Краски правды.

Калифорнийское солнце врывалось в комнату Уилла Байерса широкими, пыльными лучами, нагревая паркет до состояния теплой плитки. Весь пол был застелен старыми газетами «Лениора Лед», превратившись в импровизированную мастерскую. В центре этого хаоса, на мольберте, стояло почти законченное полотно. Уилл отступил на шаг, терпя кисть с ультрамарином. На холсте застыл мир «Подземелий и драконов». Паладин в сияющих латах стоял на первом плане, его меч был поднят против клубка теней, из которого проступали очертания чудовища. Но не он был центром картины. Слегка позади, в динамичной, готовой к касту позе, замер маг. Шар энергии в его руках был выписан десятками оттенков желтого и белого, а лицо… Лицо было выписано с такой тщательностью, что казалось, вот-вот оживет. Это было лицо Майка Уиллера. Тринадцатилетнего Майка, каким Уилл запомнил его в лучшие дни — одухотворенное, умное, с горящими энтузиазмом глазами. Сердце Уилла, привыкшее к тихой, постоянной боли, сжалось. Он провел пальцем по сухому участку холста рядом с щитом мага, где почти невидимым, в орнаменте, были спрятаны их с Майком личные символы-шифры, придуманные когда-то в подвале на Кэролайн-стрит. Код их дружбы. Его тайная исповедь. Из гостиной донеслись приглушенные голоса. Майк и Оди. Они собирали вещи для поездки в Неваду. Не для приключений, а для спасения. Снова. Голос Майка звучал напряженно, натянуто-ободряюще. Уилл узнавал эти ноты. Так Майк говорил, когда пытался быть тем, кем, как ему казалось, его хотят видеть. «Ты справишься, Джейн. Ты самая сильная. Мы будем с тобой». Слова были правильными, но в их интонации сквозила неуверенность, будто он читал их с непривычного ему сценария. Уилл вздохнул и взял тонкую кисть, чтобы проработать блики на латах паладина. Он рисовал эту картину неделю. Официально — потому что Оди попросила. «Нарисуй что-то для Майка. Чтобы напоминало о хорошем. О дружбе». Она сказала это своим простым, прямым образом, и в ее глазах не было лукавства, лишь искреннее желание сделать приятное человеку, которого она любила. И Уилл согласился. Потому что это был единственный способ подарить Майку кусок своей души, не раскрываясь. Подарок от его девушки. Удобно. Безопасно. Невыносимо. Дверь приоткрылась. — Уилл? Ты не видел мою… — Майк замер на пороге, его вопрос повис в воздухе. Его взгляд скользнул по комнате и прилип к картине. — Ого. Он вошел, осторожно переступая через газеты, и остановился перед мольбертом. Молчание затянулось. Уилл замер, следя за его профилем, за тем, как смещаются тени на его лице. Он искал хотя бы намек на то особенное, теплое понимание, которое когда-то было между ними безусловным. — Это… это наша старая партия, — наконец произнес Майк, и в его голосе прозвучала нота ностальгии, такой же далекой и яркой, как солнце за окном. — Воин и маг. Это же я и… Он запнулся, не решаясь сказать «и ты». Потому что маг на картине был явно им, Майком. — Оди просила нарисовать, — быстро, почти сбивчиво, выдавил Уилл, повторяя заученную ложь. Он уставился на палитру, чувствуя, как горят щеки. — Для тебя. На память. Она подумала… тебе понравится. Майк не ответил. Он присел на корточки, вглядываясь в детали. Его палец осторожно повторил в воздухе движение Уилла, возле щита мага. — Детали просто безумные. Ты вложил сюда… так много. — Он поднял взгляд на Уилла, и в его карих глазах была искренняя, но какая-то отстраненная благодарность. Благодарность зрителя художнику, а не… не того, кому адресовано послание. — Спасибо. И передай спасибо Джейн. Это… самый крутой подарок. «Джейн». Он редко называл ее Оди при других. Это было их особенное, интимное. Еще один крошечный барьер, которого не было у них с Уиллом когда-то. Не было барьеров