Выживут только любовники

— Я давно не видел таких… экспрессивных случаев, — без единой эмоции в голосе констатировал Зандар Чедвик, выдающийся судмедэксперт, ценимый ФБР за безупречную точность и почти машинную скорость диагнозов. Сидя на корточках перед изувеченным телом, он ощущал не отвращение, а живой интерес. Действительно, давненько он не видел ничего настолько же… оригинального. В последнее время случаи были самые обычные: ну обескровленный труп и обескровленный труп, мало ли кто возомнил себя вампиром, ну отрубленные пальцы и отрубленные пальцы, клас-си-ка, это перестало его удивлять. И будоражить. Эта же жертва… Первое, что бросалось в глаза: ей были нанесли глубокие рваные порезы под каждым ребром — методично, почти хирургически, лезвие плавно скользило сквозь ткань и кожу, кое-где разорвав погибшему лёгкие, превратив их в кровавое кружево. Но первичным, судя по степени кровоизлияния, был аккуратный, смертельный разрез на шее, над которым теперь красовалась запёкшаяся коричневая полоска. Самым же любопытным «штрихом» было отсутствие левого глаза. Вернее, глазное яблоко присутствовало — его мёртвая хватка сжимала в синеющем кулаке. И очень маловероятно, что мертвец вырвал его сам. — Бедолагу, безусловно, помучали. Но, благо, агония вряд ли была долгой, — отчеканил доктор, больше думая вслух, чем обращаясь к кому-то. — Ранения в области рёбер нанесены посмертно или в терминальной стадии. Всё же склоняюсь к тому, что они были оставлены уже после того, как сердце остановилось. Эстетика, а не пытка. Как говорите, зовут наш несчастный холст безумного художника? — Аллан Уэйн, — подсказал следователь, молодой парень по фамилии Тайлер. Он невольно скользнул взглядом по вспоротой груди и снова резко отвернулся, сглатывая подступившую тошноту. — А Вы… Вы ещё долго будете с ним возиться?.. — Как тебя вообще взяли на эту работу с твоей-то брезгливостью? — Зандар закатил свои алые, словно запёкшаяся кровь на шее Аллана, глаза. Этот взгляд, казалось, видел не тело, а самую суть распада, и это пугало больше, чем любая гниль. — Ладно. Я закончил. Предварительный отчёт будет к вечеру. Везите малыша Уэйна в морг, ему пора отдохнуть от всего этого цирка. — Он встал, снимая запачканные чужой кровью перчатки с характерным щелчком резины. — И, кстати, это ведь последнее дело на сегодня? Надеюсь, вы не припасёте мне сюрприз в виде очередного гангстерского разбороса. — Н-нет, доктор Чедвик. На сегодня всё. — Слава всем богам, в которых я не верю, — буркнул Зандар, уже направляясь к умывальнику, чтобы смыть с рук невидимые, но вездесущие следы смерти. Отвращения не было. Он видел мёртвых слишком часто, чтобы они вызывали у него каждый раз такие яркие эмоции, как у новичка Тайлера. Но конкретно этот случай… Нет, он не пугал, он завораживал. Зачем было извлекать глазное яблоко? Зачем резать под рёбрами? Может, у нападавшего бы какая-то личная обида на человека, связанная с этим? Столько вопросов и все без ответов. Если работал профессионал, то, значит, и все следы замёл. — Wer bist du, du Bastard? — вслух на родном немецком произнёс мужчина, закуривая дешёвую сигарету, и улыбнулся, выпустив дым. *** В то же время, в нескольких километрах оттуда, ещё один человек курил на крыше небоскрёба, озирая ночной Лос-Анджелес, как свои владения. Воздух здесь был холодным и чистым, вдали от уличной духоты и запаха мусора. Он сделал последнюю затяжку и раздавил сигарету о парапет идеально отполированным каблуком. Натаниэль Голдштейн чувствовал редкое, почти медитативное спокойствие. Аллан Уэйн был неприятным, жадным человеком с дурным вкусом в галстуках и скверными манерами. Его попытка шантажировать Натаниэля вчера за обедом была верхом глупости. Глаз… Что ж, это было спонтанно. Уэйн слишком много смотрел на него этим самодовольным, тупым взглядом. Жест получился удачным, театральным. А порезы под рёбрами… Это был личный штрих, оставляемый Натаниэлем на многих жертвах. Он достал из кармана пиджака серебряный портсигар, ловко поймал сигарету губами. Зажигалка с монограммой высекла ровное