at the shrine of your lies

Алый закат оплетал огнями небо вокруг, заливая траву красным свечением. Зеленая трава блестела то желтыми огнями, то белыми искрами, то бордовыми пятнами густой крови. На таком поистине пугающем фоне разворачивалась битва за Королевство. За Королевство, которое претерпело на своем веку слишком много потерь, лишений и напастей. Столько жестокости и столько смертей, что оправляться каждый раз становилось все сложнее. В очередной раз на дом для тысячи мирных жителей напала Кали. Их верная спутница в прошлом, та, кто не раз помогала их Магу, кто выручала их в беде, но сейчас была окутана тьмой их врагов. Была взята в плен, а затем переманена. Манипуляциями превратилась из Иллюзиониста, своей магией способного сбить с толку врагов, придать им сил, в Ту, кто теперь несла лишь хаос, раздор и насилие. — Ты не обязана этого делать, он манипулирует тобой, — кричит Уилл Премудрый падшей Кали. Он только что лишился сестры. Их Маг погибла от рук гоблинов, храбро сражаясь бок о бок с Колдуном. Все умерли. Рейнджер погиб, спасая Зумера в схватке с троллями, безрезультатно. Бард — Дастин Ног, который остался верен светлой стороне — пал в сражении с предателями Королевства, которых умом и смекалкой вывел на чистую воду, за что и поплатился. В схватке за Королевство гордо стояли лишь Паладин и Клирик. Паладин, в доспехах сверкавших в лучах заката, красным от света и крови. Клирик, чей пурпурный плащ развевался за спиной, пока он накладывал защитные заклинания на соратника и огненные шары на недоброжелателей. — Они морочат твой разум, Кали, верь мне. Кас, Векна, кто-угодно, — все они пытаются тебя обмануть. Будь умнее! — отчаянно кричал Клирик, вытирая тыльной стороной ладони кровь из носа. Королевство не знало этого и даже, если бы знало, не одобрило бы, но Паладин и Клирик не были просто союзниками или товарищами. Их связь уже давно была намного глубже, чем полагалось им двоим. И даже несмотря на то, сколько всего они сделали для Королевства, сколько сил потратили на его защиту, оно бы никогда не приняло их такими, какие они есть. Правда в том, что для Королевства они не герои. Они лишь солдаты. Сегодня это они, а завтра другие. Если сегодня умрет Паладин — завтра на его месте окажется новый: может быть сильнее, а может и нет. Если сегодня умерли Рейнджер, Зумер и Бард, то завтра их заменят. И если умрет Клирик, чего Паладин никогда, даже ценой собственной жизни не допустит, то завтра на его место встанет иной. Они — пушечное мясо. И завтра, когда их наградят орденами посмертно, народ Королевства будет их помнить, но уже через неделю, когда их замены также умрут, у народа появятся новые «герои». И этот порочный круг страданий не закончится никогда. Все они безлики. Им повезет, если сложат хотя бы легенду, если запомнят хоть так, коверкая их истории и судьбы, передавая их сакральную историю из уст в уста. Но это не честь. Раз за разом, перемытая грязными языками их личная жизнь, в которую вмешивались незнакомцы — не честь. Так что выбирать не приходится. Либо тебя забывают, либо ценят не за заслуги: изо дня в день позволяя чужакам решать любил ты или нет, страдал или нет. И Паладин это ненавидит. Потому что за него решали всю жизнь. С детства натянули доспехи и вручили меч, в юности обручили с Магом, в отрочестве женили на нелюбимой. Единственное, что выбрал он — это Клирик. Клирик, чей капюшон беспардонно спадал с плеч, чьи длинные пальцы быстро и ловко чертили в воздухе узоры, которые в абсолютной магии творили невозможное, чье лицо даже в минуты тяжелого сражения оставалось уверенным и сосредоточенным. Клирик, которого он любил всем сердцем, на алтарь которого готов был положить все свои внутренности, поклясться в вечной любви всем богам, любовь к которому была величайшим грехом. И даже сейчас, если Паладина сразит неприятель, у него все еще есть выбор. Третье. Его имя могут превратить в табу, его именем могут окрестить грех, о нем могут перешептываться по углам, обмывая каждую косточку и также, без права решать, без роли судить, задаваться вопросом любил ли он, страдал ли он и был ли он достоин. И Паладину было все равно. Даже, если сейчас он умрет, держать в руках ладони Клирика было спасением. Было надеждой. И если это и был грех — он был самым сладким из всех. Сочным и вкусным, как яблоко в Райском саду. Запретным и желанным, как страсть Евы и Адама. Клирик был его надеждой. Он давал ему столько сил, сколько ничто в мире не способно было дать. Он заводил струны его сердца чаще, чем кто-либо мог представить. Он дарил ему столько веры и могущества одной лишь своей взаимностью, что умирать было не страшно. Не тогда, когда он испытал могущественнейшее из чувств. Так думает Паладин, пока Клирик не покидает его стороны, убегая от него ближе к врагам. Но даже тогда он доверяет ему: знает, раз Уилл Мудрый делает это, значит так надо, значит так они выиграют. И в это мгновение Зеленая искра