вообще. — Да, конечно, — пробормотал Уилл. Майк встал, отряхнул руки о джинсы. Его лицо снова стало озабоченным, взрослым. — Ладно, я… мне надо дособирать рюкзак. Самолет через три часа. Ты почти готов? Уилл кивнул, не в силах говорить. Майк улыбнулся ему той быстрой, рассеянной улыбкой, которую он все чаще стал использовать, и вышел, закрыв за собой дверь. Уилл остался один с картиной, с ложью и с комом непролитых слез, плотно застрявшим в горле. Он подошел к холсту и в самом углу, в тени от ноги паладина, вывел крошечные, почти нечитаемые инициалы: «W.B. to M.W. Forever». Навсегда. Потому что так оно и было. Независимо от того, куда их занесет этот самолет, независимо от чудовищ и разорванных измерений, это чувство было его вечностью. Тихой, одинокой и живущей только на этом полотне. Он аккуратно начал счищать кисти, прислушиваясь к голосам из гостиной. Оди что-то тихо говорила, и Майк отвечал ей тем же натянутым, но старательным тоном. Уилл посмотрел в окно на ослепительно синее калифорнийское небо. Он вез свой личный Хоукинс, свою Изнанку, внутри себя. И теперь они летели прямиком в самый его эпицентр. Самолет до Невады был тесным, а воздух в нем — спертым и неподвижным. Уилл сидел у иллюминатора, прижав лоб к прохладному пластику, и пытался не думать о том, что его вечностью сейчас трясет в зоне турбулентности где-то над Аризоной. Впереди, через проход, сидели Майк и Оди. Они не разговаривали. Оди смотрела в свою иллюминаторную тьму, а Майк нервно перебирал шнурки своих кроссовок, изредка бросая на нее быстрые, озабоченные взгляды. В них читалось не томное обожание, а скорее тяжелая ответственность, висящая грузом. Джим Хоппер, массивный и мрачный, как грозовая туча, занимал два сиденья через ряд. Его присутствие было почти осязаемым — смесь старой боли, решимости и отцовской тревоги. Он тоже не сводил глаз с Оди, но его взгляд был иным: беззаветным и готовым на все. Уилл отвернулся. Его собственное отражение в стекле, бледное и размытое, накладывалось на проплывающие внизу огни. Он чувствовал легкое, но неумолчное покалывание на затылке. Не боль, а скорее зуд, смутное присутствие, как далекий радиошум, который ловит только твое устройство. Он был там. Не в конкретном месте, а везде. В самой пустоте между мирами. И этот «радар» в его голове был снова настроен на нужную частоту. Их приземление, поиск потрепанного внедорожника Хоппера и первые часы пути по пустынному шоссе прошли в гнетущем молчании. Только Хоппер иногда ворчал что-то под нос, сверяясь с картой. Пустыня ночью была не черной, а темно-синей, холодной и безграничной. Она напомнила Уиллу Изнанку — то же ощущение бесконечного, враждебного одиночества. Они свернули с трассы, чтобы сделать привал. Хоппер запретил разводить костер, опасаясь внимания. Они просто сидели на одеялах, разложенных на холодном песке, и жевали безвкусные энергетические батончики. Звезды здесь, вдали от городов, были ослепительными и безжалостными. — Завтра к полудню будем на месте, — хрипло сказал Хоппер, ломая тишину. — Лаборатория. Помнишь, Кид? — он кивнул Оди. Та молча кивнула, обхватив свои колени. Ее лицо в лунном свете было каменным, но Уилл видел, как мелко дрожат ее пальцы. — Я пойду с тобой, — тут же сказал Майк, его голос прозвучал слишком громко в тишине. — Никто никуда не идет, кроме меня и Джейн, — отрезал Хоппер. — Вы двое будете ждать в безопасной зоне. Если это слово тут вообще применимо. Это не игра, Уилер. Майк сжал кулаки, но не стал спорить. Он выглядел униженным и беспомощным. Уилл знал это чувство. Быть лишним в битве, которая касается тебя больше, чем кого-либо. Хоппер ушел проверять периметр, оставив их троих одних. Тишина снова сгустилась, на этот раз неловкая. Оди подняла