Strange love

В Эдеме голова кружилась сама собой — от тишины, от заплесневелых стен, от того, что я не могла понять, где кончается реальность и начинается безумие. Или, может, это не место сводило с ума. Люди. Он. Особенно Мунджо довёл меня до этой тонкой грани. Да, он был идеальным собеседником — умным, ироничным, ловящим каждую полумысль. Но это была лишь искусно выточенная маска. И когда она упала, обнажив его истинную, пугающую сущность, началось самое страшное. Я осознала, что люблю его. Настоящей, всепоглощающей, отчаянной любовью. Мне нравилось быть с ним наедине на крыше в ночной мгле, где город был лишь россыпью тусклых огней. Говорить о чём-то сокровенном, о себе. Он стоял, прислонившись к парапету, и внимал каждому слову со священной серьёзностью, смотрел так, будто разгадывал сложнейшую загадку, смеялся тихим, грудным смехом и задавал уточняющие вопросы, от которых мир казался глубже и страннее.

***

Я проснулась от осязаемого, пристального взгляда, который буквально прожигал веки. Было бессмысленно открывать глаза. Я знала — в комнате, в самом её тёмном углу, стоял Мунджо. Он был здесь, среди моих вещей, моего воздуха. Я никогда не говорила ему о своих чувствах вслух, но, кажется, он считывал их с меня, как открытую книгу. Я не знала, были ли они взаимны. В его мире любовь, возможно, называлась по другому. — Проснулась, — прозвучало в тишине. Это было не вопрос, а утверждение, спокойный и непреложный факт. Я всё ещё лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей. Глупая, детская уловка. Он знал. Он всегда знал. Когда я, наконец, подняла ресницы, он стоял у кровати и смотрел на меня с мягкой, почти нежной улыбкой, которая не обещала ничего хорошего. — Что тебе нужно? — я попыталась, чтобы голос прозвучал ровно, холодно, убедительно, но первые же слова выдали лёгкую дрожь. Мунджо тут же уловил ноту недовольства, в моём тоне. Его улыбка чуть расширилась. — Я всегда буду с тобой, — его голос был низким, бархатным, убаюкивающе тихим, и от этих слов меня охватил первобытный ужас. По спине побежали ледяные мурашки. Колеблясь, набравшись духа, я всё же выдавила вопрос: — Это… признание в любви? — я подняла на него взгляд, полный немого вопроса. В ответ он лишь цинично усмехнулся, и в его глазах промелькнула знакомая опасная искорка. — Считай как хочешь, милая. Теперь ты моя. Разве я не предупреждал? Если вцеплюсь — не отпущу никогда, — с этими словами он медленно, словно дикий зверь, присел на корточки у самого изголовья. Теперь его лицо было в сантиметрах от моего. Он разглядывал каждую черту, каждую ресницу с таким вниманием, с каким изучают редкий, бесценный артефакт. Его дыхание смешалось с моим. — Тогда сделай что-нибудь уже, — прошептала я, и в голосе прозвучал не страх, а вызов. Мне стало дико интересно, что последует за этой дерзостью. Мунджо был непредсказуем. Его диапазон реакций мог простираться от нежного поцелуя до жестокого, всепоглощающего обладания. После моих слов в его глазах вспыхнул яркий, не скрываемый более огонь. А может, он горел там всё это время. — Я хочу, чтобы ты сама сказала, чего хочешь, — прошипел он, решив сыграть на моих же нервах, натянуть струну моего терпения до предела. Его палец медленно, почти невесомо провёл по линии моей челюсти. — Признайся. Назови это. Скажи мне своё желание, и я исполню его. — Трахни меня, Мунджо, — прошептала я ему прямо в ухо, губами почти касаясь мочки, и почувствовала, как вздрогнули его скулы под моей щекой. Я была уверена. Он ждал именно этих слов. Ждал так долго и так терпеливо, что в его молчании скопилось что-то густое и заряженное. Дождавшись моего признания, Мунджо медленно, с какой-то театральной, почти церемониальной неторопливостью, стянул с меня одеяло. Никуда не спеша. У него были на меня все ночи в мире, вся вечность Эдема и за его пределами. Он планировал наслаждаться мной долго, мучительно и целиком, как наслаждаются редким, крепким вином, растягивая каждый глоток. Он залез на меня сверху, и его тело стало потолком моей вселенной — тяжёлым, тёплым, реальным. Он накрыл меня собой, как накрывает шторм, как накрывает тишина после взрыва. Его руки скользнули под ткань моей футболки, и с одним плавным движением он снял её через голову. Прохладный воздух комнаты коснулся обнажённой кожи, и я