Пенсия

When you get out of bed,

Don't end up stranded,

Horrified with each stone

On the stage,

My little dark age.

Пожалуй, впервые за десять с лишним лет спальня, залитая позолотой июльского рассвета и украшенная уютным бытовым барахлом, казалась незнакомой ему. Его рабочий стол, впрочем, работать за которым удавалось не так часто, как хотелось бы, был до отвала завален книгами; и то, что три крайние стопки, опасно и неестественно склоненные в сторону, ещё не свалились, тем самым не подняв весь дом на ноги, было чистым везением, ибо выглядели они, мягко говоря, близкими к буквальному провалу – грохот при неминуемо приближающемся фиаско обещал быть громким. Вчера он правда пытался заставить себя разобраться с ними, по крайней мере, обезвредить бомбу замедленного действия, но лишний раз пошевелиться, поднять свою задницу с мягкого матраса и сделать хоть что-то полезное для общества стало для него невыполнимой, просто невозможной задачей; скорее всего, он в край обнаглел, перестал быть хозяином собственному дому, но побороть себя даже с мотиватором в виде унизительных мыслей, назойливо крутящихся в голове, у него не вышло. Стопок было не больше восьми; больше там поместиться и не могло. Все они были разной высоты и ширины, но в каждый так или иначе, он помнил, можно было найти надежный фундамент в лице старой-доброй классики: по какой логике работали издательства, он никогда не понимал, но классические произведения всегда были облачены в достаточно упругую и крепкую обложку и вполне могли заменить собой кирпичи, что, собственно, и делали во времена его бурной недальновидной молодости – тогда они особенно часто служили ему опорой во всех смыслах. Поэтому ни одной из стопок нельзя было дать определенную классификацию: «Капитал» Маркса, «Смерть Ивана Ильича» Толстого в оригинале и «Сто двадцать дней Содома» могли лежать лицом к лицу, что, если честно, даже звучало несколько нелепо. В общем, его рабочий стол был самодельным литературным ящиком пандоры, при созерцании которого хотелось не то плакать, не то смеяться, но, на самом деле, его подобное положение дел вполне устраивало, в отличие от остальных. Этот неизменяемый бардак, жутко раздражавший его домочадцев, но заботливо не ликвидируемый ими, грел ему душу. В последний раз он пытался найти там что-то новенькое перед отправкой в прошлый рейс, примерно год назад, но, к своему искреннему сожалению, выяснил, что прочитал абсолютно все книги, хранящиеся в своей безобразной домашней библиотеке. Он не был любителем шоппинга, жизнь не слишком часто предоставляла такую возможность, но, наверное, все-таки стоило что-нибудь приобрести в ближайшем книжном перед выходом в открытый океан: там, помимо Тилля, у которого были весьма своеобразные вкусы, никто не мог поделиться с ним чтивом, а без чтива он не мог заснуть; в прошлый раз, когда бессонница начала сказываться на работе, пришлось довольствоваться сборником стихотворений, и ему бы очень не хотелось повторять опыт этой ужасной полугодовой экзекуции – он никогда не питал симпатию к прозе. К своим приближающимся сорока годам он совершенно позорно, по его мнению, не знал, к чему питал симпатию, определиться получилось лишь с отношением к вышеупомянутой прозе: от неё его мутило, соответственно, об удовлетворении и наслаждении, которые были крайне важны, речи быть не могло. И нельзя было винить в этом его скромную, возможно, немного скудную домашнюю библиотеку; пусть книг в ней, как оказалось, было не так много, как могло бы быть, в юношеские и студенческие годы, вопреки своей склонности к дурачине, он был частым посетителем библиотеки рядом с домом, в котором вырос; библиотекарша, милая, добродушная старушка, всегда оставлявшая ему вкусные песочные печенья, так часто видела его, что называла не по имени, а ласково – матросиком; по-другому она и не могла при виде его, ещё совсем зеленого двадцатилетнего пацана, похожего на взъерошенного воробья и смотрящего блестящими глазами на все, что было связано с морем. Он читал и получал от этого внутреннее удовлетворение, какие-то книги ему нравились, какие-то – нет. По какому принципу это работало, он не знал, но и выяснять шибко не рвался: может быть, однозначные предпочтения только