голову и посмотрела прямо на Уилла. — Картина красивая, — сказала она своим прямым, безэмоциональным тоном. — Ты вложил много чувств. Уилл почувствовал, как кровь ударила ему в лицо. Он был благодарен темноте. — Спасибо. Я… старался. — Майк не понимает, — продолжила она, как будто констатировала погодный факт. — Чувства. Он… потерял их. Или никогда не находил. Майк вздрогнул, будто его ударили. — Оди, что ты… — Это правда, — она повернула к нему свое лицо. — Ты говоришь «люблю», но твое сердце молчит. Я чувствую. Раньше чувствовала сильнее. Теперь — тишина. Ее слова висели в холодном воздухе, острые и неоспоримые, как осколки стекла. Майк побледнел, его рот беспомощно открылся и закрылся. Он искал взгляд Уилла, будто ища поддержки, спасения от этого беспощадного диагноза. — Может, это не тишина, — тихо, почти шепотом, сказал Уилл. Оба взгляда устремились на него. — Может, это просто… другой сигнал. Который ты не узнаешь, потому что ждешь привычный. — Что это значит? — спросил Майк, и в его голосе звучала неподдельная, детская растерянность. Уилл посмотрел на него, на этого мальчика, который когда-то был его целым миром, и чье непонимание причиняло ему ежедневную боль. — Это значит, что любовь не всегда громкая, Майк. Иногда это не крик, а… привычный шум. Фон. Который ты замечаешь, только когда он исчезает. Оди внимательно смотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Она кивнула, как будто Уилл подтвердил ее собственные догадки, и отвернулась, снова уходя в себя. Майк не отвечал. Он сидел, уставившись в песок перед собой, будто впервые в жизни увидел его зерна. Позже, когда Оди натянула капюшон и, казалось, задремала, Майк подполз ближе к Уиллу. — Что она имела в виду? — прошептал он отчаянно. — Про тишину? Я же… я же стараюсь. Каждый день. — Я знаю, — сказал Уилл. И он действительно знал. Он видел эти попытки — неловкие, вымученные. — Но стараться чувствовать… это все равно что стараться услышать цвет. Или увидеть звук. Это либо есть, либо нет. — А у тебя есть? — неожиданно спросил Майк. Его глаза в темноте казались огромными. — Этот… сигнал? Уилл замер. Пустынный ветер внезапно показался ледяным. Прямо сейчас, признаться? Выложить свою вечность на холодный песок под этим безразличным звездным небом? — Есть, — выдохнул он, глядя куда-то поверх плеча Майка. — Он очень тихий. И очень… одинокий. Он не посмел посмотреть на реакцию. Вместо этого почувствовал, как покалывание на затылке резко усилилось, превратившись в ледяной ожог. Он вскрикнул, схватившись за голову. Перед глазами поплыли черные пятна, и на секунду он не видел пустыню, а видел красное, пульсирующее небо, поломанные деревья и чувствовал на себе пристальный, голодный взгляд. Чей-то бесконечно древний и злой разум провел по его сознанию, как пальцем по стеклу, заинтересованно и холодно. — Уилл! — Майк бросился к нему, забыв о всем. Он схватил его за плечи. — Уилл, что с тобой? Опять? Из темноты материализовался Хоппер. — Что происходит? — Это он, — прошептал Уилл, с трудом отдышавшись. Боль отступала, оставляя после себя пугающую пустоту и ясность. — Векна. Он… почуял меня. Прямо сейчас. Я для него как… как маяк. Хоппер сурово сжал губы. — Значит, мы на правильном пути. И у нас меньше времени, чем я думал. — Он посмотрел на Уилла не с раздражением, а с новой, тяжелой оценкой. — Ты в порядке, сынок? Уилл кивнул, чувствуя, как его трясет. Майк не отпускал его плечи. Его пальцы впились в ткань куртки с такой силой, что потом, наверное, останутся синяки. Но в этой боли была странная надежность. — Я тут, — тихо сказал Майк, глядя прямо на него. Его растерянность куда-то испарилась, сменившись старой, знакомой Уиллу решимостью. Решимостью защищать. — Слышишь? Я тут. Он