — И в его голосе звучит улыбка. Шото хочет её увидеть — не ухмылку, не усмешку, не этот вздёрнутый уголок губ, кажущийся несколько зловещим. Шото хочет увидеть его улыбку. — Мхм. — Он даже не старается; не сможет выдавить и слова, даже если постарается. Он просто трётся макушкой о шею Бакуго, пытаясь обжечь волосами. Смех Бакуго для него словно драгоценная награда. Он странным образом лёгкий, здесь, на кухне, куда едва пробивается лунный свет. Это кажется чем-то секретным, чем стоит дорожить. Закрыть в шкатулке и хранить как зеницу ока. Миру это видеть слишком опасно. — Суп, наверное, уже остыл. — Он, должно быть, раздражён. Шото ворвался к нему, отвлёк и заставил укачивать себя, отгоняя кошмары, а теперь его суп холодный. — Извини. — Шото — слабый, слабый человек. Он не может заставить себя выпутаться из объятий Бакуго. Не сейчас, когда он чувствует себя так безопасно-безопасно-безопасно, ведь раньше безопасность была лишь издёвкой. Словно путешественник держит яблоко на палке перед носом своего коня. Дотянуться не выйдет, но бедное животное продолжает гнаться за ним. — Ты сварил суп? — Потому что до него только что дошло. — Почему? — Я хотел суп. — Прямолинейно, но также с намёком на… самоуничижение? Мидория учил его подбирать названия эмоциям. — Какой? И снова, раздаётся смешок, низкий и неуверенный. Шото хочет, чтобы Бакуго смеялся по-настоящему. — Мисо суп. — Ты готовишь мисо суп в два часа ночи? — Шото не ожидают, что тёплые пальцы ущипнут его за бок, упрёк в самом милом виде. — Да… нет. Я хотел… — Он слышит, как зубы Бакуго скрипят, пока он пытается подобрать слова. Бакуго никогда не лезет за словом в карман. Обычно это оскорбления, сплетённые вместе так, что они не должны бы быть различимы, но странным образом ни у кого нет проблем с их пониманием. — Почему ты вообще здесь внизу? — По той же, блядь, причине, что и ты, я уверен. — Его тон практически напоминает обычный, тот, к которому Шото привык. Практически. — Плохой сон? — Шото не может не спросить, зная, что Бакуго будет что сказать. — Ага, половинчатый, — вздыхает Бакуго, и он кажется таким расстроенным, что Шото не знает, как ему быть. — Плохой, мать его, сон. — Когда он говорит, то склоняется к Шото и роняет лицо на его макушку, крепко обвивая его руками. — Иногда мне всё ещё снится отец, — шепчет Шото, задаваясь вопросом, ходит ли Айзава до сих пор где-то там, как делает время от времени, но решает, что ему нет до этого дела. — Я всё ещё боюсь своего огня. — Обычно, признав свой страх перед Бакуго, Шото бы мгновенно потерял любое уважение, которое ему удалось заслужить. Но сейчас кажется, что ситуация совсем иная. — Я боюсь потерять контроль. Причинить кому-нибудь боль. Боюсь, что он никогда не будет мной доволен, и боюсь, что однажды будет. Как будто, когда его наконец устроит вещь, над которой он так много работал… — Шото не знает, откуда берутся эти слова, только то, что теперь они вываливаются у него изо рта, будто ждали своего часа всю его жизнь. — Ты не вещь, — прерывает Бакуго, сердито и глухо в волосы Шото. — Ты целый, блядь, человек, Шото, — говорит он, будто это что-то значит. Будто имя Шото что-то значит. Не его фамилия, не причуда. Просто… Шото. — Ты… Мы можем бояться. — Это звучит словно секрет. Словно какое-то сокровенное, запретное признание. — Чего ты боишься? — Он позволяет руке невесомо опуститься на шею Бакуго, прижимается холодным носом к тёплой коже и ждёт ответ. Уверенный, что получит его. — Провала. — Он крепче сжимает Шото в руках, и тому хочется его обнять. Утешить Бакуго так же, как он утешал его. Но что-то подсказывает ему, что прямо сейчас Бакуго держится за него, как за якорь, поэтому он решает прижаться ближе. И активно использует свою причуду, чтобы согреть их. Бакуго молчит с минуту, так что Шото позволяет рукам проследить линию