Временная аномалия по имени Джисон

Helios - «First Dream Called Ocean»

Library Tapes - «Fragment VI»

Greg Haines - «183 Times»

Джисон не пошёл к Сынмину. Он бежал по безлюдным утренним коридорам, сердце колотилось где-то в висках, и каждый стук отдавался в ушах эхом слов Феликса:  «Он смотрит на тебя так… будто ты весь его хаос вдруг стал осмысленным». Стыд, жгучий и всепоглощающий, обжигал ему щёки. Его разглядели. Вытащили на свет его самое постыдное, нелепое и неподконтрольное чувство – эту смесь благоговения, зависимости и чего-то ещё, тёплого и колючего, что он боялся назвать даже в мыслях. Он был страшно привязан к Минхо. Всем своим существом, всей душой и телом. Он тянулся к старшему как к маяку в океане. Потому что Минхо был его единственной точкой опоры в этом мире.  Джисон выбежал на маленькую, заброшенную смотровую площадку на одном из верхних технических уровней. Здесь не было искусственного неба, только толстое бронированное стекло, за которым плыли вечные, безразличные облака хроно-стабилизирующего поля Академии. Он прислонился лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь. «Он знает. Теперь он точно знает. И ему… противно. Неудобно. Он видел во мне угрозу, потом проект, а теперь вот это… эту неловкую привязанность. Он будет отдаляться. Он должен отдалиться. Это правильно». Мысли кружились вихрем, и знакомый холодок паники начал подниматься по позвоночнику. Воздух вокруг него замерцал, облака за стеклом на мгновение поплыли быстрее, выстроившись в странные, геометрические узоры. «Тихо», – мысленно приказал он себе, сжимая кулаки. – «Минхо тут нет, чтобы быть якорем. Дыши. Вспомни его голос». Он закрыл глаза и попытался представить тот самый ровный, твёрдый тон. Но вместо инструкций по дыханию в памяти всплыло другое: как уголок губ Минхо дёргался, когда он пытался скрыть улыбку от его очередной нелепости. Как тёплая, шершавая ладонь ложилась ему на запястье, не сдерживая, а просто присутствуя. Как в его глазах, когда он смотрел на удачно выполненное упражнение, вспыхивала не профессиональная удовлетворённость, а что-то вроде… гордости. Личной. Облака за стеклом постепенно успокоились, вернувшись к своему ленивому дрейфу. Паника отступила, оставив после себя не пустоту, а новую, странную ясность. Да, он смотрел на Минхо так. И, возможно, это было смешно, жалко и неправильно. Но это было его. Его чувство. Его хаос, который благодаря Минхо перестал быть просто разрушением. Он научил его направлять силу, может, пора научиться принимать и эту её часть?

***

В каюте Минхо остался сидеть на полу, глядя в пространство. Кружка какао в его руках остыла. Бабочка на столе снова начала свой раз в час взмах, будто ничего не произошло. Феликс был прав. Он не был слепым. Он был трусом. Он видел, как менялся взгляд Джисона. От животного страха – к доверию. От доверия – к привязанности. А потом… да, к чему-то более тёплому, более личному. Он ловил этот взгляд на себе, когда Джисон думал, что он не видит. И что он чувствовал? Не раздражение. Не неловкость. Чувствовал он… ответственность. И страх. Не за себя, а за него. За этот хрупкий, направленный на него свет, который мог разбиться о его же собственную неспособность быть чем-то большим, чем функциональная деталь в системе спасения. Он был якорем. Но якорь – холодный, мёртвый кусок металла на дне. Он не должен чувствовать, когда за него цепляются. Не должен согреваться от этого прикосновения. Не должен ловить себя на мысли, что самая тихая часть его дня – это не долгожданное одиночество после смены, а эти вечера на полу, плечом к плечу, наблюдая, как какой-то дурацкий артефакт ведёт себя так, как они захотят. «Как Минхо с Джисоном», – сказал Феликс. Иногда Минхо смотрел на Феликса и Хёнджина с какой-то режущей грустью. И видел тоже самое в глазах одинокого Бан Чана. Чан заменил ему семью, воспитал его. Возможно, без проявлений любви, но как умел. А он, так или иначе, предал его доверие, когда притащил сюда эту временную катастрофу.  Кем был сам «Минхо», если отнять у него униформу, протоколы и миссию? Кто оставался в тишине? Он давно не задавал себе этого вопроса. Ответ пугал своей пустотой. Ли Минхо, стабилизатор, был понятен. Ли Минхо, человек… был одиночкой. У него не было семьи, не было серьезных отношений. Он никогда никого не любил. Он никогда ни к кому не привязывался. Потому что привязанность в его работе – это большая ошибка. У него были ничего не значащие связи в дни отпуска, когда он позволял себе накидаться соджу как обычный рабочий человек. Но это никогда не было чувствами.  Он даже не мог завести себе кота. Хотя и очень хотел.  Минхо поднялся, его тело отозвалось привычной скованностью от долгого сидения. Он должен был найти его. Поговорить. Но что сказать? «Прости, что вызвал у тебя неподобающие чувства, давай вернёмся к профессиональным отношениям»? Это убьёт всё. Или: «Я тоже это вижу, и я не знаю, что с этим делать»? Это было правдой. И это было страшнее. Он вышел в коридор. Куда он мог пойти? К Сынмину? В хранилище? Минхо вдруг с болезненной ясностью осознал, как мало он на самом деле знает о привычках и укромных уголках Джисона вне их каюты. Он был его якорем, но не стал его картой. Его комм пискнул. Сообщение от Хёнджина:  «Эй, если ищешь своего хрупкого гения, он в моей мастерской. Сидит на верстаке, болтает ногами и смотрит, как я разбираю ионизатор. Выглядит… думающим. Не спугни». Облегчение, острое и сладкое, ударило Минхо в грудь. Он не исчез. Не убежал в какую-нибудь временную щель от стыда. Он пошёл к Хёнджину. К тому, кто шумит, не требует объяснений и просто принимает. Минхо изменил курс.