до тебя не доберется. Уилл знал, что это неправда. Векна доберется до кого угодно. Но в ту секунду, смотря в эти карие глаза, полные отблесков далеких звезд и неподдельного ужаса за него, Уилл позволил себе в это поверить. Хотя бы на одну эту холодную пустынную ночь. Хоукинс встретил их не землей, а состоянием ума. Возвращение было похоже на погружение в мутную, тревожную воду. Воздух здесь был другим — густым, насыщенным страхом, который уже не был острым, а стал хроническим, как запах гари после пожара. «Землетрясения», трещины на дорогах, истеричные передачи на местном радио и постоянный, необъяснимый звон в ушах у чувствительных людей. Город медленно сползал в безумие, и все делали вид, что это нормально. Дом Байерсов казался чужим. Джойс и Мюррей пропали в очередной своей авантюре, связанной с русскими и секретными кодами. Джонатан был где-то на другом конце страны со своей камерой и Нэнси. Уилл остался один в пустом доме, где каждый скрип половиц отзывался эхом его собственных мыслей. Картина, как он и знал, оказалась не в комнате Майка, а в гараже Уиллеров. Майк объяснил это по телефону смущенным тоном: «Тед начал бы расспросы. А мама… она бы повесила ее в гостиной. А это… это только для нас». Слово «нас» прозвучало так, что у Уилла перехватило дыхание. Они не виделись пару дней. Майк был заперт в своем доме под бдительным оком Карен, которая, кажется, наконец-то начала понимать, что в Хоукинсе происходит нечто большее, чем поломка водопровода. А Уилл пытался занять себя чем-то, кроме прослушивания новостей и ожидания следующего приступа леденящего страха. Он перечитывал старые комиксы, смотрел на свои детские рисунки и чувствовал, как стены смыкаются. Звонок застал его врасплох. Это была Нэнси, и ее голос был жестким, профессиональным, но под ним чувствовалась паника. — Уилл, тебе нужно приехать в больницу. Это Макс. С ней… что-то не так. И она просила, чтобы пришел именно ты. Больница в Хоукинсе пахла антисептиком и отчаянием. Макс лежала в полутемной палате, наушники от Walkman’а были прилеплены к ушам, но она их не слушала. Просто смотрела в потолок. Лукас сидел рядом, держа ее за руку, его лицо было опустошенным. Дастин стоял у окна, что-то чертил в блокноте, но видно было, что это лишь попытка сосредоточиться. — Она говорит, что он с ней разговаривает, — тихо сказал Лукас, когда Уилл вошел. — В голове. Билли. Вернее, не Билли. Тот, кто убил Билли. Он показывает ей… кошмары. Говорит, что найдет ее слабое место. Макс медленно повернула голову. Ее взгляд, обычно такой острый и насмешливый, был туманным, далеким. — Он нашел твое, — сказала она Уиллу. Голос был хриплым, чужим. — Я видела, как он смотрит. Ты для него… интересная. Ты не просто боишься. Ты… тоскуешь. И эта тоска, она как сладкий дым. Он тянется к ней. Он говорит, что у всех есть трещина. — Она на секунду закрыла глаза. — Твоя — самая глубокая. И она ведет прямиком к тебе в сердце. Уиллу стало физически плохо. Он прислонился к косяку двери, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Это была не догадка, не его паранойя. Это был диагноз, поставленный самим монстром. Он был не просто целью. Он был уязвимым местом, «трещиной», через которую тьма может просочиться в их мир. — Что нам делать? — прошептал Дастин, отрываясь от блокнота. В его глазах не было привычной искры гения, только страх. — Заделать трещину, — сказал Уилл, и его собственный голос показался ему чужим. — Или… спрятать то, что в ней. Но как спрятать то, что стало частью твоего дыхания? То, что ты видишь каждый раз, когда закрываешь глаза? Вернувшись в пустой дом, он попытался рисовать. Выводил абстрактные линии, пытаясь выплеснуть на бумагу страх, боль, тоску. Получались только клубки черных