Шедевр

Иногда Тасянь-цзюнь покупал косметику. У него не было каких-то странных увлечений, просто иногда видел на прилавке баночку румян и задумывался: «Как бы они смотрелись на Ваньнине?», а рука потом сама тянулась. А что такого? Сам деньги зарабатывал — сам и тратил. На то, на что хотел. Императору трёх миров не пристало себя ограничивать в мелочах! Только вот коробочки и флакончики лежали без дела в укромном месте под половицей. Тасянь-цзюнь не боялся и не стыдился, однако понимал, что Ваньнин наносить макияж откажется наотрез. Заявит, что не женщина и вообще Тасянь-цзюнь считает его некрасивым, раз предложил. Тут нужен был некий план. Конечно, Тасянь-цзюнь был достаточно умён, чтобы придумать сотню планов, если по-настоящему уделит этому своё время, но не столь уж велико было его желание любоваться Чу-фэй при полном параде. В конце концов, прекрасное лицо Ваньнина невозможно было не только испортить, но и улучшить. Поэтому, возвращаясь с рынка с очередной баночкой, Тасянь-цзюнь прятал её к остальным и думал лениво: «Может быть, на свой день рождения или в другой праздник…» Так всё шло, пока Тасянь-цзюнь не вернулся домой с работы (небольшое происшествие со змеёй-оборотнем) и не обнаружил, что Ваньнин вскрыл его тайник. — Что ты собирался с этим делать? — спросил Ваньнин недовольно. — Это для тебя. — Очередная непристойная выдумка? — брови хмурились, но голос звучал скорее уставшим, чем злым. — Я не только о непристойностях думаю! Я просто хотел посмотреть на тебя в другом образе. Палец Ваньнина постучал по круглой шкатулочке с пудрой. — В образе женщины? — В образе тебя, но чуть-чуть другого. — И почему молчал? Обычно ты сразу озвучиваешь свои… предложения. — А потом Ваньнин добавил тише: — Неприятности начинаются, когда ты о них молчишь. Если блистательные идеи Тасянь-цзюня и приводили к бедам, то исключительно из-за вмешательства образцового наставника Мо, которому, несмотря на громкий титул, искры подлинного гения явно недоставало. Однако если про это напомнить — Ваньнин примется того защищать. Нет уж. — Руки не доходили, — пожал Тасянь-цзюнь плечом. — Но раз уж ты завёл речь… можем попробовать? — Ты ведь и сам знаешь: я не люблю пустого украшательства. — Тебя ничто не сможет украсить. Ваньнин сощурился. Да будет ему! Разве мог он не понять истинный смысл сказанных слов? И тут Тасянь-цзюнь ощутил прилив радости: в кои-то веки его золотце с ним кокетничает! Что же, этот достопочтенный с удовольствием осыпал бы Ваньнина яшмой и нефритом, на комплименты он точно не поскупится. — Ты совершенство. Неважно, как ты одет, какая у тебя причёска, какое выражение лица — моё сердце всегда колотится от восторга, словно я в присутствии небожителя. Ты… — Хватит! — махнул рукой Ваньнин. Сначала выпрашивал, а потом не сумел выдержать. А вот не надо дразнить этого достопочтенного. — В общем, я просто хочу смотреть на тебя всякого, — заключил Тасянь-цзюнь. — Я всё равно не умею этим пользоваться, — Ваньнин слегка оттолкнул коробочку. — Я сам всё сделаю. Я всегда рад прикоснуться к тебе, — расплылся в улыбке Тасянь-цзюнь. — Ладно. Но ниже шеи ты меня не тронешь, понятно? — Не трону, пока не попросишь, — согласился Тасянь-цзюнь. Губы, шея, мочки, родинка за ухом — так много мест, которые помогут ему заставить Ваньнина просить… Но сначала — макияж. Тасянь-цзюнь зачесал волосы Ваньнина назад и связал их лентой. Гладкие и густые — лишние пряди не должны были выбиться, но Тасянь-цзюнь всё равно закрепил их костяными шпильками для надёжности. Теперь лицо Ваньнина полностью открылось. Впрочем, заслоняли ли луну облака или расступались прочь, позволяя ей сиять, — она неизменно оставалась прекрасной. И Тасянь-цзюнь её поймал. Не горсточку сияния в воде, а само светило. Нежно