***

Мастерская Хёнджина была закономерным хаосом. Запах паяльной кислоты, озона и старого масла. Повсюду детали, схемы, полуразобранные механизмы из разных эпох. И посреди этого – Джисон, сидевший на высоком табурете у верстака. Рядом, уткнувшись в искрящийся блок ионизатора, копошился Хёнджин, что-то бормоча под нос. – …и вот этот транзистор, – говорил Хёнджин, не оборачиваясь, – он как раз из той партии, что мы «позаимствовали» из миссии в 70-х. Помнишь, Минхо, тот завод по производству калькуляторов? Он до сих пор работает, представь! Надёжнее всей нашей новомодной нанотехнологии! Джисон вздрогнул, увидев в дверях Минхо. Его лицо было спокойным, лишь лёгкая тень смущения мелькнула в глазах. Он не убежал. – Привет, – тихо сказал Джисон. – Привет, – ответил Минхо, застыв на пороге. Он почувствовал себя не в своей тарелке в этом царстве практического безумия. – Заходи, не стой как привидение! – крикнул Хёнджин. – Джисон тут мне помогает теорией вероятности. Оказывается, чтобы предсказать, где сломается эта штуковина, нужно не смотреть на схемы, а… как ты сказал, Джисон? – Чувствовать узор её возможного отказа, – ещё тише повторил Джисон, глядя на свои руки. – Она уже знает, где сломается. Нужно просто увидеть, куда она сама подталкивает вероятность. – Вот! Гениально! – Хёнджин вытер руки о комбинезон. – Я тут с железками, а он с абстракциями. Идеальная пара. В отличие от некоторых, – он бросил многозначительный взгляд на Минхо, – кто только и может, что следовать инструкциям. Ладно, мне нужно срочно… проверить что-то в другом конце мастерской. Очень срочно. На полчаса. Вы тут поболтайте. Он ушёл с преувеличенной небрежностью, оставив их в гудящей тишине, нарушаемой лишь тиканьем каких-то часов. Напряжение висело в воздухе густым туманом. Минхо подошёл, прислонился к верстаку рядом, но не слишком близко. – Я… Я не хотел, чтобы тебе было неловко, – наконец начал он, с трудом подбирая слова. – То, что сказал Феликс… – Это правда, – перебил Джисон, не поднимая головы. – Всё, что он сказал. Правда. Мне… мне должно быть стыдно. Это непрофессионально. И глупо. Ты делаешь для меня так много, а я… – Перестань, – голос Минхо прозвучал резче, чем он планировал. Джисон вздрогнул. Минхо вздохнул, сжав переносицу. – Перестань извиняться за то, что ты чувствуешь. Я не… я не знаю, как с этим быть. Я не умею. Всё, что я умею – это чинить поломки и следовать правилам. А это… это вне всех правил. Джисон медленно поднял на него глаза. В них не было паники. Была усталость и та самая ясность, которую он обрёл у смотрового окна. – Я не жду, что ты что-то будешь с этим делать, Минхо. Я не жду… ничего. Ты уже дал мне больше, чем кто-либо. Дом. Надежду. Контроль. Эти чувства… они мои. И они не твоя ответственность. И не твоя вина. Это было настолько взросло, настолько не по-джисоновски отстранённо-мудро, что Минхо пронзило болью. Он видел, как Джисон возводит стену, чтобы защитить его от собственных эмоций. И это было невыносимо. – Это моя ответственность, – тихо, но чётко сказал Минхо. – Потому что я – часть этого. Потому что я не могу быть просто инструментом в твоих руках, Джисон. Я тоже… – он запнулся, слово застревало в горле, – я тоже что-то чувствую. И это меня пугает. Потому что если я ошибусь, если не справлюсь… я сломаю не миссию. Я сломаю тебя. Признание, грубое и неотёсанное, повисло между ними. Джисон смотрел на него, и в его глазах что-то дрогнуло, растаяло. – Ты не сломаешь, – прошептал он. – Потому что ты не давишь. Ты просто… держишь пространство. Даже сейчас. Даже говоря это. Ты не отталкиваешь. Ты остаёшься. Минхо сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Теперь между ними было меньше метра. Он видел каждую ресницу, лёгкие родинки на переносице, пухлый изгиб нижней губы. – Я не знаю, кто я, без этой работы, – признался Минхо, и его голос был неприкрыто уязвимым. – Я не знаю, что я могу тебе дать, кроме стабильности. И страха её потерять. – Этого пока достаточно, – сказал Джисон, и слабая, робкая улыбка тронула его губы. – Может, и мне пока достаточно – просто знать, что ты не убегаешь. Даже когда всё становится… сложным. Они стояли так, в гуле мастерской, и напряжение между ними не исчезло, но преобразилось. Оно больше не было током паники и стыда. Оно было чем-то ожидающим. Тихим. Признанным. – Мы испортили бабочку? – неожиданно спросил Джисон. – Нет. Она работает как надо. – А какао остыло. – Да. Джисон глубоко вдохнул и спрыгнул с табурета. – Тогда… может, пойдём её проверим? И… сделаем новое? Я, кажется, помню, где на этом этаже есть автомат, который не ломается, если с ним правильно поговорить. Минхо почувствовал, как в его груди, сдавленной годами дисциплины, что-то растопилось и потеплело. – Хёнджин научил? – Сынмин. Он сказал, у него «душа латте-машины». Нужно просто попросить. Они вышли из мастерской, и на пороге почти столкнулись с Хёнджином, который явно подслушивал за углом. – Всё хорошо? – с преувеличенной невинностью спросил он. – Идём за кофе, – сказал Минхо, и в его голосе прозвучала твёрдость, лишённая прежней скованности. – Твой ионизатор подождёт. Они пошли по коридору – не в спешке, не в панике. Просто шли. Плечи их почти касались. И в этом простом движении вперёд, в этой договорённости о кофе, в этом молчаливом согласии принять сложность и идти рядом, несмотря на неё, – было что-то важнее любых тренировок. Это было начало нового паттерна. Не идеального, не безопасного. Но своего.