и красных штрихов. Беспорядок. Вечером раздался стук в дверь. На пороге стоял Майк. Он выглядел измученным, под глазами были синяки. — Можно войти? Или… лучше в гараж? Они пошли в гараж Уиллеров. Здесь пахло старым маслом, резиной и воспоминаниями. Именно здесь они когда-то планировали свои первые кампании. И теперь здесь, прислоненная к стене рядом с велосипедом Майка, стояла та самая картина. Она казалась живым существом в этом царстве металла и пыли. Майк не зажигал свет, только тусклый уличный фонарь пробивался сквозь запыленное окно, выхватывая из тьмы фрагменты полотна: сияющий меч, шар энергии, символы на щите. — Я не могу перестать на нее смотреть, — тихо начал Майк. Он стоял спиной к Уиллу, глядя на картину. — Сначала я видел просто сцену. Потом начал видеть детали. Наши шифры. То, как маг смотрит на паладина не как на союзника, а как… — он запнулся. Уилл молчал. Он стоял у верстака, чувствуя, как холодный металл давит на ладони. — Оди никогда не просила тебя нарисовать это, да? — Майк обернулся. Его лицо в полутьме было напряженным, но не сердитым. В нем была потребность понять. — Эти символы… она их не знает. Их знаем только мы. Ты и я. Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неминуемый. Все отговорки, все ложные сценарии, которые Уилл прокручивал в голове, рассыпались в прах. Он смог только кивнуть, едва заметно. — Почему, Уилл? — голос Майка дрогнул. — Почему ты солгал? Что ты пытался мне сказать, чего не мог сказать вслух? Тишина в гараже стала оглушительной. Уилл слышал, как бьется его собственное сердце, как гудит кровь в ушах. Он оторвал руки от верстака и сжал их в кулаки, чтобы они не дрожали. — Потому что это был единственный способ отдать тебе что-то настоящее! — вырвалось у него, и голос, к его ужасу, сорвался на полуслове. — Потому что слова были бы неправильными. Их бы не приняли. А это… это моя правда. На холсте. Такой, какая она есть. — Какую правду? — настаивал Майк, делая шаг вперед. Его глаза сверкали в темноте. — Что маг и паладин — это мы? Мы же не маг и паладин, Уилл. Мы… мы просто мы. — НЕТ! — крикнул Уилл, и этот крик, полный отчаяния, эхом отозвался в гараже. — Мы уже не «просто мы»! Ты смотришь на нее, а я смотрю на тебя! И между нами целая вселенная, Майк! Целая вселенная, которую ты не видишь и не хочешь видеть! Я нарисовал ее! Всю! Со всеми нашими шифрами, и взглядами, и тем, как маг готов отдать за паладина всю свою магию, всю свою жизнь, и даже не ждать ничего взамен! Вот она, моя правда! Слезы, которые он сдерживал годами, хлынули потоком. Он рыдал, стоя посреди гаража, беспомощный и окончательно разоблаченный. Он вывернул свою «трещину» наизнанку, и теперь из нее сочилась не тьма Векны, а его собственная, человеческая, невероятная боль. Майк застыл, словно его ударили током. Он смотрел на рыдающего Уилла, и на его лице происходила странная, мучительная работа. Шок, отрицание, замешательство… а затем медленное, невероятное прозрение. Оно шло волнами, сменяя друг друга, и, наконец, в его глазах осталась лишь оглушительная, шокирующая ясность. — О, Боже, — прошептал он. — Уилл… Все это время? Все эти годы? Уилл не мог ответить. Он просто кивал, утирая лицо рукавами, чувствуя себя одновременно опустошенным и невероятно легким, как будто сбросил скафандр, в котором задыхался вечность. Майк подошел. Медленно, неуверенно. Он поднял руку, как будто хотел прикоснуться, но не посмел. — Я не знал, — сказал он глухо. — Я был слеп. Я так был занят тем, кем должен быть, что не видел, кто был прямо передо мной. Кто всегда был. Он посмотрел на картину, потом снова на Уилла. — Эти чувства… этот сигнал… он всегда был от тебя? — Всегда, — выдохнул Уилл. Майк закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них