его плеч, провалиться в выемку ключиц, где ткань его футболки состарилась и износилась. Его ладони пускаются вниз по рукам Бакуго, выводя линии на нежной коже, под которой скрывались мощные мышцы. От чужой дрожи его почти трясёт, и он чувствует, как движется живот Бакуго, когда тот глубоко-глубоко вздыхает. — В каком смысле? — Во всех, — звучит в ответ почти слишком быстро. — Люди доверяют мне. Я… Чёртова Лига Злодеев похитила меня, Шото. Чтобы переманить на свою сторону. Я боюсь, что они были правы. Это, блядь… бесит. — Но ты один из лучших людей, что я знаю. — Тихо-тихо, будто Шото может вложить слова напрямую в его душу вместо того, чтобы выбрасывать их на воздух. — Это потому, что в твоей пустой башке совсем нет мозгов, Принцесса, — говорит он, вслепую тыча в лоб Шото. Но в его голосе смех и некая тихая гордость. Шото хватает его за палец, прежде чем он успевает убрать руку, и сжимает её в своей. Не сводит глаз с контраста их кожи в приглушённом освещении, когда переплетает их пальцы, а затем отпускает. — Нет, я вполне уверен, что есть. Без них я бы не выжил. — Кто тебе такое сказал? Ботан? — Нет. — И он всё так же тих, намного более увлечённый их руками, чем продолжением разговора. Он уже впитал все эмоции, которые Бакуго может позволить себе испытывать за один вечер. — Но Мидория говорил мне, что у медуз нет мозгов. — Значит, ты медуза? — Он наконец поднимает голову с макушки Шото, так что тот теперь может повернуться и уставиться на него. — Не знаю, ты оскорбляешь меня или медуз. — И оу… Бакуго смеётся. Запрокинув голову, излишне громко для столь раннего часа, чистым, радостным смехом. В животе что-то переворачивается, как обычно бывает, когда он спрыгивает с опасно высокой ледяной рампы; это щекочущее ощущение в животе в момент свободного падения. И с ним приливает жар. Шото действительно только начинает знакомиться с разными эмоциями, учится их понимать и выражать. Пока он не знает названия для этого конкретного чувства. Но оно просто чудесно.

***

— Выбери ты! Шото сомневается, что когда-либо был так благодарен отцу за тренировки, как когда ловит пульт, который летит ему в лицо, едва он заходит в гостиную; не возникает глыбы льда и не разгорается пожар, он понимает, что «благодарность» не совсем верное слово. Он, тем не менее, благодарен Айзаве, который заставлял их без продыху тренироваться без использования причуд. — Выбрать что? — спрашивает Шото, по-прежнему глядя на пульт с небольшим испугом, впечатлённый самим собой. — Какой фильм нам посмотреть! — Голос Каминари слегка высоковат, и Шото пытается не поморщиться, его глаза находят Бакуго, чтобы посмотреть, насколько тот близок к точке кипения. Но когда их взгляды пересекаются, Бакуго выглядит расслабленным, каким обычно бывает в компании, развалившись с самодовольной ухмылкой. Он кажется… спокойным — понимает Шото. Умиротворённым, как никогда. — Прошу прощения? — извиняется Шото, прокашиваясь, когда понимает, что все вокруг кричат, чтобы он выбрал им шоу и остановил их пререкания. — Мы хотим, чтобы ты выбрал нам фильм, Тодороки, — говорит Иида, поправляя очки на переносице. Он выглядит так, словно вот-вот достанет канцелярский планшет. — Почему? — Это резонный вопрос. Шото запоздало понимает, что весь их класс здесь — даже Токоями. — Потому что мы хотели посмотреть фильм, но и они тоже хотели, и потом Мина предложила просто посмотреть фильм всем вместе, и это будет мини вечеринка! — объявляет Урарака, будто это такое у них было совершенно в порядке вещей. Их класс, строго говоря, друг друга не ненавидит. Но они редко сходятся во мнениях. Например: Яойрозу в уголке накручивает волосы на палец и её, кажется, вот-вот вырвет. Шото думает, будет ли Мидория гордиться его прогрессом. — Верно. — Он крайне не уверен, да и с Мидорией не стоит делиться секретом, если не