***

Кофе из «душевного» автомата оказался на удивление приличным. Они взяли два бумажных стаканчика и снова поднялись на заброшенную смотровую площадку. Теперь, без паники, облака за стеклом казались не угрожающими, а медитативными. Они сидели на полу, спиной к холодной стене, и пили молча. Тишина между ними больше не была хрупкой. Она была спокойной, как вода после шторма. – Сынмин сегодня показывал мне одну штуку, – сказал Джисон, глядя на свои пальцы, обхватившие стаканчик. – Он назвал её «Колыбелью забытых мелодий». Это такая… шкатулка. Когда к ней прикасаешься, она играет музыку, которую кто-то очень хотел услышать, но так и не услышал. – И что она сыграла для тебя? – спросил Минхо, отпивая свой кофе. Джисон задумался. – Тишину. Но не пустую. Такую… насыщенную. Как будто все ноты спрятались, но обещали вернуться. – Он повернулся к Минхо. – А для тебя? Хочешь, я принесу? Может, она сыграет тебе что-нибудь. Мысль о том, что какая-то магическая шкатулка вытащит наружу его самые потаённые, неуслышанные мелодии, заставила Минхо внутренне содрогнуться. – Лучше не надо. Мои «неуслышанные мелодии» скорее всего звучат как скрип несмазанных шестерёнок и гул аварийной сирены. Джисон тихо рассмеялся, и этот звук, лёгкий и естественный, был лучше любой музыки. – А мне нравится этот гул, – признался он. – Он… честный. Они снова замолчали, но Минхо почувствовал необходимость вернуться к сути. К их странному статусу-кво. – То, что происходит… между нами, – начал он, тщательно подбирая слова, – это не должно мешать работе. Твоему обучению. – Я знаю, – кивнул Джисон. – И не будет. Потому что это часть обучения. Чувствовать… и не разрушать. Доверять… и не становиться обузой. Для меня это самый сложный урок. «Для меня тоже», – подумал Минхо, но не сказал вслух. Вместо этого он спросил: – А если… появится кто-то ещё? Кто-то, кто увидит в тебе не проект и не угрозу, а просто… человека? Кто не будет связан со всем этим? Джисон нахмурился, как будто такой вариант никогда не приходил ему в голову. – Зачем? – Ну, обычно так и бывает. Люди встречают других людей. Без всей этой… специфики. – Но тогда это был бы не я, – просто сказал Джисон. – Это был бы кто-то другой. Без «всей этой специфики». А я… я такой, какой есть. С хаосом внутри. И с якорем, который оказался человеком по имени Ли Минхо. Мне не нужно «просто человек». Мне нужен… мой человек. От такой прямой, детской простоты у Минхо перехватило дыхание. В ней не было романтического пафоса. Была лишь голубиная, неопровержимая логика. Джисон принял их связь как данность, как часть своей новой, хрупкой реальности. И в этом было что-то освобождающее. Внезапно комм Минхо издал резкий, служебный сигнал – не срочный вызов, а уведомление о важном совещании. Он взглянул на экран. Тема:  «Плановый аудит и координация с надзорными органами. Подготовка». Отправитель: Бан Чан. Лёгкость момента мгновенно испарилась. Минхо почувствовал, как по спине пробежал холодок. – Что? – спросил Джисон, заметив изменение в его позе. – Совещание. – Минхо поднялся, отряхивая брюки. – Кажется, начинается то, о чём предупреждал Чан. «Надзорные органы».

