Рёбра

— Мам! Хей, мам, хе-эй! — расплывается в широченной улыбке Шейн, когда Юна заходит в палату, цокая каблуками по больничному линолеуму. Каждый шаг отдается в пятках и щиколотках — в следующий раз, когда придется таскаться по Монреалю, она уж точно наденет плоские туфли. — Ма-а-ам! Мама! — Да, милый, я тут. — Она пытается говорить нейтрально, спокойно, голосом, который не выдавал бы бессонную ночь, проведенную в блужданиях по роскошному паркету в квартире Шейна. Без него она выглядела не просто пустой, а зияюще пустой и застывшей в ожидании. В холодильнике стояли имбирный эль и кока-кола, четыре кусочка лосося, замаринованные в лимоне и тимьяне. На тумбочке презервативы и смазка — это же хорошо, так? Он явно заботился о партнерше… или партнере. Или партнерах, как не слишком уместно предположил Дэвид. — Брокколини была? — Да. И ячменный суп на говяжьем бульоне — по спецпредложению, так что я тоже захватила. Доктор Мэдсен говорит, что тебе нужны углеводы. — М-м, не нужны. Только белок и клетчатка. — Шейн трет глаз и щурится — ночью он тоже постоянно так делал. Юна мысленно отмечает спросить у врача, что это может значить. Или погуглить. Или то и другое. Скорее всего, то и другое. — Цыц. Никаких правил, когда болеешь. — Ладно, — соглашается он. — За пределами школы никаких правил. — Именно. Никаких тренировок, только выздоровление. — Она раскладывает еду: запеченную куриную грудку, брокколини, суп, груши, мандарин и два высоких стаканчика с чаем, после чего оставляет сумку Шейна у двери. — Я сходила через дорогу еще, купила матчу. Была горячая, но сейчас, наверное, еле теплая уже. — Ты самая лучшая мама, — говорит Шейн. Щеки у него совсем розовые от улыбок. Что-то в том, как он это произносит, отдается в ней болью, чуть ли не физической. Где-то в районе ребер, куда он регулярно пинался на восьмом и девятом месяцах беременности. Словно его ноги все еще там и вызывают фантомную боль. — И несколько журналов принесла. Новости хоккея. Книжка с кроссвордами. Когда сможешь… Ну, знаешь, снова что-нибудь читать. Она двигает стул к койке, берет его за руку, переплетает пальцы. — М-м, мам. — Шейн сжимает ей пальцы и фыркает — таких смешков она не слышала от него уже много лет. Живот ужасно сводит. — Ты случайно не брала мамские уроки? Потому что у тебя так здорово получается быть мамой. — Обычно к этому моменту ты уже просишь, чтобы я свалила. — Она кивает на капельницу. — Похоже, тебе что-то забористое дают, а? — Да-а-а-а, — растягивает он гласные. — Прям отличная штука. Наверное, я… Я слишком много болтаю. — Значит, точно отличная. Твой папа… — она смеется, — такой смешной был. После того падения… — Лодыжка. — Шейн преувеличенно кивает, и это очень забавно, потому что обычно он просит не позорить его, особенно когда она начинает рассказывать про себя с Дэвидом кому-то еще. Но Шейн снова кивает и говорит: — Пиздец как сильно ее подвернул. И ты пришла тогда его навестить. — Да, в тот последний год в МакГилле. Я зашла в палату, и он очнулся. Мне пришлось сказать ему, кто я. А он такой: «Ни хуя себе, ты такая красивая! Поверить не могу, что я…» — …себе такую отхватил! Да, знаю. Ты мне рассказывала — раз этак миллион. И каждой девушке, которую я приводил домой. И… Э-эй, ужасно меня позорила. — Но улыбается он при этом мягко, от уголков глаз разбегаются морщинки. — А Роуз… Она не планировала зайти? Я подумала… может быть?.. Шейн отворачивается и переводит взгляд на окно. От мягкости на его лице ничего не остается. — Она звонила. Она, ну, знаешь, на съемках занята. Мы на самом деле просто… — Друзья, я знаю. — Она вздыхает. Думает о зубной щетке, которая стоит рядом с его в керамическом держателе — этот держатель она ему подарила, когда он переехал в Монреаль. — В каждых отношениях есть свои… взлеты и падения. Мы с папой в молодости много ссорились. Так уж оно всегда бывает. — Мне почти двадцать шесть. Я не так уж… — Снова пауза, в течение которой Шейн смотрит в окно с какой-то затаенной грустью, и Юна думает, уж не придется ли ей теперь еще и Роуз ненавидеть. — Не так уж и молод. — О, солнышко, я знаю. Ты совсем взрослый. — Живот снова сжимает от смутного, неясного ощущения. Она пытается подобрать слова, но чувствует, что ответы на вопросы прячутся от нее где-то на грани сознания. — Я знаю, и на самом деле… Не хочу давить на тебя с Роуз. Мы просто хотим, чтобы ты был счастлив. Очень, очень счастлив. Не просто успешен. Ты ведь знаешь об этом, да? Лицо Шейна снова озаряется — такая яркая, почти ослепительная улыбка, которую она крайне редко видит на лице своего сына. Смотрит он при этом на стену позади нее, возможно на дверь. — Я знаю, мам. — Не обязательно с Роуз, — говорит она. — Нам она просто очень нравится, и смотрит она на тебя как на настоящее чудо. Знаешь, я так надеюсь, что она приедет к тебе в коттедж этим летом. Даже просто как… — Как подруга? Ага, — Шейн сглатывает и снова переводит на нее взгляд, — может, и приедет. — Ты же понимаешь, совсем и не обязательно быть… влюбленным. Бывают периоды в отношениях, когда ты можешь и не понимать. Бывает