хочешь, чтобы о нём узнали все. Но Шото устал, а рядом с Бакуго есть свободное место, куда он может влезть, если как следует постарается, и у него нет ни мыслительных, ни моральных ресурсов разбираться, что на самом деле происходит. Поэтому он просто пожимает плечами, подходит к подозрительно пустующему месту рядом с Бакуго и падает туда, сколь бы тесно там ни было. Раздаётся радостный возглас, и Шото приходится сдержать усмешку. Они определённо что-то скрывают. И всё же он подыгрывает, без труда прижимается к Бакуго, когда тот помогает ему устроиться, и пролистывает несколько вариантов, прежде чем натыкается на выглядящий интересно документальный фильм про больших кошек. Стенаний, которые раздаются со стороны его однокласников, достаточно, чтобы заставить его спрятать улыбку за плечом Бакуго. — Вы, массовка, сами, блядь, просили его выбрать, — объявляет Бакуго излишне громко и самодовольно. — Теперь уже нельзя передумать. — Ты знал, что это случится, — беззлобно упрекает его Киришима. — Это, нахуй, Шото. — Звучит не то чтобы грубо, но и не совсем ласково, и сердце Шото делает странный маленький кульбит, потому что ему так нравится слышать своё имя из уст Бакуго. — Чего ещё вы ожидали? — В классе на мгновение повисает тишина, тогда их взгляды пересекаются. Ухмылка у Бакуго на лице говорит о победе, от неё по всему телу Шото взрываются искры. Каминари первым нарушает возникшее молчание. Шото отрывает взгляд от Бакуго и переводит на него, распахнувшего глаза и надувшего губы. — Пожалуйста, можем мы посмотреть что-то другое? Пожалуйста, Тодороки? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. — И, как Шото признавал ранее, он слабый человек. — Конечно, — пожимает плечами он, кидая пульт Каминари, который сразу же начинает светиться от радости — буквально. Шото отворачивается, сдерживая улыбку, когда весь остальной класс бросается на обладателя пульта. — Что у тебя на уме, Принцесса? — горячее дыхание Бакуго обдаёт его ухо, чужой голос звучит так низко. — Пытаюсь выяснить, что на уме у них. Они рассказали Мидории. — Осознание занимает у Бакуго лишь секунду. Потому что чем дальше, тем более виноватым выглядит Мидория, и он комично вздрагивает, когда встречается взглядами с Бакуго. — Это всё и правда подозрительно. Так и знал, что мне не кажется. Массовка весь вечер прикидывается, что всё нормально. Где, чёрт возьми, тебя носило. — В его тоне не звучит обвинение, но Бакуго Кацуки ни за что не должен быть уличён в любопытстве. — Так тебе интересно? — подкалывает Шото, борясь с усмешкой. Он не уверен, насколько его улыбки очевидны окружающим, знает только, что его рот не привык к таким проявлениям эмоций. Но глаза Бакуго сверкают, будто его причуды оживает внутри его зрачков, и никакое количество тренировок Айзавы не способно сделать Шото быстрее Бакуго. Он не успевает даже пискнуть, прежде чем Бакуго прижимает его ближе к себе и тычет ему в живот, и Шото понимает, насколько он гораздо более беззащитен перед щекоткой, чем думал. — Перестань… — молит он о пощаде, слова прорываются сквозь смех, и Шото… Шото счастлив, в нём теплится простая радость. Он счастлив, и он уже наполовину лежит на Бакуго — вероятно, таков был его план с самого начала — и весь класс вокруг них пугающе смолкает. Шото почти нет дела, и Бакуго, вроде как, выглядит так, будто и ему не хочется обращать внимания, но зубы Мидории практически буквально стучат друг об друга от того, как он старается держать себя в руках, поэтому Шото вздыхает — и в этом сквозит одновременно раздражение, смирение и нежность. Оторвать глаза от Бакуго оказывается большим испытанием, но ему каким-то образом это удаётся, почти сразу же его сковывает напряжение, и он слезает с Бакуго, вместо этого опираясь на подлокотник, хотя половина его тела по-прежнему остаётся на нём. А вот это… это