была решимость, смешанная с тем же страхом, что и у Уилла. — Я не знаю, что со мной не так. Почему я не чувствую того, что должен чувствовать к Оди. Но когда ты схватился за голову в пустыне… — он сделал шаг вперед, сокращая последнюю дистанцию между ними. — Я подумал только одно: «Нет. Только не Уилл». Это… это что-то значит? Это тот самый сигнал? Уилл смотрел на него, на этого растерянного, испуганного, прекрасного мальчика, который наконец-то начал задавать правильные вопросы. — Это начало, Майк, — прошептал он. — Это может быть началом чего угодно. Но это правда. Снаружи завыл ветер, забарабанил редкий дождь по крыше гаража. Они стояли в полутьме, среди призраков их детства, и между ними больше не было ни картин, ни лжи, только хрупкая, оголенная правда. И где-то в глубинах Изнанки, Векна, питающийся страданием, почувствовал, как одна из самых сладких, самых глубоких «трещин» в Хоукинсе дрогнула и на мгновение наполнилась не только болью, но и хрупкой, невероятной надеждой. И это его только разозлило. Правда, как только ее выпускаешь на волю, становится отдельным живым существом. Она поселилась между Уиллом и Майком, неловкая, хрупкая, требовательная. Они больше не бродили по городу в тягостном молчании. Теперь они говорили. Сначала робко, обходя острые углы, потом все смелее. Говорили о детстве, о страхах, о том, как все изменилось. Но они не говорили о будущем. Будущее было слишком большой роскошью для мира, где земля могла разверзнуться в любой момент. Оди и Хоппер работали в своем укрытии. Изредка Майк звонил ей, и разговоры стали короче, но легче. Не было больше пауз, заполненных напряженным поиском «правильных» слов. Была простая, почти братская забота. «Ты в порядке?» — «Да. А ты?» — «Справляемся». Это было честно. Это не ранило. А Хоукинс продолжал погружаться в хаос. «Землетрясения» участились. Теперь это были не просто толчки, а настоящие разломы, возникавшие на задних дворах и пустырях, извергавшие в воздух споры странной, ядовитой плесени и запах гниющей плоти. Власти наконец-то заговорили о «беспрецедентной геологической активности» и ввели комендантский час. Городок, уже привыкший к странностям, запаниковал по-настоящему. Именно в этот момент Нэнси Уиллер вернулась из Калифорнии. Она приехала не одна — с Джонатаном и уставшим, но полным решимости Аргайлом в его разукрашенном фургоне. Они привезли не только себя, но и обрывки информации, теорий и леденящую душу уверенность: все, что происходит, связано. Лаборатория в Неваде, русские, Векна, трещины в Хоукинсе — это одна гигантская рана на теле реальности. Вечером того дня, как они вернулись, в доме Байерсов собрались почти все. Джойс и Мюррей все еще отсутствовали, но их место заняла Нэнси с блокнотом, полным записей. Собрание происходило на кухне, при свете керосиновой лампы — свет то и дело мигал, а то и вовсе гас на несколько секунд. — Он создает врата, — говорила Нэнси, ее голос был низким и быстрым. — Не такие, как раньше. Он сильнее. Он использует нашу боль. Наши… самые глубокие травмы. Макс, — она посмотрела на рыжую девочку, которая сидела, закутавшись в толстовку, рядом с Лукасом. — Он использовал твое горе по Билли. Стив видел, как он использовал страх и вину того парня, Криса… Эдди. У каждого есть такая точка. Слабое место. Все взгляды невольно скользнули к Уиллу. Он сидел рядом с Майком за столом, чувствуя, как под этим коллективным вниманием его «трещина» начинает пульсировать. Майк, будто почувствовав это, пододвинул свой стул чуть ближе, так что их плечи почти соприкасались. — У Уилла она тоже есть, — тихо сказала Макс. Ее голос был монотонным, как у сомнамбулы. — Он говорит о нем. Злится. Потому что его «трещина»… она перестает