Мабиногион Хьюз

По пришествии, герцог обнаружил на указанном месте камень со знаками, которые не мог понять. Он исследовал их пальцами, и всё равно не смог постичь их загадки. Однако пальцы его стали светиться ночами бледным зелёным цветом, и всё, чего он касался, некоторое время светилось следом его пальцев. Оливия открыла глаза, потому что пришло время. Она сама не знала, как это происходит: внутри неё словно всегда шли часы. Утром в восемь они говорили, что пора вставать. Иногда её собственным голосом. Вошла горничная Клэр, высокая румяная девушка. Она принесла кувшин с нагретой водой, умыться. В детстве Оливии никогда не разрешали умываться тёплым. Теперь это было её привилегией, маленькой прихотью. Одной из многих. У неё никогда не получалось быть нормальной женщиной. До завтрака она обязательно проверяла почту. Счета, счета, счета. Изредка писал брат. Это всегда значило, что у него или родился, или не пережил младенчества отпрыск. Упрямство, с которым он продолжал свой род, заставляло жалеть его милую жёнушку. С другой стороны, если бы достопочтенный покойный муж Оливии, мистер Хьюз, не пользовался французским способом, избегая продолжения рода, сама Оливия нынче была бы не так одинока. Или наоборот. Зато ей не приходилось кормить ещё и ребёнка. Сегодня среди конвертов был один с незнакомым именем. Мужским. Она чуть нахмурилась. Кто ей мог писать из Эдинбурга и зачем? Впрочем... Хоть какое-то разнообразие. Она разрезала этот конверт первым. Ей писал некий давний знакомый мужа, мистер Чарльз Арнольд Гордон, инженер. Он спрашивал разрешения приехать посмотреть бумаги мужа, если таковые остались - те, что касаются инженерных соображений, и выкупить часть чертежей и рассчётов. Почерк у него был крупный, округлый и чёткий, как часто у инженеров. Как у мистера Хьюза. Что такого могло быть в архиве покойного, что стоило бы денег? Кажется, изобретателем он не был, и рассчитывал самые обычные сооружения - в основном, для угольных шахт. Она спустилась к завтраку в столовую – она же гостиная. В общем, то, что обычно зовут "парадной комнатой". Клэр церемонно поставила перед ней чай, сливки, маслёнку, джем и два поджаренных тоста. Каждый день завтрак был одним и тем же. Рассчитанным до пенни. Менялся только джем: Клэр брала его на вес, понемногу, на пару недель. Так что ежевика сменялась яблоком, черника - смородиной. Личная прихоть номер два: после завтрака Клэр приносила смоченную горячей водой салфетку. Оливия по рассеянности порой пачкала пальцы то джемом, то маслом, и предпочитала вытереть руки влажным. - Я займусь архивом мистера Хьюза, - сказала она Клэр. Это значило: кабинет занят надолго, убраться там пока что нельзя. Шкаф с "лишними" бумагами и книгами был тут же, в парадной комнате, запертый на ключик. Не то, чтобы Оливия верила, что Клэр примется таскать бумаги. Но нельзя же нарушать порядок на каждом шагу... С полок повеяло пылью. Оливия переложила одну из стопок на стол, закрыла шкаф и чихнула. Всё-то у неё вечно невовремя! Пыль - отдельно, и чих - отдельно... Стопка вышла тяжёлой. Оливия аккуратно принялась подниматься по лестнице, твёрдо ступая ногой в "восточной" туфле на каждую из ступенек. Но если войти в пещеру за этой стеной шиповника, заметишь, что в ней не так темно, как должно быть, и по стене идёт дорожка кристаллов кварца. Белый, порой прозрачный, он ловит свет неизвестно откуда - и отдаёт во мрак. Словно отмечая дорогу. Было очень больно: нога, плечо, шея. Оливия лежала возле ступенек, почти задыхаясь от боли. И она, и пол вокруг - всё было покрыто бумагой. Хорошо ещё, в домашнем платье не было кринолина, иначе бы в неё сейчас впивались десятки сломанных обручей. Корсет же, о счастье, выдержал. - Ах, мэм, ах, мэм, - повторяла перепуганная Клэр, склонившаяся над хозяйкой. Красные, шершавые от работы руки она в ужасе сцепила у груди. - Собери бумаги... Сейчас же... Это важно... Оливия сама удивилась, какой жёсткий и в то же время бесплотный сейчас у неё голос. - Ах, мэм... Горничная бросилась подбирать исчерченные, исписанные листочки. - Унеси их сразу наверх. - А вы, мэм? - А я никуда не сбегу.