ограничивали бы его, мешали бы делать полезные открытия. Или, как говорил Тилль, причина его неопределенности была в том, что он был полным профаном и малокультурным троглодитом, потреблявшим все что ни попадя. Пауль на эти речи всегда лишь неловко, виновато улыбался. На верху самой высокой стопки, что стояла посередине, лежала особенная книга: её твердая персиковая обложка была шершавой на ощупь, страницы были желтыми и выцветшими, но при этом довольно толстыми – порвать их было не так просто, как могло показаться на первый взгляд; шрифт был мелким и убористым, глаза после него слезились и болели, иногда приходилось делать небольшие перерывы и пристально вглядываться в даль океана, что был за иллюминатором, дабы снять напряжение; где-то ближе к концу книги, это он помнил особенно хорошо, примерно за двадцать пять страниц до эпилога, в плохо сохранившемся развороте лежали засохшие лепестки оранжевой лилии, в свое время принадлежавшей другому человеку, и которая не должна была быть сейчас здесь, у него дома; о, а ещё от лепестков пахло крепким дедовским табаком – удивительно, что по прошествии стольких лет он так и не выветрился. Эта книга была одной из первых в его личной коллекции и, кажется, попала ему на руки, когда ему было всего семнадцать, далеких двадцать два года назад; и, несмотря на откровенно отвратительную память, он до сих пор во всех подробностях помнил, как жалко тряслись его пальцы, когда он впервые прикоснулся к прохладной золотой росписи собственной кожей. Да и чтобы такое забыть, надо было быть последним кретином, если честно. Лучи раннего летнего солнца озорно заигрывали с ней, с росписью, из-за чего та отдавала матовым блеском; он наблюдал за этим далеко не в первый раз и мог с уверенностью сказать, что металлическая позолота, слившаяся с естественным свечением, была редким, но поистине завораживающим зрелищем: этот процесс был похож на грациозный бальный па. Вообще, в юности он не был ярым ценителем потрясающих душу видов, многие из них он по своей дурости упустил, и восстановить в памяти их было невозможно, однако моря и океаны, с которыми во время рейсов приходилось становиться единым организмом, научили его по-настоящему наслаждаться жизнью, моментами, из которых она складывалась. В силу того, что он был моряком с диагнозом, то есть моряком, горячо любившим свою службу и бывшим бесконечно преданным ей, его моменты переплетались с невероятными пейзажами; если бы в подростковом возрасте ему кто-то сказал, что в свои сорок он будет с упоением ловить каждый из них, он бы громко рассмеялся: тогда сомнительная романтика крыш не привлекала его от слова совсем. Одним из таких пейзажей стал вид из их уютной трехкомнатной квартирки на окраине его родного города. Они жили на последнем этаже, благодаря чему обзор на приморский городок открывался не только из окон, но и с крыши, и, на самом деле, это было чертовски странно – наблюдать за побережьем по другую сторону реальности. Невысокие дома, чем-то похожие на детальки лего контрастировали с пляжем и портом: тихие, вечно сонные спальные районы, в которых можно было встретить человека только поздно вечером или рано утром, казались заброшенными на фоне оживленной линии берега, на которой людская суета, гам кораблей и шуршание мятежных вод никогда не стихали. В молодости у них с женой была вредная привычка, что позже переросла в семейную традицию: в свои свободные выходные они встречали рассветы на крыше, и каждый раз он, да и она, наверное, тоже, чувствовал себя на границе двух разных вселенных, на ребре двух граней собственной жизни, в одной из которых он был профессиональным капитаном дальнего плавания, а в другой – так себе отцом и мужем. Вот и сейчас, когда две стрелки на часах слились в одну поперек цифре пять, порт бодрствовал, не спал, как это делал город, который Пауль мысленно, с любовью называл королевством дохлых мух: ну а как иначе обозвать место, в котором по ночам отсыпались пташки, усердно трудящиеся днем на благо порта? Он стоял, прижавшись спиной к стене, что была напротив окна, но все равно видел редкие пушистые головы деревьев, за которыми пряталось родное ласковое море, отражающее необычайно чистое небо; от этого у него не перехватывало дух и