пламя. Вспышка на мгновение осветило его лицо — бесстрастное, с идеальными чертами, и золотые глаза, холодные, как монеты. Он думал не о Уэйне. Тот был уже в прошлом. Он думал о скуке, которая снова начнёт подкрадываться завтра. О бумагах, встречах, о людях, чьи лица и мотивы были прозрачны, как стекло. Ему нужен был новый вызов. Что-то… живое. Не просто очередной проект или устранение. Что-то, что могло бы разжечь в нём постоянный интерес, сравнимый с тем эпизодическим, что он испытывал в момент творческого акта там, в грязном переулке. Но где найти такой вызов в мире, где всё так легко купить или сломать? Натаниэль откинул голову, выпустив струйку дыма в черное небо, усеянное неоновым светом мегаполиса. Ухмылка тронула его губы. Он всегда находил то, что искал. Просто нужно было знать, где искать. А пока что… пока он насладится этой тишиной и предвкушением. Завтра он прочтет в газетах об «ужасном преступлении», и, возможно, даже невольно улыбнется. И всё равно никто не свяжет это с ним. Никто и никогда. Потому что у него слишком хороший образ. *** Зандик оказался дома поздно, уже после заката. У порога его встретила Безымянная кошка, не имевшая клички столько же, сколько жила в его доме — два с половиной года. Она пришла с дождливой улицы полуголодным комочком и просто осталась. Безымянная потёрлась о его ботинок, и на её трёхцветном боку осталась уличная грязь. Зандар устало улыбнулся. — Я тоже рад тебя видеть. Всё, дай пройти. Он попытался перешагнуть через кошку, но та вечером явно была настроена вытащить из хозяина всю спрятанную глубоко внутри нежность, которой он больше никому не позволял. — Хорошо, хорошо. Иди сюда, жалкое создание, — с тихим стоном он присел на корточки, взял мурлыкающий комочек на руки и, балансируя, сбросил ботинки. Так, с кошкой на сгибе локтя, он и прошел вглубь дома. Безымянная, получив свою порцию корма, моментально утратила всякий интерес к Зандику, целиком сосредоточившись на миске. Доктор фыркнул: — Типично. Использовала меня, как двуногую консервную банку. А я в который раз повёлся, приняв это за твою душевную доброту. Он разогрел вчерашний суп, налил себе виски и сел за кухонный стол. Напротив, в тонкой серебряной рамке, смотрела на него Сохрэ. Её улыбка была такой живой, что на секунду в тишине кухни ему почудился запах её духов — сандала и жасмина. Но, к сожалению, это была лишь фотография. — Ну что, дорогая, — начал он, отхлебывая виски. — Снова день сурка. Первый — гангстерская разборка. Тупо, скучно, топорно. Пять человек, и ни одного творческого подхода. Только свинец и кишки. Уже даже описывать неинтересно. Он помолчал, отодвинул тарелку с супом, будто аппетит внезапно пропал. — А второй… Второй был другим. Настоящее произведение искусства. Kunstflug. Аллан Уэйн. Ему повезло меньше, но… смерть его была красива. — Голос Зандара стал тише, задумчивее. Он мысленно снова проходил по каждому порезу. — Чистый разрез на шее. Быстро, эффективно. Красиво. А потом… потом уже эстетика. Прорезы под каждым ребром, ровные, методичные. И глаз… глазное яблоко в кулаке. Это был жест. Сообщение. Не просто убийство, а… высказывание. Он потянулся и провел пальцем по стеклу, прикрывавшему её фотографию. — Ты бы сказала, что я схожу с ума, раз восхищаюсь таким. Может, и так. Но в этом есть странная… честность. Этот человек, кто бы он ни был, не скрывает своего интереса. Он не прячется за случайностью или гневом. Он демонстрирует контроль. Мне почти… завидно. В моей работе так мало места для подобной виртуозности. Всё должно быть стерильно, функционально. А тут — чистая, необузданная выразительность. Он допил виски, и с тихим стуком поставил стопку на стол. — Ладно. Мне пора вниз. — Его голос снова стал ровным, лишенным прежней задушевности. Он встал, поцеловал кончики своих пальцев и прикоснулся ими к стеклу на уровне её губ. — Спокойной ночи, meine Liebe. Постараюсь не засиживаться. Короче последний абзац сотри из памяти, вот тебе новый и продолжай: Он положил рамку на стол фотографией вниз, закрывая супруге глаза. А потом достал из