вздрогнула. Пока что ему было достаточно этого — созерцать, владеть взглядом. Его губы, горячие и влажные, опустились на шею, скользнули по хрупкой дуге ключицы, будто составляя карту моих самых уязвимых мест, и наконец нашли грудь. Каждый поцелуй был медленным, целеустремлённым разжиганием огня, а когда его зубы слегка сомкнулись на соске, во мне полыхнуло яркой, острой болью, мгновенно перешедшей в сладкую волну. Он видел, как моё тело выгибается в немом призыве, и это лишь подстёгивало его — его губы и язык становились настойчивее, а на коже под ними начали проступать следы, фиолетовые и алые, как печать. Вдруг из моих губ вырвался громкий, сдавленный стон. Мунджо мгновенно приложил указательный палец к моим губам, приглушая звук. — Ты же не хочешь, чтобы нас услышали? — прошептал он, и его голос был густым, как мёд, но в нём вибрировала стальная струна приказа. — Будь тише. Я лишь кивнула, пытаясь подавить следующий стон, превратив его в тихое, прерывистое постанывание. Какая разница? Стены в Эдеме были тонки, как бумага, и сквозь них просачивалось даже дыхание. Его поцелуи, спускающиеся теперь к животу, были не лаской, а властной печатью на ещё не завершённом документе моей воли. — Мунджо… — моё дыхание перехватило, когда я почувствовала твёрдый, горячий напор у самого внутренней стороны бедра. — Мне… что-то мешает. Это был уже не намёк, а отчаянная, почти ясная просьба. Я "случайно" провела ладонью по выпуклости его брюк, и в ответ услышала его сдавленный, блаженный стон, который он не смог сдержать. Он оторвался от моей кожи, и его взгляд, встретившийся с моим, пылал чистым, не скрываемым возбуждением. — Скажи ещё раз, — прошептал он мне в самое ухо, и от его горячего дыхания по коже побежали мурашки. — Чего ты хочешь? — Трахни меня, — выдохнула я почти без паузы, сжимая пальцами простыню. Моё терпение, в отличие от его, было исчерпано. Жажда почувствовать его внутри, заполнить эту пустоту, была острее любого страха. Он, не отводя взгляда, ловко опустился ниже. Его пальцы зацепили резинку моих шорт, и та легко поддалась. Теперь на мне оставались лишь тонкие трусы. Он не стал церемониться, ухватившись за хлопок и потянул их вниз. Я безмолвно помогла, приподняв бёдра, чувствуя, как последний барьер покидает моё тело. Затем он скинул с себя свою чёрную кофту. Я замерла, рассматривая его обнажённый торс. Красивый, графичный рельеф мышц, но взгляд невольно цеплялся за другое — за бледные шрамы, пересекавшие его предплечья и бок. Редкие, скупые истории о них были его самой больной темой, и тот факт, что он хоть как-то приоткрывал её для меня, значил многое. Это было доверие, выкованное в боли. Он раздвинул мои ноги шире и расположился между ними, фиксируя меня в положении полной отдачи. Наклонившись, он поймал мои губы в долгий, глубокий поцелуй, в котором был и голод, и обещание. Одновременно с этим в меня уверенно вошли два его пальца — длинных, знающих. Они изгибались внутри, находили нужные точки, двигались с выверенным, безжалостным темпом, не оставляя мне выбора, кроме как тонуть в этом ощущении. Я задыхалась, мои стоны поглощались его ртом. Когда волна накатила слишком близко к краю, его пальцы так же внезапно покинули меня, выскользнув, блестя влагой моего тела. Не отрываясь от поцелуя, он другой рукой потянулся к своей ширинке. Одно резкое движение — и брюки вместе с боксерами были сброшены. Он коротко, с облегчением выдохнул, когда его напряжённый член наконец оказался на свободе. Он был… внушительным. Большим даже для самых смелых ожиданий, с пульсирующей сетью вен под тонкой кожей. Мунджо внимательно наблюдал за моей реакцией, и, судя по тени удовлетворения, промелькнувшей в его глазах, то, что он увидел на моём лице — смесь трепета, страха и непреодолимого влечения, — его более чем удовлетворило. Он направил себя к моему входу, и этот момент растянулся в вечности — предвкушение, обещание, точка невозврата. Он вошел туго, с преодолением сопротивления, и не до конца. От неожиданной, глубокой полноты я невольно выгнула спину, впиваясь пальцами в его плечи. — Мне продолжать? — его вопрос прозвучал простым, но в нём проскальзывало напряжение, которое он больше не мог скрывать. Было бы абсурдно отступить сейчас, когда мы оба перешли последнюю черту. И мы оба это знали. — Да, — мой голос