не замирало дыхание, он был достаточно близко знаком со всем этим, чтобы не ощущать то, что ощущали люди в первый раз, при прелюдии, но теплое, почти светлое чувство, сжимающее его в аккуратных, но при этом довольно крепких объятиях, заставляло его обнажать свою тоскливую улыбку. И, он уже чувствовал это, в этот раз расставание должно было выйти тяжелее обычного. Он так и не смог заснуть, хотя стоило хотя бы попытаться: первая неделя в рейсе была сплошным стрессом, и вступать с ним в битву толком не отдохнувшим было идеей для отчаянных мазохистов. Теперь Пауль сможет по-человечески выспаться только дней через десять, а его организму недосып всегда давался крайне непросто, и он уже предвкушал, как Тилль, которому хоть бы хны, будет подтрунивать над ним по поводу пенсии, нервно дышащей ему в затылок и проглядывающейся на его усталом, недовольном лице: порой все было настолько плохо, что шутки про то, что своей кислой миной он пугал команду, были не так далеки от правды. Конечно, вчера он мог выпить снотворное, Ариэлла, обеспокоенная его состоянием и прекрасно понимающая, к чему эта апатия, лишающая сна, могла привести, предложила не мучиться, протянула баночку, но он отказался: знал, что после этого без таблеток сна не будет ни в одном глазу, а становиться зависимым от этой дряни не хотелось – уж лучше пострадать чуть-чуть сейчас, чем страдать не чуть-чуть потом. Поэтому он, вдоволь насладившись теплом тела спящей жены, которой время от времени ему очень не хватало в капитанской каюте и которую не могла заменить ни одна их совместная фотография, принял решение встать – от ничего неделания становилось только хуже. В душе, под прохладными струями, от которых, несмотря на хлорку, пахло солью, ему полегчало, и он смог расслабиться: ноющая ломота в мышцах перестала доставлять дискомфорт, стала приятной и ненавязчивой, какой бывала после продолжительной тренировки в спортзале; сонливость, склеивающая веки и ресницы, ушла в сифон вместе с пеной от детского шампуня, почему-то снова оказавшегося на его полке рядом с забавными резиновыми корабликами, которые нравились Лили; тревожные мысли, что были обязательными перед каждым выходом на службу, были стерты из его головы мочалкой так же грубо, как и едкий пот с его тела. В моменте он даже почувствовал себя полным сил и готовым вершить великие дела, однако пелена мнимой бодрости спала сразу, как только в его организм попал черный кофе с двумя ложками сахара: почему-то на него он действовал обратно пропорционально. Завтракал он в одиночестве, что было вполне ожидаемо; даже Минни, которая, как ему иногда казалось, ждала его возвращения больше всех, сладко посапывала на лежанке и не подозревала, что хозяин должен был в очередной раз покинуть их всего через час. Сидя на своем месте, на стуле, повернутым боком к столу и ближе всего стоящем к выходу в коридор, он наблюдал за своим третьим ребенком с длинными черными усиками и чувствовал легкий укол зависти: ей-богу, она сопела на весь дом, её наверняка было слышно в самой дальней комнате, в детской Лили, и ему тоже так хотелось – разлёгшись на мягких подушках, как настоящий король, лапками и пузиком кверху, видеть безмятежные сны! Хотя его несомненно радовал тот факт, что бессонницей в его доме страдал только он сам: было бы плохо, если бы сейчас они вчетвером глотали остывшую глазунью с опухшими траурными лицами, запивая холодным свежевыжатым соком, от которого у них бы потом точно разболелось горло, и тишину разбавлял только звонкий хруст, исходивший от мисок с кормом Минни. Посуду Пауль не оставил, помыл и положил сушиться на чуть влажное узорчатое полотенце. Ариэлла чересчур опекала его в последнее время, словно он был четвертым и самым беспомощным дитём, и ему, честно говоря, было немного стыдно за это – он же был мужчиной, в конце концов, а не каким-то хлюпиком, которому нужно было подтирать сопли. Поэтому он, движимый чувством благодарности и укором совести, одевшись в гражданское, решил по-быстрому пройтись до местной лужайки и, опасливо оглядываясь по сторонам, словно его действительно кто-то мог застать за нелепыми потугами над полевыми цветами в четыре утра, собрал скромненький, но все равно миленький букетик из тысячелистников. Это