интересно. Все одноклассники расположились практически ровным полукругом, а на низком кофейном столике стоит торт, свечи на котором горят, словно мелкие взрывы. Шото и радостно, и стыдно, ведь… — С днём рождения, Кацуки! — кричит весь класс, и вина камнем оседает внутри Шото, потому что он не знал, и… И Бакуго смеётся. Смеётся почти так же, как тогда на кухонном полу ночью, но легче и свободнее, и он сияет. Он такой потрясающий, что Шото почти больно на него смотреть, но больно и отводить взгляд хоть на что-либо ещё, и сердце Шото скачет в груди так сильно, что это просто не может быть безопасно. Но рука Бакуго на его лодыжке, и он в действительности смеётся над их одноклассниками без злобы и высокомерия, прежде чем делает глубокий-глубокий вдох. — Сегодня не мой, блядь, день рождения. Каким образом вы, массовка, умудрились перепутать? — Я им сказал! — сразу же начинает Мидория, и чувство вины внутри Шото всё ослабевает и ослабевает, пока прикосновение к его лодыжке вновь не становится тёплым вместо нервирующего. — Мы знаем, — поправляет Киришима, тихо, но весело. — Мы празднуем с небольшим опозданием. — Почему? — именно Шото задаёт этот вопрос, потому что он искренне не понимает. — Мы просто искали повод отпраздновать! — пожимает плечами Каминари, всё ещё прижимая пульт к груди. — И поскольку мы не можем отпраздновать то, что хотим… потому что Подрывник нас всех взорвёт, — заговорщически добавляет Ашидо, почему-то подмигивая Шото. — Мы выбрали день рождения Бакуго, потому что это он ближе всего, — заканчивает Асуи, будто всё это абсолютно логично — и для Шото большая загадка, почему она в это ввязывается. — И что мы на самом деле празднуем? — спрашивает Шото, совершенно сбитый с толку. Особенно когда Мидория краснеет пуще волос Шото. — Наш секрет! — напевает Урарака так сладко, будто она может отвлечь внимание от правды, если будет достаточно милой. Шото не так легко обмануть, а уж тем более Бакуго. Они как один переводят взгляд на Мидорию, и весь класс разражается тяжёлым вздохом, предчувствуя неминуемое поражение. Каминари уже ковыряется в торте, но Киришима отбрасывает его руку. — Выкладывай, задрот. — Это практически заставляет Шото улыбнуться, потому что Бакуго за всё время ещё не обращался к Мидории доброжелательнее. Но он старается выглядеть устрашающе, поэтому Шото воздерживается. — Я… Кода испёк торт. Уверены, что не хотите попробовать торт, который он сделал? Он хороший кондитер. Вам понравится. — Торт вполне может отвлечь Шото, и он уже притягивает его взгляд своим подозрительно клубничным на вид вкусом, а Шото действительно любит клубнику. Но Бакуго его одёргивает — почти нежно — возвращая его внимание к Мидории, который вновь застыл, едва подумал, что победил. Триумф был скоротечным, не так ли? — Не своди глаз с задрота, Пироженка. Они что-то скрывают. — Ага, — просто соглашается Шото, взяв руку Бакуго — потому что может, — но Кода пёк. И мы в конце концов обо всём узнаем. Мидория не умеет хранить секреты, — пожимает плечами он, в то время как ногтями ласково обводит костяшки Бакуго, меняя положение ног, чтобы обвить ими чужую голень. — Мы можем всё выяснить потом. Со стороны их одноклассников раздаётся почти злодейский возглас, даже Бакуго тяжко вздыхает, разочарованно, но побеждённо, и откидывается на спинку дивана, утягивая за собой Шото, чтобы обвить его руками, словно мягкую игрушку. Это не слишком удобная поза для еды, но Шото комфортно и тепло, их одноклассники смеются, разрезая и раздавая торт, а Каминари выбирает какой-то мультфильм, который, похоже, пробуждает во всех чувство приятной ностальгии. Торт действительно с клубникой и сливками, и из-за того, что Бакуго обнимает его, Шото приходится кормить его маленькими кусочками, и это… приятно, на самом деле. Это так чудесно и приятно — немного расслабиться.