пронзает Иллюзиониста, который в шаге от Паладина целился в Клирика. Майкл Храбрый Сердцем пронзает мечом Кали, понимая, что другого шанса оказаться так близко не будет. И вот она — победа. Сладкая на вкус, разливается словно мед по венам, окутывая теплом с головы до пят. Дарит веру в то, что завтра они будут героями хотя бы на мгновение, всего лишь на день. Возможно хотя бы двадцать четыре часа имена Паладина и Клирика разнесутся по деревням, церквям, лечебницам и святыням, не омытые грехом и скверной, а чистые, торжественные и почти святые. Майкл выдыхает. Иллюзия трескается. Рукоятка меча, все еще теплая в его руке, кажется ему чужой, словно не этот меч он держал в руке с ранних лет. Иллюзия Кали падает словно по ней бью молотком. И вот длинные беспорядочные темные волосы, опадающие на плечи, показывают свои фиолетовые пряди, постепенно превращаясь в пурпурный капюшон, свисающий с шеи. Темно серая одежда окрашивается в такой же глубокий фиолетовый. А родные, знакомые до каждой новой трещины, губы становятся слишком красными. Кровь течет изо рта аккуратной, тонкой струйкой, словно ее ведут кистью. — Нет, — шепчет Паладин. Он поспешно вынимает меч, судорожно треся головой, пытаясь прогнать назойливую картинку. Но она никуда не уходит, потому что она — это реальность. — Уилл, посмотри на меня, открой глаза…нет.нет, нет, — продолжает отчаянно шептать Майкл, кладя раненного Клирика себе на колени. Он берет его голову в свои ладони, заглядывая в необычайно яркие зеленые глаза. Лицо напротив смегчается, даруя ему милую, обреченную улыбку. — Все хорошо, — шепчет Уилл, захлебываясь собственной кровью, — Это не твоя вина, — успокаивает его Клирик, но Майк знает, что это ложь. — Нет, Уилл, нет.посмотри на меня, все будет хорошо, — уверяет его Паладин, прекрасно помня ощущение того, как меч прошел через кожу и органы, выпуская наружу кровь и проделывая в сердце дыру. Руки Паладина беспорядочно бродят по лицу напротив, убирая каштановые волосы за уши, стирая капли пота и слез. — Я знаю… ты не хотел, — с трудом произносит Уилл, — пообещай мне, — шепчет он, внезапно обеспокоенный. Солнце заходит за закатное облако, воздух вокруг окрашивается в темные краски и тени, словно в один момент кто-то задул свечу в комнате. — Что угодно, Уилл, только не оставляй меня, — громко просит Майк, захлебываясь в густых слезах. Клирик улыбается, его глаза светятся крупинками слез, такие большие и такие невинные. Его лицо внезапно такое юное и такое расслабленное, словно война никогда не касалась его юношеской задорности и легкости. — Мы еще встретимся, — часто кивает Клирик, пока его губы становятся все алее, — я найду тебя в каждой… каждой из вселе… — успевает сказать он, пока последние дарованные ему минуты не обрываются. Слава падают в тишине на землю также, как безжизненные руки Клирика отпускают ладони Паладина из крепкой хватки, глухо ударяясь об изумрудную траву. — Нет.Уилл! Уилл! Ну же, ты не можешь бросить меня! Уилл.— Паладин кричит, кричит громко и разбито, до конца не веря в реальность происходящего. Ведь это может быть еще одной иллюзией! Это не может быть, просто не способно быть реальностью! Если Кали наложила эту раздирающую иллюзию, чтобы ослабить его духом — у нее получилось. Он слаб. Он не может сражаться. — Уилл открой глаза, прошу, вернись ко мне, вернись, вернись, не оставляй меня, — Майк плачет. Горько, сильно и отвратительно. Все его тело содрагается, пока ладони бродят по лицу, пытаясь оживить мертвеца. Он опускает к нему лицо, прижимаясь лбом, пока его слезы не падают на лицо Клирика, смешивая их отчаяние и горе. Если любовь — это грех, почему война — нет? Почему не война самый страшный из проступков? Почему их невинная чистая любовь, сотканная из глубоких чувств и добрых намерений — грех? Почему не убийство? Разве это не грех, отбирать у Паладина того, кого он любит, того, за кого готов был умереть? Разве это не грех? Кто это определяет? Бог? Но где Он, когда праведнейший из его слуг погибает? Где Он, черт его побери? Где? Так падает Империя, так разоряется Королевство. Под плач сломленного Паладина, который оплакивает любовь всей своей жизни. Любовь настолько сильную, способную на такие поступки, что не проходит бесследно. Когда Кас, Кали и их армии троллей и гоблинов врываются в Королевство и берут его жителей в плен, когда Паладина доставляют в темницу, когда его полностью излечивают, надежда не возвращается. Паладин медленно и мучительно умирает. Все его тело в полной норме, но он просто не хочет жить. Не в мире, где нет его Клирика. И тогда, когда храбрейший и отчаяннейший из рыцарей падает, тогда погибает Королевство.

—

— Уилл, очнись же, — кричит Майк, когда Байерс теряет сознание после схватки с Векной. Церковь почти содрогается от криков Уиллера, внезапно понявшего, что ждать больше нет времени. Что сейчас, он может потерять того, кого любит полно. Уилл резко втягивает воздух ртом. — Майк?