было просто и по-детски, обычно ей такие приносила Лили, и Паулю как авторитету стоило преподнести что-то более изящное, но он подозревал, что все цветочные были закрыты. Когда он ставил цветы в вазу, на поднос рядом с приготовленным для неё завтраком, – она должна была встать всего лишь через полчаса после его ухода – ему стало стыдно за то, что он не додумался до этого раньше. Как минимум тогда, когда их можно было купить. Длинная стрелка, что оставила более короткую позади себя, красноречиво молчала о том, что ему было пора: они с Тиллем должны были встретиться на пирсе через полчаса, а дорога занимала не меньше пятнадцати минут – у него оставалось примерно столько же, чтобы побороть себя. Ему казалось, что собственное тело весило целую тонну или было намертво приклеено к стене; у него не хватало сил, чтобы оторваться, сделать шаг вперед, поцеловать Ари, снять с вешалки китель, окинуть быстрым взглядом спальню и выйти в коридор, где его покорно ждал небольшой, немного потрепанный временем чемодан. Хотя, скорее всего, проблема была не в бессилии, а в нехватке мужества, но признаться себе в этом после чреды и так весьма откровенных раскаяний, он не мог, так бы вышло чересчур разрушительное утро, а помятый и разбитый капитан в начале рейса – стопроцентное горе экипажу. Свою команду Пауль любил и такого счастья не желал, по себе помнил, что представлял из себя этот ад. Уходить в рейсы стало невероятно тяжело. За несколько дней до начала последних трех он всерьез думал об увольнении и поиске работы где-то в городе или в области; за две недели его в свои цепкие лапы сгребала полная апатия; за три от одного взгляда в сторону окна его начинало неистово мутить; за месяц он переставал водить Лили на берег и рассказывать ей о своей службе, несмотря на то, что таял от её любопытства и искреннего восторга. И причиной тому была не усталость и даже не жадность его профессии по отношению к здоровью: конечно, какие-то возрастные неполадки были, но некритичные. До пенсии, которой ему любил угрожать Тилль, ему нужно было горбатиться над штурвалом еще пятнадцать с лишним лет, все свои обязанности он выполнял исправно, и мог смело заявить, что команда была довольна им, а он – ей. Проблема заключалась в том, что океанская гладь, будучи неотъемлемой частью его самого, перестала приносить удовольствие, начала ощущаться, как проклятье, заточение и даже насильное принуждение, и, что делать с этим, он не имел ни малейшего понятия: он был уверен, что начнет гнить без этой жизни, но при этом уже был в процессе разложения. И этот затяжной профессиональный кризис напрягал не только его. Уже успевшая перебраться на его подушку и скинуть пододеяльник на пол, Ариэлла, согнув правую ногу в колене и тем самым соблазнительно оголив бедро, задумчиво хмурилась и прижимала к себе вторую, свою, что была в разы мягче его, и от которой наверняка тянуло невыносимым жаром. Длинные красные волосы были собраны в низкий пучок, однако за ночь некоторые пряди выбились из общей кучи и теперь щекотали лицо и шею: её веки подрагивали, и она постоянно морщила нос, стараясь уйти от дразнящих ощущений. Белая растянутая футболка, которая бессовестно была взята с его полки, была слегка задрана, из-за чего открывался вид на изгибы обнаженной спины и высокой талии, а серые пижамные шорты немного скатались. Она никогда не спала спокойно, всегда елозила и неугомонно вертелась в попытке найти удобную позу, так что подобная картина частенько желала ему доброго утра, и он, прекрасно зная, что через двадцать минут область рядом с кроватью снова будет похожа на хаос, устранял последствия ночного рандеву, желая ей доброго утра в ответ. Почувствовав, как глупая неконтролируемая улыбка врезалась в щеки, он оттолкнулся от стены, подошел к постели и сел с краю, так, чтобы не потревожить жену, но при этом иметь возможность касаться; ближайшие восемь месяцев он сможет увидеться с ней только пару раз, да и то – через мыльный экран телефона, почему отдавать последние минуты своего пребывания дома пустым размышлениям он был не намерен. К счастью, Ари никак не отреагировала на просевший рядом матрас, даже не шелохнулась, что было редкостью для неё, как для человека с чутким сном, и лишь