Временная аномалия по имени Джисон

Nils Frahm – Them

Chris Grey, Ari Abdul – DEATH WON'T DO US PART

Три месяца. Девяносто два дня. Две тысячи двести восемь часов белой, беззвучной агонии. Медицинский бокс уровня «Гамма» был стерильным склепом. Он находился в единственном уцелевшем крыле Академии, изолированном от разрушенной шахты генераторов и заблокированном усиленными силовыми полями – как для защиты от внешних угроз, так и, возможно, для сдерживания того, что лежало внутри. В центре комнаты, под куполом биомониторов, тихо пищавших зелёными, жёлтыми и изредка красными сигналами, лежало тело. Хан Джисон. Его поместили в стазис-кокон, прозрачную капсулу, замедлявшую метаболизм до полусмерти. Это была крайняя мера, чтобы дать время телу, но она же замораживала и процесс исцеления. Он не умирал. Он не жил. Он пребывал. Его лицо под стеклом было спокойным, бледным, почти восковым. Пухлые щёки впали, оставив острые скулы. Длинные ресницы лежали на синяках под глазами. Он казался хрупкой куклой, забытой в витрине заброшенного музея. Единственным признаком того, что где-то там, в глубине, ещё теплилась искра, были данные мониторов – стабильные, ровные, но с лёгкой, постоянной аномалией. Его мозговая активность показывала не сон, не кому. Она показывала устойчивый паттерн низкоуровневой вероятностной стабилизации. Он, сам того не сознавая, удерживал вокруг себя поле абсолютного, мёртвого покоя, словно вынес из камеры нулевой вероятности её суть и теперь проецировал вовне. Никаких искажений. Никаких «соскальзываний». Только тихий, безжизненный порядок. Это было самое страшное. Его сила, его суть – были живы, но обратились внутрь, создав непробиваемую скорлупу, из которой не мог вырваться даже он сам. А рядом, в пластиковом кресле, спиной к стене и лицом к кокону, сидел Ли Минхо. Он не уходил. Он почти не спал. Он ел, когда Феликс или Хёнджин буквально силой засовывали ему в руки питательный батончик. Он мылся по приказу Аени, который угрожал отстранить его от посещений за «нарушение санитарного протокола вокруг пациента». Он был тенью самого себя. Высокий, собранный каркас мужчины обвис, плечи ссутулились. Чёрный комбинезон висел на нём мешком. Под глазами залегли фиолетовые пропасти, в которые, казалось, провалился весь свет. Его руки, всегда твёрдые и уверенные, теперь лежали на коленях и слегка дрожали. Взгляд был прикован к лицу за стеклом, но он не видел его. Он видел пустоту. Ту самую пустоту, которую Джисон теперь носил в себе. Первые недели были адом тихого помешательства. Минхо жил в петле: пристальный взгляд на мониторы, попытка уловить малейшее изменение, срыв на крик или стук кулаком по бронированному стеклу кокона, когда показатели на секунду колебались, потом истощающие, беззвучные рыдания на холодном полу, короткий, кошмарный сон, полный образов разлома и падающего тела, и снова – взгляд. Он разговаривал с ним. Шептал безумные, отчаянные монологи: просил прощения, уговаривал проснуться, рассказывал о погоде в Сеуле, о том, что Хёнджин наконец починил кофемашину, что Феликс нашёл новую ужасную точку в 1920-х, которую нужно «почистить». Он умолял. Он приказывал. Он торговался с безличной вселенной, предлагая всё что угодно – свою карьеру, свою память, свою жизнь – взамен на один вздох, на одно движение ресниц. Ответом была тишина. Белая, чистая, абсолютная. Та самая тишина, что сводила Джисона с ума, теперь сводила с ума Минхо. Феликс приходил каждое утро. Он не приносил пустых утешений. Он приносил кофе (горький, пережжённый, с кофемашины Хёнджина), садился на пол рядом и молчал