***

Было неизбежно, что в конце концов один из них получит травму. Как там ему сказал Каминари? «Мы герои, это несёт профессиональные риски»? Да, Шото почти уверен, что так. И всё же, несмотря на то, что Шото этого ожидал, он не был готов к тому, как остановится его сердце, когда здание обрушится, в то время как Бакуго по-прежнему нигде не видно. Шото практически уверен, что его связали, ведь это единственное, что останавливает его от того, чтобы кинуться к разрушенному зданию. И дело в том, что его рациональная часть — наибольшая часть, на самом деле — знает, почему ему логически нельзя бежать обратно. В настоящий момент он не может бежать вовсе — это первое, его нога явно раздробленна. Исцеляющая Девочка повеселится от души, собирая её. И Шото всё ещё не может избавиться от чёрных пятен, стоящих перед глазами, как и от расплывчатости по краям. Даже будь он в полном порядке физически, его причуда не предназначена для спасения или исцеления. Кроме того, Айзава блокирует его причуду, пристально глядя на него с самым разочарованным видом, какой у него только выходит, пусть его глаза и краснеют от того, как долго он не моргает. И дело в том. Дело в том… Урарака и Мидория там. Они благополучно выведут Бакуго, Шото это знает. И у Айзавы уже полно проблем, Шото не обязательно доставлять ему дополнительные беспокойства. Поэтому он склоняет голову, утихомиривая в себе волю к сражению, лишь бы дать своему учителю мгновение покоя. Айзава этого заслуживает, он благодарен, если занятия Шото действительно помогли ему считывать эмоции так хорошо, как он представляет себе; предпочитает представлять себе. — Он выберется, парень, расслабься. — Шото так и делает — потому что Айзава им не врёт — заставляет мышцы расслабиться одну за другой, повисая на Серо, за которого до сих пор держался — ладонь которого до сих пор приклеена к руке Шото. Серо выглядит… как будто в самом деле не имеет понятия, как ему реагировать на то, что Шото выбирает довериться ему. Он, кажется, почему-то тронут, но Шото слишком уставший, слишком взвинченный и встревоженный, чтобы зацикливаться на этом. Ему нужно ещё немного поучиться, прежде чем он осмелится в это углубляться. Он пошатывается, больше не в силах поддерживать равновесие, ведь до этого он оставался на ногах только благодаря адреналину. И Серо удерживает его вес, конечно. И он тёплый, Шото не может этого отрицать. Но жар его тела не такой всепоглощающий, жгучий и родной, как у Бакуго. С падением приходит осознание боли, и нога Шота пульсирует. Он чувствует, как кость трескается, и её, вероятно, стоит в ближайшее время показать специалисту — Исцеляющая девочка будет разочарована в нём, если он с этим затянет. Но Шото не особенно это волнует. Он уже расслабился, уже доверился своим одноклассникам, прислушался к учителю и не подвергает себя опасности в порыве безрассудства. Взрослые ожидают от него одномоментного исполнение слишком большого количества правил. У Шото не осталось сил. Его голова кружится, а зрение никак не проясняется, и на самом деле на периферии всё ужасно плывёт, и Серо сгибается под его весом, ведь Шото опирается на него гораздо больше, чем на себя. Последнее, что он видит, сваливаясь с ног, — это взрыв, которого он так ждал, слышит тот самый крик, свирепый и победный одновременно. Серо спотыкается с ним наперевес, и они оба готовы вот-вот упасть, о… но его кожи касаются тёплые руки, а к спине прижимается грудь, горящая жаром