***

Операционный зал был заполнен непривычной тишиной. Не рабочей сосредоточенностью, а напряжённым ожиданием. За главным столом сидели Чан, Феликс и Чанбин. На экранах вместо привычных данных висели сухие, официальные документы с печатями организации, которую Минхо видел лишь в архивных ссылках: Временной Конклав. Чан поднял на него взгляд, когда он вошёл. В глазах директора не было ни одобрения, ни осуждения. Была сталь. – Минхо. Садись. Мы знакомимся с протоколами предстоящего визита инспекции Конклава. – Инспекции? – Минхо занял своё место. – Основания? – Рутинный плановый аудит, – монотонно ответил Чанбин, листая документы. Он выглядел взволнованным, но не тревожным – скорее, учёным, получившим доступ к редким данным. – Раз в семь лет. Проверяют соответствие наших операционных стандартов, состояние темпорального фона, безопасность хранения артефактов. Ничего экстраординарного. – Кроме того, – добавил Феликс, развалившись в кресле с видом полной скуки, но его глаза были остры как бритва, – в последнем отчёте Конклава зафиксирован «необъяснимый рост фоновой вероятностной активности в нашем секторе». Они связывают это с «естественными флуктуациями», но хотят удостовериться лично. Как мило с их стороны. «Необъяснимый рост».  Тренировки Джисона. Даже контролируемые, они оставляли след. И Конклав, в отличие от Академии, специализировался на таких следах. – Когда? – спросил Минхо. – Через семь дней, – сказал Чан. – Возглавит инспекцию старший аудитор Конклава, Инспектор Кай. У него репутация… дотошного специалиста. – В голосе Чана прозвучал лёгкий, едва уловимый подтекст. Это было предупреждение. Опасного специалиста. – Наша задача, – продолжил Чанбин, – предоставить полную прозрачность. Все данные за последний квартал, журналы прыжков, отчёты по инцидентам. Особое внимание – к инциденту в хранилище артефактов. Им он покажется… интересным. – Интересным? – переспросил Минхо. – Слишком идеальным, – пояснил Феликс. – Любой, кто разбирается в вероятностных выбросах, увидит в нём не хаос, а… композицию. Нам нужно будет либо убедительно объяснить эту композицию (например, совпадением работы трёх разных гасящих полей), либо… – Либо подготовить альтернативную версию событий, – закончил Чан. Его взгляд тяжёлым грузом лёг на Минхо. – Которая удовлетворит их любопытство, не привлекая внимания к настоящей причине. Вы, Минхо, как ответственный за сектор в тот момент, будете ключевым докладчиком. Это был приказ. И тест. Чан давал им шанс, но не собирался рубить сук, на котором сидит вся Академия. Если они провалятся, если инспекция раскроет Джисона, Чан, вероятно, будет вынужден отдать его. Чтобы сохранить всё остальное. – Понятно, – кивнул Минхо, чувствуя, как в желудке сжимается холодный комок. – А как насчёт… активностей в жилом секторе? В каютах? – Биометрический и энергетический фон жилых зон не входит в стандартный протокол аудита, если нет зафиксированных инцидентов, – сказал Чанбин. – Но если у инспектора возникнут вопросы… он может запросить расширенный доступ. – Значит, нам нужно, чтобы вопросов не возникало, – тихо проговорил Феликс, поймав взгляд Минхо. – Ни к каютам, ни к хранилищу, ни к нашим милым, безобидным стажёрам-инвентаризаторам. Совещание продолжилось обсуждением технических деталей, графиков, отчётов. Минхо сидел, кивал, делал заметки, но его мысли были далеко. Семь дней. Семь дней, чтобы: 1.   