сорвался на шёпот, хриплый и полностью сломленный желанием. Мунджо двинулся вперёд, медленно, неотвратимо, заполняя меня до самого упора. Острой боли не было — было невыносимое, пьянящее чувство тесноты и жара, расползающееся из самого центра. Воздух в крохотной комнате стал густым, смешав в себе запах пота, кожи, его одеколона и нас двоих. Он начал двигаться. Сначала медленно, почти полностью выходя, чтобы снова погрузиться, вымеряя каждый миллиметр, растягивая время и ощущения. Его движения были на удивление нежными, выверенными, и мне оставалось лишь выгибаться навстречу, обвивая его бёдра ногами, пытаясь втянуть его глубже. — Если хочешь… можешь быстрее, — я выдавила эти слова между прерывистыми вздохами, сама не понимая, зачем бросила этот вызов. Его темп был идеальным, сладкой пыткой. — Если я ускорюсь, ты не сможешь ходить, — его голос прозвучал у самого уха, горячий и хриплый, а бёдра продолжали тот же неспешный, развратный ритм. — Я хочу чувствовать тебя каждой клеткой. Хочу, чтобы ты показал, на что действительно способен, — это был сознательный, отчаянный вызов. Я не знала, пожалею ли о нём, но моё тело, опьянённое им, требовало большего. Его непредсказуемость, этот баланс на краю, возбуждали больше всего. Он услышал. Всё изменилось в одно мгновение. Его рука резко схватила мои запястья, прижала над головой, его хватка была железной, не оставляющей права на движение. Вторая его рука впилась в простыню у моей талии, и я видела, как побелели костяшки его пальцев. Его движения потеряли всю прежнюю плавность, стали резкими, жёсткими, безжалостно точными. Темп превратился в бешеный, яростный. Его дыхание сбивалось, горячее и тяжёлое, сливаясь с моим. Каждый толчок заставлял меня выкрикивать его имя — Мунджо, Мунджо, Мунджо, — и плевать было уже на тонкие стены, на весь мир. Оргазм нахлынул внезапно, сокрушительной волной, выгибая моё тело в дугу и вырывая из горла немой крик. Я кончила, но он — ещё нет. Он не остановился, не сбавил этой уничтожающей скорости, продолжая двигаться в такт пульсациям моего тела. — Мунджо… уже… больно… — прошептала я, эта граничная слабость, стала для него последним спусковым крючком. С глухим стоном он вогнал себя в меня в последний раз, и я почувствовала, как его тело напряглось, а внутри всё заполнилось горячими спазмами его семени. Он оставался во мне ещё какое-то время, тяжело дыша, затем медленно вышел и рухнул рядом, без сил. Его член, уже мягкий, был влажным от нас обоих. Я, дрожащая и разбитая, оперлась на локоть, чтобы коснуться губами его шеи. Кожа была солёной от пота, с горьковатым привкусом его одеколона и чего-то неуловимого, что было только его. — Мунджо, я люблю тебя, — прошептала я в темноту, перебирая пальцами его мокрые от пота чёрные волосы. Он лишь повернул голову. Его глаза в полумраке блестели, как у хищника, наконец насытившегося. — Ты такая тесная внутри, — его голос был низким, почти бесстрастным, но в нём звучало глубочайшее удовлетворение. — Тебе понравилось. Это не был вопрос. Это был окончательный, непреложный вывод. Он перевернулся на бок, продолжая разглядывать меня изучающим взглядом, будто оценивая нанесённые им следы — синяки на бёдрах, отпечатки пальцев на запястьях.

***

После этого всё перешло в иную плоскость. Мы узнавали друг друга не в словах, а в молчании, в привычках, в реакции на прикосновения. Его навязчивое, всевидящее наблюдение больше не пугало — я не просто привыкла, я жаждала его, как подтверждения своей нужности. Личные границы растворились без следа: мои книги лежали на его столе, а наши сны, кажется, стали общими. Мясо, которое он иногда ел на общей кухне, он мне больше не предлагал. Для меня у него было другое — обычная еда из магазина. Эта неозвученная договорённость была важнее любых клятв. В сексе мы стали единым механизмом. Мы изучили карту тел друг друга — знали, что его возбуждает мой шёпот ему на ухо, а меня сводит с ума, когда он вжимает меня в матрас. Мы пользовались этим знанием безжалостно и щедро, превращая каждое соитие в новый эксперимент, в способ заявить права и отдаться одновременно. Это было не просто утоление страсти. Это был наш личный, извращённый язык, на котором мы говорили о власти, доверии и той тёмной, необъяснимой любви, что пустила корни среди развалин нашего общего Эдема.