и вздымающаяся от дыхания, и Шото чувствует себя в безопасности, безопасности, безопасности. Не против упасть в чёрный омут и немного отдохнуть, ведь… — Я держу тебя, Принцесса. — Он задыхается, произнося это. Стонет, когда перехватывает Шото, закидывая его руку себе на плечи и взваливая его на себя так легко, будто это не сложнее, чем сделать вдох. — Ты почти меня уронил, — упрекает его Шото, но у него кружится от этого голова, а боль вспыхивает искрами в темноте за закрытыми веками. — Но не уронил, — самодовольно, и да, с Шото на сегодня довольно. Он больше не может удержать свой вес под непомерной тяжестью облегчения. — Нет, ты меня поймал. — Я всегда тебя поймаю. И вот, что интересно. Шото ему верит. Шото верит, что Бакуго никогда не даст ему упасть.

***

Для Шото не в новинку попадать в больницу, попадать туда с болью практически по всему телу — тоже не ново. Но тепло, окутивающее его ладонь — это нечто новое, щекочущее руку дыхание, мимолётное касание жёстких светлых волос. Это успокаивает, как ничто другое в жизни Шото. Иронично, ведь здание свалилось на Бакуго. Но опять же, он всегда был более стойким, чем Шото. Нога Шото всё так же отдаёт болью, тупой, постоянной. Но зрение уже прояснилось, и порез на брови стягивает повязка. Он в порядке, правда. Устал, но в порядке. Слабой рукой он проводит по волосам Бакуго, чувствуя, как в его ладони вздрагивают чужие пальцы. Бакуго всегда чутко спал. — Эй, — говорит Шото тихо, наблюдая за тем, как Бакуго моргает в блёклом лунном свете. И он… Шото редко так думает о других людях, но он красивый. Уставший, помятый ото сна, сияющий под тусклым светом луны, теснящийся на крошечном больничном стуле. Да, Бакуго Кацуки красивый. — Эй. — И сердце Шото подпрыгивает в груди — он понял, что такое с ним происходит только рядом с Бакуго. И решил, что это, может быть, не так плохо, как он думал. Голос Бакуго шелестит, низкий и красивый, каким бывает изредка, по наблюдениям Шото. — Как долго ты ругался с учителем Айзавой, чтобы он разрешил тебе здесь переночевать? — Не особенно долго, он сдался быстрее, чем я думал. — Его голос ещё хрипловат, и у Шото от этого нечто внутри скручивается. — Бакуго. — Глаза Бакуго сверкают, стоит ему это произности. У Шото лишь сильнее скручивает живот. — Да? — Он, кажется, чего-то ждёт, и Шото просто интересно… — Кацуки, — шепчет он, позволяя слову соскользнуть с губ. Словно бы это грех, словно откровение. И это оно; ожидание в голосе Баку… голосе Кацуки обращается чем-то сродни удовлетворению. Он выглядит довольным Шото, и это согревает того изнутри так яростно, что он не знает, куда деваться. — Да? — Шото правда не знает, что ему с этим делать. С теплом. С тем, каким Кацуки выглядит уверенным, довольным и согретым, прямо как сам Шото. Слова никогда не были его сильной стороной; слова всегда его подводили. Поэтому он освобождает место на койке и тянет Кацуки за руку, луна освещает его намерения. И Кацуки, как делает всегда, понимает Шото без слов и ложится к нему в постель. Им немного тесно и приходится некоторое время повозиться, но по итогу у них получается устроиться. Шото расположился на Кацуки, занявшем большую часть кровати, тёплые, мозолистые пальцы нежно-нежно выводят круги у него на спине, и чужое дыхание щекочет кожу. Кацуки наверняка ещё не успел принять душ, вероятно, просто вытерся тряпкой, которую ему дала Исцеляющая девочка. Потому что он всё ещё немного пахнет дымом и бетонной