погладив щёку Ваньнина, он напомнил себе не отвлекаться. Кожа у Ваньнина была белая и гладкая, как очищенное куриное яйцо. Казалось бы, и пудра не нужна, но Тасянь-цзюнь в мудрости своей подумал об этом ещё возле прилавка и купил не какую-то дешёвку из размолотого риса, а настоящий перламутр. На цвет он, может, и не повлияет, но придаст особое сияние. В самый раз для его личной луны. Он наносил пудру маленькой пуховкой из лебединого пера, стараясь не переборщить. На лоб, на щёки, немного на нос — Ваньнин слегка сморщился. — Щекотно? Прости, больше не буду тут трогать, — извинился Тасянь-цзюнь. Мазнув пуховкой по подбородку Ваньнина, он остановился полюбоваться делом рук своих. Да, в зависимости от того, под каким углом посмотришь, на лице то тут, то там появлялось манящее мерцание. Удовлетворённо кивнув, Тасянь-цзюнь задумался: что дальше. Всё-таки искусству макияжа его никто не обучал. Он лишь подсмотрел кое-что во время жизни в борделе, да ещё с Сун Цютун… но это случилось так давно, что и упомнить сложно. Ладно, ничего, даже деревенские девчонки малеваться умеют. А Тасянь-цзюнь — ученик величайшего совершенствующегося, так что привитый ему безупречный вкус подскажет, что делать. Например, можно пойти сверху вниз. Или хуадянь рисуют последним? Да, наверное, его же нужно сочетать со всем остальным. Тогда брови? Подкрашивать их нет нужды — уже чёрные, как углём вычерченные. Выщипывать, а тем более брить — Ваньнин не позволит. Хотя Тасянь-цзюнь бы бережно. Он видел, среди дунъинок пошла мода на форму, похожую на головастика. Чтобы ближе к переносице широко и густо, как точка, а из неё торчал маленький хвостик. Смотрится немного насупленно, как будто капризная жёнушка хочет, чтобы её побаловали. Ваньнину бы пошло. Только ему надо было бы объяснить самую каплю иначе, будто бы «требовательный взгляд» появляется. То же самое ведь. Если посмотреть с определённой стороны. Ладно, от пустых мечтаний толку нет. На резкие перемены Ваньнин пока не был готов, даже спрашивать не стоило. Да и брови у него изгибались ровно так, что взгляд, как ребёнок по горке, скользил по ним снова и снова — и дух захватывало неизменно. Значит, глаза. Тасянь-цзюнь накупил разных красок, но сейчас не сомневался: алый, только алый. Глаза ведь феникса? Иного цвета владыке птиц не пристало. Сначала Тасянь-цзюнь нанёс чуть-чуть в самый уголок. Вышло, словно непролитые слёзы начали скапливаться. Похожий взгляд Тасянь-цзюнь видел каждую ночь, но сейчас было ещё рано. Он снова обмакнул кисточку и сделал подводку жирнее. Присмотревшись, добавил полосы под глазами. Не на всю длину, до середины. Во взгляде сразу будто появилась пылкость. Или красный цвет так сыграл? Или Ваньнина волновала близость супруга? — Прикрой глаза, — попросил Тасянь-цзюнь, не желая отвлекаться. Ваньнин послушался мгновенно. Чернить ресницы, как и брови, смысла не было. Осталось решить, что нанести на веки. Тасянь-цзюнь тронул было свёрток с порошком из лазурита, но потом взял склянку с пастой из маков. Её он приобрёл в Гуюэе, поэтому цветы были насыщены духовной силой и поблёскивали, что киноварная руда. Он обмакнул кончик мизинца в пасту и осторожно коснулся век, тонких, как кожурка ююбы. Глупо, но его рука подрагивала. Тасянь-цзюнь поставил две бледные точки, не отваживаясь прижать палец сильнее. Следовало снова взять кисть, но ему хотелось дотронуться до этого мягкого кусочка кожи, который обычно был даже не виден. Когда Ваньнин открыл глаза, красные точки спрятались, лишь краешком выглядывая из-за ресниц. Как намёк на некую тайну. Их общий секрет. — Ты прелестен, — сказал Тасянь-цзюнь, и щёки Ваньнина порозовели безо всяких красок. — Хватит пустой болтовни. — Похвала тебя никогда не бывает пустой, — одновременно