первые десять минут, просто находясь рядом. Потом начинал говорить. О будничном. О дурацких слухах, о новых приказах Конклава, о том, как Сынмин умудрился «приручить» один из выброшенных из хранилища артефактов, и тот теперь поёт ему колыбельные. Его голос, обычно томный и ленивый, сейчас был тихим, ровным, якорем в бушующем море отчаяния Минхо. Он был мостом к миру, который продолжал существовать за стенами этого бокса. Однажды, когда Минхо в сотый раз прошептал «это я его убил», Феликс резко, почти грубо схватил его за подбородок и заставил посмотреть на себя. – Ты слушаешь меня, идиот? Он упал. Он выбрал упасть туда, чтобы разряд ушёл в разлом, а не взорвал нас всех. Он сделал расчет. Глупый, героический, идиотский расчет. Как и ты. Вы – два идиота, нашедшие друг друга. Так что хватит ныть. Либо сдайся и уйди, либо сиди и жди, пока твой идиот не очухается. Но не хорони его, пока он дышит. И ушёл, оставив Минхо с жгучим стыдом и… странным, первым за много дней проблеском чего-то, кроме боли. Гнева. На себя. На ситуацию. На Джисона, который посмел так поступить. Хёнджин приходил по вечерам. Он не умел молчать. Он притаскивал с собой какие-то схемы, детали, инструменты и, сидя на полу, что-то собирал или разбирал, громко рассуждая вслух о принципах работы, о несовершенстве технологий, о «душе машин». Он не обращал внимания на то, слушает ли его Минхо. Он заполнял тишину шумом – здоровым, живым, человеческим шумом. Он был антитезой той мёртвой тишине из кокона. Однажды он принёс маленький, самодельный приборчик – генератор едва слышного, тёплого белого шума. – Вот, – сказал он, поставив его на тумбочку рядом с коконом. – Чтобы не было так тихо. Тишина – она мёртвая. А ему, думаю, и так её хватило. Этот тихий, почти неслышный гул стал саундтреком их ночных бдений. И Минхо, сам того не замечая, начал подстраивать под него своё дыхание. Чанбин пробирался сюда украдкой, поздно ночью, с подпольными данными. Он не смотрел на Джисона. Он смотрел на графики, которые выводил на свой портативный терминал, подключаясь к мониторам. Он был одержим. Он нашёл в паттернах мозговой активности Джисона математическую красоту, загадку, которую нужно было решить. – Смотри, – говорил он, тыча пальцем в экран, его глаза горели фанатичным блеском даже через усталость. – Он не в коме. Он в… петле. Петле самостабилизации. Он создал внутренний мир, абсолютно детерминированный, чтобы защитить себя от внешнего хаоса. Это гениально! И ужасно. Нам нужно найти точку входа. Ключ. Возможно, эмоциональный якорь… – Он замолкал, смотря на Минхо, и понимал, что тот сам и есть этот якорь, который ничего не может поделать. – Мы найдём способ, Минхо-сонним. Я обещаю. Математика не лжёт. Всё имеет решение. Его холодная, гиковая вера в логику была странным утешением. Она давала иллюзию контроля. Проблему можно было решить. Нужно лишь найти правильный алгоритм. Бан Чан появился только через месяц, когда сам смог встать на ноги. Он вошёл без стука, опираясь на трость, его лицо было измождённым, сильно повзрослевшим. Он подошёл к кокону, долго смотрел, потом перевёл взгляд на Минхо. – Я был неправ, – сказал он просто. Не извинился. Констатировал. – Я думал, что контроль – это стены. Одиночество. Молчание. Но контроль… бывает разный. Тот, что у вас… он из другого материала. Более гибкий. И более прочный. – Он положил руку на плечо Минхо. Это было не отцовское, а скорее товарищеское, тяжёлое прикосновение. – Он выбрал тебя своим якорем не потому, что ты твёрдый. А потому, что ты… настоящий. Даже когда врёшь. Особенно тогда. Держись