пылью. Но этот запах успокаивает, и Кацуки такой тёплый. — Ты подождёшь меня? — Слова звучат неразборчиво, потому что он уставший, под завязку набит болеутоляющими и едва ли в сознании. — И чего мне ждать, Шо? — Пока я сам разберусь, что чувствую. — Он понятия не имеет, насколько то, что он говорит, вообще слышно, поскольку говорит куда-то Кацуки в плечо, но всё равно пытается. — Потому что Мидория помогает мне разобраться в чувствах, но я пока не уверен, как называется конкретно это. Всё, что я знаю, — это нечто больше, чем счастье. — Я буду ждать так долго, как ты захочешь, Принцесса. — И в его голосе есть что-то настолько любящее и заботливое, что Шото практически хочется плакать. — Ты тоже это чувствуешь? — Потому что Шото необходимо знать, он не сможет успокоиться, пока не узнает. — Ага, Шо. Я тоже это чувствую. — Хорошо. — И он вдыхает это, задерживает в горле и даже глубже, в своём сердце. Шото сомневается, что огонь сможет когда-либо сравниться с этим теплом.

***

Шото снова сидит на столешнице посреди кухни, потому что ему там нравится. Ему нравится кухня. Ему нравится наблюдать за Кацуки в естественной среде. Шото с большим удовольствием смотрит на него за любимым делом, разумеется. Но, всегда находясь в ожидании следующей угрозы, он не может вдоволь налюбоваться им где-то, кроме как здесь. А это намного приятнее. Кацуки властвует на кухне, как и во всём в своей жизни. Подчиняет её своей воле так же просто, как управляет своими взрывами. Это завораживает — смотреть за ним в этот момент. — Закрой рот, муха залетит, Принцесса. — Кацуки так ласков, когда касается подбородка Шото, закрывая ему рот, его большой палец мимолётно поглаживает Шото по щеке. — Ты такой красивый. — Потому что Шото всё ещё не совсем понимает концепт, который Мидория называет «фильтром». Но строго говоря, Мидория заверил его, что и сам не до конца в этом разобрался и это занимает время, поэтому Шото не слишком беспокоится. Он такой красивый, даже красивее, когда румянец ползёт по его шее, у Шото что-то опасно проворачивается в животе от того, как это подчёркивает его глаза. — Заткнись. — Шото мог бы, если бы хотел. Но он правда, правда не хочется. Он этого не ожидал, конечно. Но он не может позволить пропасть впустую такому изумительному моменту. Как он может, когда Кацуки продолжает заливаться краской тем сильнее, чем Шото дольше смотрит на него. Он хочет дотронуться до чужой кожи, чтобы узнать, будет ли он обжигающе горячим, как кажется по цвету его щёк. Поэтому так он и поступает: обхватывает ноги Кацуки своими и тянет его на себя; обычно ему, вероятно, не сошло бы такое с рук, но прямо сейчас Кацуки отвлечён, поэтому Шото легко потащить его, куда заблагорассудится. И он прижимает ладони к шее Кацуки, ощущая жар его кожи, склоняется, чтобы прильнуть носом к чужому горлу, впитать в себя его тепло — этому невозможно сопротивляться. — Что ты делаешь, половинчатый? — Но Кацуки подстраивается под него так запросто, хотя голос его чуть заметно дрожит. Шото чувствует вибрацию этого звука напротив своего лица. — Давно не слышал это прозвище, — бормочет он вместо прямого ответа. — Были другие варианты. — Руки Кацуки взбираются по спине Шото и нежно обхватывают его затылок, это просто нечестно. Совершенно нечестно, что это заставляет его издать такой смущающий звук. Но это Кацуки, и у Шото нет сил смущаться. — И почему ты вдруг вернулся к этому? — Хотя, если честно, для Шото это не имело