с этим Тасянь-цзюнь открыл коробочку с румянами, чтобы Ваньнин не решил, будто они закончили. Он взял широкую кисть, чтобы легче было растушёвывать пудру. Цвет выбрал ярко-розовый: очень уж Ваньнину шло смущение. Тасянь-цзюнь долго водил кисточкой по лицу, добиваясь естественного оттенка, и Ваньнин не выдержал: — Что ты всё щекочешь! — Неприятно? Прости. Тасянь-цзюнь убрал кисть, но то, как легла пудра, его всё ещё не устраивало. Слишком много на скулах. Тогда он снова залез в коробочку пальцами и добавил чуть-чуть пудры на щёки. Теперь втереть её удалось быстро, но оценить цвет стало сложнее: от трения ли, от тепла, или от прикосновений, но Ваньнин вновь раскраснелся. Тасянь-цзюнь ополоснул руки, но воде не под силу было растворить память о щеках, нежных, как сливки, которые так и тянуло собрать ртом. Или куснуть, чтобы они тянулись, как тончайшее рисовое тесто. Ваньнин сам по себе был вкуснее любой начинки, что можно спрятать в пирожное. Тасянь-цзюнь всё же поцеловал его коротко в губы, отстранившись, когда едва успел почувствовать мягкость, и тут же пожалел об этом. Он ощущал себя как в детстве, когда едва успеешь почуять запах горячей еды — и тебя уже гонят от дверей, угрожая спустить собак. Тёплая рука коснулась его щеки. — Не смотри так, словно это я тебя оттолкнул. Ты можешь продолжить… можешь сам выбрать, что продолжить. Тасянь-цзюнь с головой утонул в любви, плещущейся в глазах Ваньнина. Кивнув, он взял тонкую кисть, чуть уплощённую с одного конца. Сначала он хотел вернуться к тому же пигменту, которым подвёл глаза, но потом решил: у него такой богатый выбор, надо попробовать что-то особенное. Среди баночек он отыскал насыщенный фиолетовый тон. Кажется, таким пользовались только актёры, но какая разница? Ваньнин мог позволить себе больше, чем обычные люди. Опять же, его губы были алыми сами по себе, поэтому розовый цвет на них не ляжет, а в красном смысла нет. Тасянь-цзюнь изо всех сил сосредотачивался на движениях кисти, а не на том, как приоткрылся рот под ней. Он повторял себе, что целовать Ваньнина, зная, что на коже и одежде останутся следы от легчайшего прикосновения, будет ещё слаще. Нанеся помаду, девушки обычно рисовали себе вертикальные полоски вдоль щёк, чтобы сузить лицо, но у Ваньнина оно и так было изящнее некуда. Может, нарисовать горизонтальные? И не кармином, а золотом. Если бы Ваньнин знал, сколько стоит то, чем покрывал его лицо Тасянь-цзюнь, — обвинил бы в расточительстве. Но дело не в том, что Тасянь-цзюнь не ведал цены вещам. Просто ничего в мире не было дороже Ваньнина. А тут — пара грамм золота, даже на слиток не хватило бы. Мелочи по сравнению с тем, чего заслуживал Ваньнин. Тасянь-цзюнь нарисовал по три полоски на каждой щеке. Лицо Ваньнина не казалось ни шире, ни уже, но Тасянь-цзюнь нашёл золотой блеск приятным глазу. Возможно, хуадянь тоже нарисовать золотым? Нет, лучше фиолетовым, чтобы сочеталось с губами, и добавить золотые акценты. Он изобразил цветок с тремя вытянутыми лепестками, а поверх них — золотые тычинки. — Великолепно, — оценил он свою работу. Тёмный лоб, тёмный рот, тёмные глаза, притягивающие, как тёмный-тёмный магнетит. Красный вокруг глаз обещает радость и удовольствие, а блеск, мерцающий то тут, то там, говорит о неземном величии. Рассматривая себя в зеркале, Ваньнин слегка поджал губы. — Если тебе не нравится смотреть — не надо, но я всегда буду любоваться тобой, — пообещал Тасянь-цзюнь. Ваньнин тряхнул головой. — По крайней мере, ты был терпелив, — он отложил зеркало и встал, потянувшись к Тасянь-цзюню. — Ты этого хотел? — шепнул Ваньнин, накрывая его губы своими. Когда поцелуй завершился, краем глаза Тасянь-цзюнь заметил в зеркале смазанный черничный след на своих губах. — Именно этого.