за это. Это всё, что у тебя есть. И всё, что нужно ему. Он ушёл, оставив после себя не пустоту, а странное чувство… передачи эстафеты. Чан, человек-ледник, признал, что его путь – тупик. И молча благословил их путь – отчаянный, опасный, живой. Аени был   теневым куратором. Он приходил раз в неделю, проводил сеансы с Минхо. Не разговоры. Он подключал его к нейро-сканеру и изучал их связь. Он был беспристрастным учёным, но даже в его данных сквозило нечто, похожее на восхищение. – Связь не ослабевает, – говорил он, глядя на голограммы переплетённых паттернов активности их мозгов. – Она адаптировалась. Теперь она работает на поддержание его стабильного состояния. Ты… питаешь его покой своей тоской. Это нездоровая симбиотическая петля, но она держит его в живых.  Это было и утешением, и приговором. Минхо был тюремщиком и источником жизни в одном лице. Его боль была топливом для спячки Джисона. Сынмин появлялся с самыми неожиданными вещами. То с веткой искусственного растения «для улучшения энергетики пространства», то с тёплым, бесформенным камнем, который он клал рядом с коконом («он помнит солнце»), то с тихой, мелодичной шкатулкой, играющей одну и ту же нежную мелодию. Он не лез с разговорами. Он просто что-то делал, бормоча под нос о «заботе», о том, что «всё живое нуждается в знаках внимания, даже если не отвечает». Его простая, чудаковатая доброта была как мягкая повязка на открытую рану. Она не лечила, но хоть немного прикрывала боль от соприкосновения с воздухом. И так день за днём. Минхо жил в этом ритме: визиты, тишина, боль, безумные надежды и горькие разочарования. Он изучил каждую чёрточку на лице Джисона, каждый звук мониторов. Он почти разучился говорить громко. Его мир сжался до размеров этой комнаты, до этого кокона, до тупой, ноющей пустоты в груди, которая стала его новым, постоянным органом. И вот, однажды ночью, на исходе третьего месяца, когда кромешная тишина бокса нарушалась только гулом прибора Хёнджина и ровным писком мониторов, случилось то, что должно было случиться. Минхо смотрел на него. Просто смотрел. Не думая ни о чём. Его разум, истощённый борьбой, наконец опустошился. Не стало ни ярости, ни страха, ни надежды. Осталось только чистое, безжалостное наблюдение. Он видел бледные губы, тонкие брови, тень ресниц на щеках. Видел едва заметную родинку у виска. Видел, как под тонкой кожей на шее слабо пульсирует сонная артерия – ритм, который он знал теперь лучше, чем стук собственного сердца. И в этой тишине, в этой пустоте, мысль пришла сама. Не как озарение. Не как крик. Как тихое, неоспоримое знание, поднимающееся из самых глубин его существа, словно оно всегда там было, просто ждало, пока весь шум отчаяния утихнет, чтобы быть услышанным. Я люблю его. Не «я чувствую ответственность». Не «я должен его защитить». Не «он мой подопечный». Не «он мой друг». Я люблю его. «Люблю его пухлые, покрасневшие от смущения щёки. Люблю его огромные, растерянные глаза. Люблю его неуклюжесть, с которой он вносит хаос в упорядоченный мир. Люблю его тихую, упрямую доброту с котёнком в прошлом. Люблю его отчаянную храбрость, с которой он бросился в разлом, чтобы спасти их. Люблю его страх и его доверие. Люблю его силу и его хрупкость. Люблю его молчание и его попытки говорить. Люблю его. Всего. Таким, какой он есть. Аномалию, человека, катастрофу, чудо». Это осознание обрушилось на него не с теплом, а с леденящей, всесокрушающей тяжестью. Оно было таким огромным, таким всепоглощающим, что в нём не осталось места ни для чего другого. Вся его боль, всё его отчаяние, вся его ярость – всё это было лишь частью этой любви. Её тёмной, изнаночной стороной. Он любил его. И он мог потерять его навсегда. Прямо сейчас. Эта любовь могла навсегда остаться безответным письмом, отправленным в пустоту. Слёзы, которые он уже давно исчерпал, снова нахлынули. Тихо, без рыданий. Они просто текли по его лицу, горячие и солёные, капали на сложенные на коленях руки. Он не пытался их остановить. Впервые за три месяца он не боролся с чувством. Он позволил ему быть. Всей его огромности, всей его боли, всей его безнадёжной красоте. Он просидел так до самого утра, пока первые лучи искусственного солнца не упали на стекло кокона, заставив его слабо сверкнуть. И в этом свете лицо Джисона показалось ему не мёртвым, а… спящим. Бесконечно далёким, но спящим. И Минхо понял ещё одну вещь. Он не может просто ждать.  Любовь – это не пассивное чувство. Это действие. Это борьба.  Если Джисон заперт в своей внутренней тюрьме, если он не может найти дорогу назад… значит, Минхо должен найти дорогу к нему. Куда угодно. Даже если для этого нужно сжечь остатки своего разума, прыгнуть в самый эпицентр хаоса или пойти против всех законов времени. Он вытер лицо, встал. Тело заныло от долгого сидения, но внутри появилось что-то новое. Не надежда.  Решимость.  Он подошёл к стеклу, положил на него ладонь напротив щеки Джисона. – Я нашёл тебя однажды, – тихо сказал он. Голос был хриплым от долгого молчания, но твёрдым. – Найду и сейчас. Где бы ты ни был. Держись. Я иду. В этот момент дверь в бокс открылась. Но вошёл не Феликс и не Хёнджин. Вошел человек, которого Минхо видел лишь на официальных голопортретах в главном зале. Невысокий, но с идеальной осанкой, в строгом тёмно-синем мундире Конклава с серебряными нашивками советника. Его лицо было молодым, едва ли старше самого Минхо, но глаза – старыми и пронзительно умными.  Чон Уён.  Один из самых молодых и радикально мыслящих членов Временного Конклава. Тот, кто, как ходили слухи, выступал против тотального контроля Кая, ратуя за «адаптивное сосуществование с аномалиями». – Ли Минхо, – сказал Уён. Его голос был низким, спокойным, лишённым судебной важности Кая. – Пришло время поговорить. О вашем будущем. И о его. Он кивнул в сторону кокона.

***

Через час Минхо сидел в небольшой, уцелевшей переговорной. Перед ним на столе лежала стопка документов с печатями Конклава. Уён стоял у голографического экрана, на котором плавала сложная, многослойная карта временных линий. – Дело против вас и Бан Чана закрыто, – начал Уён без преамбулы. – Вердикт Конклава: действия в условиях чрезвычайной ситуации, сопряжённые с превышением полномочий, но приведшие к локализации экзистенциальной угрозы и предотвращению тотального коллапса Академии. Бан Чан отстранён от должности директора на неопределённый срок «для восстановления». Вы – переведены в резерв без права на самостоятельные миссии. Формально – наказание. Фактически – вам дали время. И индульгенцию. Минхо молчал. Его не интересовали их вердикты. – Субъект Хан Джисон, – продолжал Уён, переключив экран на знакомые Минхо графики мозговой активности, – признан уникальным темпоральным феноменом в стабильном, неактивном состоянии. Решение Конклава: изъять его из-под юрисдикции Инспектора Кая и передать под наблюдение специальной исследовательской группы под моим руководством. Цель – не «нейтрализация», а изучение возможности его пробуждения и адаптации. Кай… недоволен. Но данные шахты, особенно те, что касаются контролируемого сброса энергии, сыграли в вашу пользу. Он действовал непрофессионально, создав ситуацию, в которой угроза