сильнее прижала подушку к груди; на то, что этот жест был поразительно схож с тем, которым Лили, недовольно сопя, прижимала к себе мягкую игрушку во сне, Пауль тихо усмехнулся. Как завороженный, он медленно провел ладонью от худой щиколотки до задранного края шорт, поправил его, и пополз обратно, остановившись на голени, – это движение нельзя было назвать пошлым, нет, он делал это без нажима и сексуального подтекста. Всё, чего он желал в этот момент, так это впитать в себя ощущение нежности её кожи, того, насколько мягкой и гладкой она была по сравнению с его, грубой и мозолистой, будто за долгие годы совместной жизни не досконально изучил и запомнил каждый сантиметр. Место под его ладонью сразу нагрелось, стало чуть ли не горячим, и, наверное, все-таки это заставило ее расслабиться и перестать хмуриться: Ариэлла умудрялась мерзнуть даже в самые жаркие дни лета, и он охотно пользовался этим – никакой кондиционер не мог охлаждать его так же эффективно, как её тесные объятия. Поправив футболку и скользнув жадным взглядом по стройной фигуре в последний раз, он поднял пододеяльник с пола и укрыл жену по пояс, чтобы та больше не мерзла и не строила страдальческую моську. Если бы его кто-то спросил, почему вместо того, что бы дать любимой отоспать свои законные тридцать минут, он целовал её так, что не ответить было невозможно, Пауль бы пожал плечами: во-первых, он не специально, во-вторых, это как-то само так получилось – лично он был не при делах. Заботливо убрав непослушные пряди за ухо, он начал оставлять легкие, едва осязаемые поцелуи на щеке и шее и был не в силах остановиться: ему и вправду хотелось зацеловать её до смерти. Когда тонкие пальцы с аккуратным маникюром зарылись в его волосах, а после слабо потянули наверх, прямо к лицу, он почувствовал разочарование и облегчение одновременно – она проснулась; когда ощутил улыбку сквозь медленный, сводящий их обоих с ума поцелуй, подумал, что, в принципе, это было не так уж и плохо. Они не торопились, не кусались и не углубляли его, наслаждались принадлежностью друг другу и моменту: она, вынудив его почти что лечь на неё, одной рукой перебирала короткие волосы на затылке, а другой ласково гладила спину, словно он был непоседливым котом, нуждающимся в её внимании; он, стараясь не задавить её своим весом и пылом, так и рвущимся наружу, ненавязчиво поглаживал местечко под ребрами, знал, что абсолютно нагло жульничал – там все прикосновения ощущались по-особенному. — Всё будет хорошо, – нехотя отстранившись, выдохнула Ариэлла ему в припухшие губы. – Ты понял меня? В серых глазах, парадоксально похожих на его собственные, теплились поразительное спокойствие и непоколебимая уверенность в словах, что каждый раз обжигали его кожу. Он никогда не перестанет удивляться тому, насколько эта женщина была проницательной, как она с легкостью читала его и отвешивала ему хорошеньких подзатыльников, подбирая правильные, отрезвляющие слова. Этим она мотивировала его двигаться дальше, не давала забываться в порочном круге рефлексии. Возможно, судьба, однажды подарив ему Ариэллу, решила, что он заслуживал второй шанс. — Понял, – потершись своим носом об её, улыбнулся он. И ему стало так хорошо, что все тараканы, разъедавшие здравый смысл, разбежались по разным углам и пообещали не беспокоить в ближайшее время. Лили любила просыпаться вместе с ним в несусветную рань. Когда он был дома, его утро начиналось по одному и тому же сценарию: где-то ближе к пяти, иногда и раньше, заспанная, толком не успевшая открыть глаза и понять, что уже проснулась, Лили, чудом не здороваясь лбом с каждым углом по пути, залезала на кровать с его стороны и оповещала о том, что пришел новый день – боялась, что папа мог проспать все на свете и забыть отвести её в садик. Пауль честно пытался объяснять малышке, что было необязательно вставать так рано, чтобы успеть собраться, но та была непреклонна и считала своим долгом ни свет ни заря поднять на ноги своего непослушного отца; на маму этот закон почему-то не распространялся. И хотя порой ему было невероятно тяжело просыпаться, один вид помятой, немного потерянной, но при этом лучезарно улыбающейся дочери, сидящей у него на груди и невинно прижимающей к себе плюшевого