быть просто болью. В ней появилось что-то еще. Что-то, что ему не нравится. — Что он имеет в виду? — спросил Дастин, хмурясь. Майк вдохнул, чтобы что-то сказать, но Уилл опередил его. — Он имеет в виду, что Векна питается страданием. А чистую, простую боль… легче контролировать. Но когда в ней появляется что-то сложное, например… надежда, — он не посмотрел на Майка, но почувствовал, как тот напрягся, — это делает «трещину» нестабильной. Непредсказуемой. Ему это не нравится. Наступила тяжелая пауза. Все переваривали эту информацию. Джонатан смотрел на брата с новой, острой тревогой. — Значит, то, что между вами… — начала Нэнси, осторожно глядя то на Уилла, то на Майка. — Да, — коротко и твердо прервал ее Майк. Он положил руку на стол ладонью вверх — не призыв, а просто жест, обозначающий факт. — То, что между нами. Это и есть та самая «нестабильность». В комнате повисло шокированное молчание. Но, что удивительно, в нем не было осуждения. Было лишь усталое принятие. В мире, где из-под земли лезут монстры, чувства одного парня к другому переставали быть сенсацией. Они становились еще одним фактом на поле боя. Еще одним тактическим элементом. — Хорошо, — наконец сказала Нэнси, делая пометку в блокноте. Ее профессиональный тон не дрогнул. — Значит, ты в опасности, Уилл. Он будет пытаться добраться до тебя. Использовать это. Разрушить эту… надежду, чтобы вернуть чистую боль. — Мы его не допустим, — сказал Лукас, сжимая руку Макс. — Абсолютно, — кивнул Дастин. — Если Векна ненавидит твою «нестабильность», значит, нам нужно сделать ее своей силой. Как отрицательный заряд в электрической цепи. Или… Он погрузился в свои мысли, бормоча что-то про «эмоциональные конденсаторы». Но общий смысл был ясен. Они не отвернулись. Они приняли это как часть уравнения. Позже, когда все стали расходиться, Уилл вышел провожать Майка на крыльцо. Ночь была тревожно тихой. — Ты уверен, что хочешь этого? — тихо спросил Уилл, глядя в темноту. — Быть… тактическим элементом? Моей слабостью? Майк повернулся к нему. Его лицо в свете луны, пробивавшемся сквозь пелену странных облаков, было серьезным. — Я твоя слабость уже много лет, Уилл. Просто раньше это называлось «дружбой». А теперь у этого есть другое название. И если это раздражает того уродца под землей, то я готов быть чем угодно. Твоим щитом. Твоей «нестабильностью». Чем угодно. Он сделал шаг ближе. — Я все еще не всё понимаю. Но я знаю одно: когда ты рядом, тот холодный ужас, который я чувствую от всего этого, — он отступает. Немного. Но отступает. И это единственное, что имеет для меня значение сейчас. Он не поцеловал его. Они еще не были там. Но он обнял его — крепко, по-дружески, но задержался на секунду дольше, чем того требовала дружба. И в этом объятии была вся обещанная защита и вся непростая, новая правда. На следующее утро грянуло самое сильное «землетрясение» за все время. Не просто толчки, а настоящий разлом, прошедший по сталелитейному заводу на окраине города. И когда группа — Нэнси, Робин, Стив и примкнувший к ним Эдди — отправилась туда на разведку, они вернулись бледные, с шокирующими новостями. Трещина была не просто дырой в земле. Она пульсировала, как живая. И из нее, по словам Стива, доносился знакомый, леденящий душу холод и слышался далекий, но отчетливый звук… колоколов. Векна не просто приходил. Он уже был здесь. И его цель была ясна. Он хотел вернуть свою идеальную, страдающую «трещину». Он хотел снова сделать Уилла одиноким, напуганным и уязвимым. Он хотел выжечь эту новую, опасную надежду дотла. А это означало одно: война из далекого царства кошмаров теперь пришла прямо в их дом. И Уилл Байерс с его сердцем, только что научившимся биться в новом ритме, оказался в самом ее эпицентре.