была многократно усилена. Его авторитет пошатнулся. Уён сделал паузу, изучая Минхо. – Но всё это – политика. А вам, я думаю, нужно решение. Его нет здесь. – Он снова переключил экран. Теперь на нём был кадр, знакомый до мурашек: подсобка Академии десять лет назад. Юный Минхо, котёнок… и юный Джисон. – Инцидент в прошлом. Встреча, которой не должно было быть. Она создала петлю. Парадокс. Но в условиях разрыва, который вы создали в шахте, этот парадокс… материализовался. Образовалась слабая, но стабильная альтернативная временная ветвь. Оторванный лоскут реальности, где вы познакомились на десять лет раньше. Минхо наконец поднял голову, его глаза загорелись.  – Что вы предлагаете? – Академия Бан Чана разрушена. На её восстановление уйдёт годы. У нас нет оборудования, нет ресурсов для тонкой работы с такими… нежными реальностями. – Уён вывел на экран новое изображение – современное, сверкающее здание на фоне моря. — Но они есть в Пусане. В Академии временной корректировки под руководством Ким Хонджуна. Его подход… менее догматичен. Он работает с побочными ветвями, с альтернативными вероятностями. С тем, что другие считают мусором. Если где-то и есть шанс найти способ достучаться до Хан Джисона, то именно там. – Вы предлагаете мне поехать туда? Просто так? – Нет, – Уён улыбнулся, и в его улыбке было что-то от хищника. – Я предлагаю вам миссию. Неофициальную. От моего имени. Мы знаем, где находится эта ветвь-петля. Мы можем отправить вас туда. Но не для наблюдения. Для вмешательства. Вы должны будете прыгать по связанным с ней вероятностным трещинам, искать следы его сознания – того, что могло «соскользнуть» туда в момент разрыва или существует там как эхо. Вы должны будете найти его в этом лабиринте «что если» и… вернуть обратно. Вытащить из его собственного кошмара. Это было безумие. Путешествие по нестабильным, вероятностным ветвям, связанным с психикой спящего аномала? Это был путь, на котором можно было потерять рассудок, раствориться или навсегда застрять в чужой реальности. Минхо даже не задумался. – Я согласен. Когда мы начинаем? – Завтра, – сказал Уён. – Будет готов прыжковый модуль. Но предупреждаю: это не прыжок во времени. Это погружение в вероятность. Правила там другие. Физические законы – условность. Единственное, что будет вас держать – это ваша связь с ним. И ваше… новое понимание. – Его взгляд стал проницающим. – Вы поняли, да? Что он для вас значит. Это хорошо. Это может быть вашим компасом. Или тем, что вас убьёт. Минхо кивнул. Он всё понял. Он шёл не на миссию. Он шёл на поиски своей потерянной половины. В самое сердце хаоса, который они сами и создали. Чтобы вытащить его оттуда или остаться с ним навсегда. Чон Уён протянул ему небольшой чип. – Координаты пусанской Академии и данные по ветви-петле. А также… мои личные рекомендации Хонджуну. Скажите ему, что Уён прислал самого упрямого стабилизатора, которого он когда-либо видел. И самого безнадёжного влюблённого. Думаю, это его заинтересует. Минхо взял чип. Он был холодным и тяжёлым в его руке. – Спасибо. – Не благодарите, – Уён повернулся к выходу. – Если вы преуспеете, это откроет перед Конклавом новые возможности. Если нет… что ж, это будет трагическая, но поучительная история. Выиграют все. Кроме, возможно, вас. Удачи, Стабилизатор. Вам она понадобится как никому другому. Он вышел, оставив Минхо наедине с голограммой мерцающей, непредсказуемой ветви вероятности, ведущей в прошлое, которое никогда не было настоящим, и к человеку, который был для него всем. – Я иду, – повторил он шёпотом обещание в тишину. – Жди меня.