никакого значения. Потому что Кацуки звал его по имени таким голосом, от которого сердце Шото словно выходило из строя. — Показалось подходящим. — Почему? — Потому что ты, блядь, морозишь мне шею, половинчатый. — Шото в ответ хмыкает, но активно поднимает свою температуру. — Ты так раскраснелся. Я забеспокоился, что у тебя жар. — Иногда я реально не могу понять, издеваешься ты надо мной или нет. — И в его голосе практически слышен смех, они немного меняют своё положение, так что Шото теряет свой островок тепла, и Бакуго прижимается носом к его виску, обдавая щёку тёплым дыханием. — Кацуки, — произносит Шото так, так мягко, его руки соскальзывают с чужой шеи к лицу, и он тянет Кацуки поближе, но недостаточно, чтобы при взгляде друг на друга у них начинали косить глаза. — Да? — Его голос звучит тяжёло, напряжённо, тоскливо — всё вместе, как будто на него действует притяжение голоса Шото. — Думаю, я понял, что это такое. — Потому что так и есть. Он уверен, что разобрался. Есть всего одна вещь, которую ему нужно сделать, чтобы убедиться. — И что же? — Едва ли громче выдоха, едва ли уловимый шёпот, его глаза полузакрыты, будто вес признания Тодороки тянет его веки вниз. Но Шото всегда плохо обращался со словами, он не знает, как выражаться поэтично, чтобы его правильно поняли. Поэтому он делает то, в чём всегда был хорош, в чём они с Кацуки превосходили всех остальных. Он говорит на языке тела и молится, чтобы Кацуки его выслушал. Льнёт ближе, чувствуя прерывистое дыхание на губах, чувствуя, как сжимаются пальцы Бакуго на его талии, куда они переместились в какой-то момент разговора. И затем он совсем чуть-чуть подаётся вперёд, между ними пробегает разряд, когда их губы соприкасаются. Невесомо, почти невинно. Тогда Кацуки бросается вперёд, вжимая Шото в себя, словно наконец получил долгожданное разрешение. Напряжение растаяло очень быстро, обернувшись мягкостью и нежностью, так непохоже на то, что Шото ожидал. Когда Кацуки отстраняется, его дыхание такое же, как у Шото — чересчур тяжёлое для чего-то столь простого. Глаза Кацуки по-прежнему закрыты, губы приоткрыты и блестят, и ресницы дрожат на коже, а шея вновь покрылась этим симпатичным, пятнистым румянцем, сам он вваливается в личное пространство Шото, едва отстраняется на пару сантиметров, и Шото… Шото так счастлив, он не знает, каким ещё словом описать это конкретное чувство. Но потом к нему приходит осознание. Он знает, что это. Знает, чем это может стать, если они дадут этому расцвести. Если они взрастят это в своих руках, окружив тем теплом, что они разожгли, и поливая время от времени, как делали это всё время. Оно может стать чем-то действительно бесценным. — Кацуки. — Слетает с языка, словно молитва. Он никогда не умолял, никогда не чувствовал в этом нужды. Но ему кажется, что если это ради Кацуки, то он мог бы встать на колени и молиться каждому божеству, к какому ещё ни разу не обращался. — Да? — выдыхает Кацуки с благоговением, с обожанием, пусть даже его глаза остаются закрытыми, пусть губы всё ещё приоткрыты, а румянец горит на коже ярко и высоко. О, он великолепен. — Ты всегда поймаешь меня, если я упаду? — Всегда, — говорит он убеждённо, уверенно. Почти самодовольно, и это так в стиле Кацуки, что Шото не может удержаться и смеётся непринуждённо, и тихо, и так, так свободно. Шото никогда не чувствовал себя таким свободным. — Тогда придётся меня ловить, потому что от тебя у меня колени подкашиваются.