динозавра, заставлял что-то приятно трепетать в груди. Обычно после окончательного пробуждения и всех ванных процедур, во время которых Лили частенько баловалась, брызгаясь прохладной водой, он готовил им завтрак – себе чашечку крепкого черного кофе и пару бутербродов, а ей, как наказала Ариэлла, манную кашу со свежими фруктами и ягодами. Было довольно забавно наблюдать за тем, как его совенок, старательно делающая вид, что была жаворонком, клевала носом, пока он мерно помешивал манку и пытался уболтать её, чтобы она не заснула прямо за столом: она часто хлопала глазами, угукала на все расспросы про свои любимые мультфильмы и не обращала никакого внимания на Минни, что вертелась у нее под ногами и отчаянно требовала ласки. Раза три сон всё-таки брал свое, и Лили, согнувшись в три погибели на маленьком неудобном стульчике, засыпала, не дожидаясь завтрака. Пауль, лишь улюлюкая на это, относил свое чудо обратно в кровать и давал ей возможность доспать положенные детскому организму два часа. Однако вечерняя прогулка на свежем воздухе настолько вымотала её, что сейчас Лили, запутавшись в пледе так, что одна половина валялась на полу, а другая полностью закрывала лицо, но при этом не дотягивалась до босых ног, тихонько сопела. Теперь он не сомневался, что сделал правильный выбор, решив, что прощаться утром, со слезами, надрывном плачем и просьбами остаться, как это было в прошлые разы, было не лучшей идеей: Ариэлле ещё долго приходилось успокаивать Лили, не понимающей, почему папа снова уходил, а ему – себя, бывшего не в силах избавиться от воспоминаний о том, как крепко её ручки сжимали его рукава, и как больно было отворачиваться, зная, что за его спиной родной ребенок бился в истерике. Вместо этого свои последние дни дома он целиком посвятил ей, и проще было сказать, что за все это время они не сделали, чем сделали: с самого утра они были на ногах, заряженные энергией до нездорового блеска в глазах, и нерасторопная, сонная Ариэлла все гадала, было ли тому причиной детство, разыгравшееся в пятках горе-папаши и дочери, или в наследство от Пауля Лили-таки достались неугомонность и неспособность усидеть на одном месте. За эти дни вдвоем они съездили в ближайший крупный город и там посетили зоопарк, океанариум и парк аттракционов, о котором Лили до этого без умолку жужжала несколько месяцев подряд, и её счастью не было предела, когда он, будучи под чарами общего веселья, согласился как-нибудь добраться и до Диснейленда. Как и полагалось прилежному отцу, он смог выучить имена всех кукол и даже пару раз сыграть с ней в них – правда, ему досталась фигурка пса Барби, но не суть важно, главное, что малышка была в восторге и ей явно нравилось, насколько правдоподобно он пародировал лай настоящей собаки. Совместным времяпрепровождением они создали много хороших, действительно важных воспоминаний, которые, Пауль надеялся, позже Лили сможет назвать счастливым детством, однако особенное место в его сердце заняли те, в которых он укладывал ее спать, читая вслух её любимые сказки и рассказы, – наверное, это и можно было назвать моментами, ради которых стоило жить. Прикрыв за собой дверь, чтобы засуетившаяся Минни не разбудила Лили, он прикусил губу и расплылся в довольной улыбке: на самом деле, большего ему было и не надо для того, чтобы чувствовать себя счастливым. Предварительно сняв китель, он устроился на полу рядом с ее кроватью, на мягком белом ковре с кроликами из какого-то мультсериала, и, скрестив руки так, чтобы не тревожить её, оперся на них подбородком. В запутанных в пледе конечностях, в длинных растрепанных волосах и в перевернутом вверх дном постельном белье он видел маленькую копию Ариэллы, что так же, как и мать, не могла спать спокойно, без приключений, и ему казалось, что это было ужасно мило: естественно, наблюдать за собственными отражениями в маленьком человечке было немного странно, но вместе с тем до чертиков приятно; сразу появлялось ощущение того, что весь путь был пройден не зря. Пауль, поддавшись порыву, высунул из-под себя правую руку, кое-как забрался под плед и легонько сжал ладошку дочери: она цеплялась за его всякий раз, как выпадала такая возможность. И всё-таки, наверное, Тилль прав. Ему давно пора на пенсию.