"Перчатки"

Комната Ромео была тихой, как редкие вечера, когда от неё ничего не требовали. Лампы горели неярко, окно было приоткрыто, и воздух пах чем-то спокойным — чаем, бумагой, ночным садом. Виргиния сидела рядом. Слишком близко для «просто разговора». Её плечо касалось его руки, колено — его бедра, и она не спешила отодвигаться. — Знаешь, — сказала она, лениво крутя в пальцах прядь волос, — если бы ты не был принцем, я бы подумала, что ты просто зануда. — Спасибо, — отозвался он сухо. — Не за что, — она усмехнулась и наклонилась ближе, заглядывая ему в лицо. — Но мне с тобой… спокойно. Это подозрительно. Она легонько ткнулась лбом в его плечо — жест детский, доверчивый. Ромео не отстранился. Только чуть выдохнул, позволив ей остаться. Виргиния рассмеялась, уже тише, и вдруг поднялась, прошла мимо него, нарочно задевая плечом. Слишком близко. Слишком привычно. — Ты сегодня какой-то мрачный, принц, — бросила она через плечо. — Опять весь мир на тебе держится? — Как обычно, — ответил он и сделал глоток из чашки. Несколько секунд было спокойно. По-настоящему. Так спокойно, что Виргиния почти поверила, что можно не быть настороже. — Виргиния, сними перчатки. Он сказал это ровно. Без нажима. Без объяснений. Она замерла не сразу — на полшага позже, чем нужно. Потом резко выпрямилась и обернулась, уже с улыбкой, слишком быстрой, слишком готовой. — С чего вдруг? — легко, почти весело. — Новый дворцовый этикет? Купидонам теперь нельзя греть руки? — Просто сними, — повторил Ромео. Он смотрел не строго. Он смотрел внимательно. Виргиния почувствовала, как внутри что-то сжалось — резко, до боли. Она машинально сделала шаг назад, увеличивая дистанцию, которой ещё секунду назад не хотела. — Ты серьёзно? — она фыркнула. — Мы что, в допросной? — Нет. — Тогда не начинай, — её улыбка стала острее. — Я нормально выгляжу. Всё нормально. Она скрестила руки на груди — быстро, защитно. Перчатки были плотными, тёмными. Всегда. Ромео не подошёл ближе. Это было хуже. — Ты всегда в них, — сказал он тихо. — Даже здесь. — И что? — огрызнулась она. — Тебя это оскорбляет? — Нет. — Тогда отстань. Тишина повисла неровной, липкой. Ромео помолчал, потом спросил — так же ровно, как до этого: — А что у тебя с рукой? Виргиния моргнула. Раз. Другой. — С какой ещё рукой? — слишком быстро. — С той, которую ты прячешь. Она рассмеялась. Слишком громко. — Ой, да брось хах, — отмахнулась она. — Так… было больно внутри, понимаешь?.. Она пожала плечами, с легкой нежно улыбкой на лице. — А когда я поранила руки, стало легче. Боль из души перешла в руку. А из руки в душу... — Ты это серьезно говоришь?.. Он не повысил голос. Именно это и пугало. Ромео смотрел на неё так, будто впервые видел. Не как на «Виргинию», не как на ту, что смеётся и задевает плечом, а как на что-то хрупкое, непонятное, для чего у него не было инструкций. — Я… — он запнулся. Это случалось редко. — Я не понимаю. Виргиния медленно опустила руки. Перчатки всё ещё были на месте. — Да тут и понимать нечего, — она пожала плечами, всё тем же лёгким тоном. — Не делай такое лицо, ты сейчас как лекарь без диплома. Она попыталась усмехнуться, но улыбка вышла кривой. Глаза предательски блестели. Ромео встал. Не резко — осторожно, будто любое резкое движение могло что-то сломать. Он хотел подойти… и не подошёл. — Это… неправильно, — сказал он наконец. — Так не должно быть. — Ага, — кивнула она. — Я тоже так думаю. — Есть помощь. Есть способы. Ты не… — он снова замолчал, сжав пальцы. — Ты не одна. Эти слова он произносил уверенно, десятки раз — другим. В утешениях, которые работали на бумаге. Но сейчас они звучали пусто. Виргиния смотрела на него внимательно. Почти нежно. Как на ребёнка, который очень старается сказать что-то правильное. — Знаешь, что самое смешное? — тихо сказала она. — Ты правда думаешь, что я этого не знаю. Она шагнула ближе. Не касаясь. — Я знаю, как «надо». Знаю, как «правильно». Знаю, кому и что говорить, чтобы все успокоились. Она вдохнула, неровно. — Я просто не хочу. Ромео побледнел. — Не хочешь… чего? Она подняла на него глаза. Улыбка вернулась — широкая, светлая, почти искренняя. По щекам медленно покатились слёзы, будто они не имели к этой улыбке никакого отношения. — Ромео… — сказала она тихо. — Я не хочу жить.