Свести к минимуму любую активность Джисона, которая могла бы быть засечена. 2.   Подготовить безупречную, многослойную легенду для инцидента в хранилище. 3.   Научить Джисона не просто контролировать силу, а полностью скрывать её следы. Даже от таких чувствительных приборов, какие могут быть у Конклава. 4.   И сделать всё это, не разрушая хрупкое доверие и то новое понимание, которое только что зародилось между ними. Когда совещание закончилось, и все, кроме Чана, стали расходиться, директор жестом удержал Минхо. – За мной, – коротко бросил он и вышел в свой личный кабинет. Войдя, Чан не сел за стол. Он подошёл к стене с потайным сейфом, но не открыл его. Просто стоял, глядя на гладкую поверхность. – Семь дней — это не срок. Это ультиматум, – сказал он, не оборачиваясь. – Конклав не любит аномалий, которые они не могут классифицировать и положить на полку. Ваш Джисон для них – либо образец для исследований, либо ошибка, которую нужно стереть. Третьего они не признают. – А вы? – рискнул спросить Минхо. Чан обернулся. В его глазах бушевала буря, но ни один мускул на лице не дрогнул. – Я признаю эволюцию. Шанс на новое решение старой проблемы. Но мой долг – перед Академией и временным континуумом. Если ваш эксперимент ставит под угрозу хотя бы одно из этих двух понятий в глазах Конклава… эксперимент будет остановлен. Мной. Лично. Поняли? – Понял, сэр. – Хорошо. Теперь слушайте. В архивах, к которым вы имеете доступ, есть раздел под грифом «Камуфляж поля». Теории маскировки вероятностных эмиссий под естественный фон. Это не было моей специализацией – я учился подавлять, а не прятать. Но для него… это может сработать. Учите его не просто быть тихим. Учите его быть невидимкой. Даже для себя. Это был последний, отчаянный совет. Учиться быть невидимкой. Для Джисона, который только начал учиться быть, это звучало как новый вид подавления. Минхо вышел из кабинета Чана, и тяжесть предстоящего легла на его плечи настоящей, физической ношей. Семь дней. Они только что нашли шаткий мостик над пропастью своих чувств. А теперь им нужно было не просто идти по нему – им нужно было сделать так, чтобы со стороны казалось, будто пропажды и моста никогда не существовало. Он направился обратно на смотровую площадку, но она была пуста. На полу лежали два пустых бумажных стаканчика. Минхо поднял один. На дне, корявым, нервным почерком, было написано: «Я буду невидимкой. Не беспокойся. Дж.» Он сжал стаканчик в руке. Чувство, которое пришло на смену тревоге, было ещё непривычнее. Это была не надежда. Это была решимость. Та самая, что когда-то заставляла его безупречно следовать протоколам. Только теперь протокол был один: защитить его. Во что бы то ни стало. Даже если для этого придётся научить его исчезать.