Шрамы

***

      Квартиру заполнял приглушенный свет, исходящий от подсветки на кухне, и ещё тонкая полоска береговых фонарей разбавляла полумрак на балконе. Ночь стояла обычная: августовская, душная, морские волны бились о камни, влажный воздух нес соленные капли, и всё это вместе создавало ощущение какой-то тишины. Но в их новой квартире сегодня было шумно, и даже соседи выходили на балконы, чтобы проверить, ничего ли не произошло.       Александра качала на руках месячного ребёнка, кричащего уже подозрительно долго. Не в их уютной спальне, а на балконе, где хоть какой-то ветерок разбавлял жару этой ночи. И в определенный момент ей самой захотелось плакать, потому что никак не получалось понять, что они делают не так, почему Мишка столько времени надрывается, чем ему помочь и как ещё перехватить сына поудобнее.       Это был не очередной допрос, не попытка распутать слишком большой клубок несостыковок. Это их совсем крошечный сын. И к нему они ещё привыкали, учились и пытались сделать так, чтобы всё теперь в итоге получилось. —Как? —отодвинув тюль, из кухни вышел Борис, держа в руках детскую бутылочку с приготовленной им только что смесью.       Кормить грудью Александра не могла: молоко ушло сразу после родов. После экстренного кесарева, которое едва не стало фатальным и для неё самой, и для ребёнка. Всё случилось неожиданно и так страшно, что сейчас Александра вспомнить уже ничего и не могла. Только боль, а потом, спустя несколько дней белый потолок реанимации и сидящего рядом с ней Бориса, держащего за руку. Будто всего через несколько месяцев их поменяли местами: ее на больничную койку, а его на стул возле. А вот майор Ненашев, видавший по долгу службы такое, что никому и не снилось, всё помнил слишком хорошо. И то, когда у неё открылось кровотечение. И то, как Сашка закрыла глаза, потеряв сознание. И то, что врач, вышедший из операционной, спросил «Приоритет: мать или ребёнок?», а он не смог выбрать между ними и сказал: «Оба». —Борь, я не знаю, не понимаю. —Александра, продолжая ходить по балкону и качать сына, растерянно обернулась на мужа, —Мишка уже красный весь от ора. —Ну не может же он вечно так плакать.       Борис подошел ближе к жене, успокаивающе погладил по плечу и осторожно подтолкнул её к плетенным диванам. Александра сопротивляться не стала: слишком устала бессмысленно ходить туда-сюда.       Александра опустилась медленно и осторожно, словно боялась, что, если остановится и пропадет давление от движений, сын расплачется ещё сильнее. Борис незаметно поправил подушку у неё под спиной и тоже сел рядом. —Покорми, может поможет. —Борис протянул жене бутылочку, и Александра, взяв ее, попыталась приложить к сыну. Но Мишка мотнул головой и закричал с новой силой.       Александра прикрыла глаза и чуть закинула голову, нервно вдыхая. Усталость накрыла с новой силой, и, наверное, в этот момент она окончательно поняла: с этим делом ей самой не справиться.       Некоторое время, совсем немного, Борис наблюдал за женой молча. За её уже дрожащими от качания сына руками, за сведенными к переносице бровями, за уставшим взглядом. —Дай сюда. —майор протянул руки к ребенку, но оставил небольшую дистанцию, демонстрируя ей, что не настаивает, а предлагает.       Александра сопротивлялась всего секунду, скорее, инстинктивно, а потом осторожно передала сына. Она прислонилась к плетенной спинке дивана, завела волосы за уши и вдохнула солёный воздух, пытаясь не расплакаться вслух.       Борис прижал Мишку к себе, неловко, но крепко и поднялся, чтобы продолжить качать. Майор провёл ладонью по крошечной спине, как будто боялся спугнуть что-то очень хрупкое и снова приложил бутылочку. На этот раз Мишка ухватился за соску и наконец-то притих. —Надо же, —негромко сказала Александра, внимательно наблюдая за мужем и сыном, за которыми мигали ночные огни яхт в бухте, —у тебя сразу успокоился.       Борис знал: в её фразе не было обиды на то, что у него это получилось гораздо быстрее. Только усталость и тревога. —Просто ты устала, и Мишка это чувствует. —практически шепотом отозвался майор: боялся спугнуть только-только наступившую в их квартире тишину, —Иди ложись. Тебе надо отдохнуть. —Я не устала. —слишком быстро отреагировала Александра и, тут же поймав себя на том, что сама-то в это не верит, опустила голову, —Ты тут с Мишкой мучиться будешь, а я там спать? Я так не могу, Борь. —Можешь. —Борис чуть заметно улыбнулся, не отрывая взгляда от сына, —Иди давай, Саш, быстрее.       Александра, кажется, смирившись с тем, что переспорить его, по крайней мере сейчас, у неё не получится, поднялась, подошла к Борису и взяла сына за такую крошечную ручку, сразу сжавшую мамин палец. —Как прикажите, товарищ майор.

___________

      Мишка, словно дело действительно было в маме, которая никак не могла найти себе места, пока сын так кричит, на руках у отца заснул быстро. Борис ещё некоторое время стоял на балконе, смотрел на легкие морские волны и негромко, чтобы не разбудить жену, рассказывал ребенку что-то отвлеченное: о звездах, о кораблях в ночной дали, о них с Сашей.       Когда майор вернулся в комнату, Александра уже спала, уткнувшись носом в подушку и натянув на голову простынь, будто она могла избавить её от тревоги и растерянности. Внутри что-то сжалось: Борис видел жену и не такой. Но почему-то именно сейчас его Сашка, подполковник полиции, выглядела слишком беззащитной и уязвимой.       Положив сына в кроватку, стоящую со стороны Александры, майор присел на край их постели и впервые за эту ночь поморщился: шрам на спине давал о себе знать. Всё ещё болело. Но он запретил себе об этом думать, а уж тем более говорить. Главное, что они живы. Оба. Взгляд Бориса машинально опустился на руку жены, лежащую на животе: там, где остался шрам после кесарева. Знал: у неё тоже болит. —Всё будет хорошо, Сашка. —Борис сказал это одними губами, без звука, и почти невесомо опустил руку на бок жены.       В этой квартире они оба были со шрамами: настоящими, страшными, тревожащими. И именно это напоминало о том, что они вместе и боль теперь делят на двоих.