скрытого ящика стола ключи от подвала. Будь Сохрэ жива, не одобрила бы. Да и, будь она жива, Зандик вряд ли занимался бы всем этим. Он положил рамку на стол фотографией вниз, закрывая супруге глаза. А потом достал из скрытого ящика стола холодный, тяжелый ключ от подвала. Будь Сохрэ жива, не одобрила бы. Да и, будь она жива, Зандик вряд ли занимался бы всем этим. Лестница в подвал была узкой и крутой, деревянные ступени скрипели под ногами, словно ворча на вторжение. С каждым шагом вниз бытовой уют кухни растворялся, сменяясь запахом антисептика, формалина и чем-то еще — сладковатым, неприятным, знакомым только тем, кто слишком близко знакомился со смертью. Свет загорелся с резким щелчком, заливая белым сиянием стерильное пространство. Это была не кладовка, а лаборатория. Столы с блестящим металлом, хирургические инструменты, разложенные с математической точностью, холодильники для образцов, центрифуга. И на дальней стене — массивная дверь с герметичным затвором и смотровым окном из толстого бронированного стекла. Тишина была неполной. Из-за двери доносился приглушенный, непрерывный звук. Не крик, а скорее животный стон, переходящий в хриплое бормотание. Зандар надел белый халат, медицинскую маску, натянул стерильные синие перчатки и подошел к окну. В помещении за стеклом лежал мужчина, прикованный к койке мягкими ремнями. Его лицо было обезображено язвами, глаза лихорадочно блестели. Это был подопытный номер двадцать один. Джек Харрингтон, бывший наркодилер. Умирал медленно и мучительно от того редкого вируса, образцы которого Зандар культивировал из тканей Сохрэ. Зандар открыл микрофон и бодро поздоровался: — Вечер, Джекки. Как самочувствие? Человек на койке забился, пытаясь повернуть голову к голосу. Его взгляд был полон немого ужаса. — Вы… Вы… отпустите… — выдохнул он, с трудом выговаривая слова из-за пораженных слизистых. Раньше он пытался бороться, орал, проклянал незнакомого ему безумного учёного на чём свет стоит. Сейчас же, на второй неделе в импровизированной лаборатории, только тихо сипел и пытался умолять. — Я знаю, подопытный номер двадцать умер у тебя на глазах, — голос Зандара звучал спокойно, почти утешительно, как у врача у постели тяжело больного. — Но у тебя же есть все шансы не повторить его ошибок! Вирус в твоем организме прогрессирует медленнее. Значит, модифицированная сыворотка работает. Ты — надежда. Прорыв. Держись. — Убейте меня… — прохрипел Джек. — Пожалуйста… — Не говори глупостей. Это всего лишь этап. Боль — это сигнал организма. Я введу тебе новую порцию иммуномодуляторов. Побочные эффекты будут неприятными, но терпимыми. Мы близки, Джек. Очень близки. Так что окажи мне услугу, постарайся не умирать от переизбытка негативных эмоций и кровопотери в ближайшее время. Зандар отключил микрофон. Сострадание в его алых глазах сменилось холодной, хирургической концентрацией. Он повернулся к холодильнику, достал шприц с мутной голубоватой жидкостью. Его движения были точными, выверенными. Он не видел измученного человека. Он видел биологическую систему, набор параметров, ходячий эксперимент, который мог дать ключ. Ключ к тому, чтобы отменить одну-единственную, самую важную смерть. За дверью стон оборвался, перейдя в тихое, безнадежное рыдание. Зандар подошел к шлюзу, ввел код. С шипящим звуком разгерметизации тяжелая дверь отъехала в сторону. Он переступил порог, и в его уставшем, обычно циничном лице вспыхнуло странное, почти фанатичное оживление. Здесь, в этом подвале, он не был вдовцом или судмедэкспертом. Он был богом в белом халате, сражающимся со смертью на ее собственной территории. И только там, в окружению умирающих инфицированных пациентов он был по-настоящему жив. — Хватит дёргаться, иначе игла войдёт не туда, и я тебе наврежу. Тогда станет ещё хуже, так что советую меня слушаться, — раздражённо прошипел Зандик. Но, конечно, словами успокоить рыдавшего навзрыд подопытного было, мягко говоря, сложно (чит. как невозможно). — Ну что же ты со мной делаешь, придётся тратить на тебя анестетики. Номер двадцать был куда менее расточителен…