не так уж ясно. — Шейн хмурит брови, и Юна понимает, что переступила черту. Причем конкретно так. — Шейн, я… прости. Я вообще-то собиралась просто прийти и посидеть с тобой, может, почитать вслух. Как мы раньше… — Как ты поняла? — Он опять моргает и трет глаза. — Как я… — С папой. Как ты поняла, что это он, тот самый человек? Юна выдыхает смешок. Вот это уже просто. Гораздо проще. — О… Мне кажется, это было примерно в то время, когда он сломал лодыжку. Он меня до этого пару раз звал на свидания… — Да, я помню. — Шейн неловко тянется к чаю, Юна аккуратно вставляет ему стаканчик в руку. — C левой еще сложнее будет. — Он кивает, пьет и откидывается назад, выжидательно на нее глядя. Она не помнит, чтобы он когда-нибудь спрашивал, чтобы его волновала эта тема. Юна говорит, пытаясь подобрать правильные слова: — На второй раз я согласилась. Ходила на все его игры. Было здорово. Сначала просто прикольно. Он же такой красавчик, знаешь. До сих пор. Мне все подружки завидовали. Шейн закатывает глаза. — А сразу после того случая с лодыжкой он признался, что любит меня. Меня это испугало — да и его тоже. И падение. И любовь. Просто всплыла эта тема, как-то неожиданно. Но я не хотела его терять. Я помню это чувство. Как будто я перестану жить, если его не будет. Ужасно драматично все в молодости. — Я не думаю, что это так уж драматично, — тихо говорит Шейн. — Просто как есть. Ты была влюблена? — Да. И он тоже. Мы с тех пор не расставались. Для меня это было то самое. — Она хмыкает, качает головой. — Я еще сразу понимала, что маме он не понравится. Шейн фыркает. — Да ладно, не ври. Она всегда любила папу. — Не всегда. Наверное, смягчилась только после того, как ты родился. — Да это же… — Шейн сглатывает. Он снова моргает, и Юна делает еще одну мысленную пометку спросить врача об этом симптоме. — Это же очень долго, чтобы полюбить папу! Папа же лучший. Почему же она… Почему он ей не нравился? Юна чувствует, как у нее перехватывает горло. Иногда Шейн говорит таким тоном, что ей хочется схватить его в объятья, как она делала, когда он был совсем маленьким и заходился в истерике — так сильно плакал, что ей приходилось держать его все крепче, крепче и крепче, пока он не затихал. Пока не мог сформулировать в паре слов, что именно у него болит. В большинстве случаев у него так и не получалось этого cделать, поэтому она держала его в объятиях, пока он не засыпал. И большую часть времени понятия не имела, что происходит у него в голове. — Он просто… — осторожно формулирует она, — не соответствовал тому образу, который она себе создала. — Но он же папа! — Шейн шумно выдыхает. — Ой, ладно. Я, похоже, какую-то чушь говорю. — Шейн, — говорит она, и голос ее дрожит. — Шейн, посмотри на меня. Он слушается, но тут же вновь опускает взгляд на крышку стаканчика, проводит пальцем по краю. — Да? — Ты можешь рассказать мне о чем угодно, что тебя беспокоит. Честное слово. Неважно о чем. — Она думает при этом о второй зубной щетке. О лососе в холодильнике. Шейн пожимает плечами. — Ничего… Ничего плохого не происходит. Не о чем беспокоиться. — На его лицо возвращается легкая улыбка. — На самом деле, все хорошо. Правда, хорошо. Я просто думал, что, если… — Он фыркает. — Нет, это тупо. И я слишком много болтаю. Хватит, Холландер. Время вышло. — Нет, правда, говори. Ну же. — Она сжимает его руку. Она явно что-то упускает. Как в тот период, когда у него постоянно был стрептококк, а она все откладывала и откладывала удаление миндалин. Боже, какой же виноватой она себя чувствовала потом. Долгие месяцы, целый год. Дэвид постоянно ей тогда твердил, что она ничего плохого не сделала. Но она до сих пор не уверена, что верит ему. — Что угодно. — Да просто… Интересно, можно ли знать о чем-то, не зная. Долгое время. Но потом однажды понимаешь — и обратно уже не отмотать. — Шейн закрывает глаза и откидывается головой на подушку. Юна забирает из его руки стаканчик. — О каком-то чувстве? — Может быть, — рассеянно отвечает он. Потом, нахмурившись, добавляет: — Да, о чувстве. Не знать о каком-то чувстве. — Милый, это о Роуз? — Нет, — быстро и резко. Определенно. — Не о ней. Просто… в общем и целом. Думаю последнее время об этом. — Ну… Хм… Да, думаю, иногда и так бывает. Потом, когда оглядываешься назад, все кажется более очевидным. Кажется, что это глупо, но… послушай, на самом деле нет. Иногда нужно время, чтобы что-то понять. — Ей кажется очень важным, чтобы Шейн сейчас это услышал, пусть даже она не совсем понимает почему. Она снова сжимает его руку. — Потому что когда действительно понимаешь, тут уж правда — ничего назад не отмотать. — Не отмотать. — А есть кто-то… У тебя дома так много еды. В кухне на стойке бейглы лежат. — М-м, — говорит Шейн. — Бейглы вкусные. — Шейн… Его рука вздрагивает под ее ладонью, он начинает тихо посапывать. Юна смотрит на него, не отрываясь, несколько мгновений, все еще чувствуя, как болезненно сдавливает горло. Она снова вспоминает, как его ноги упирались изнутри в ее ребра, в легкие. Невидимый синяк внутри ее тела. И позже: тяжесть его веса на руках, какими горячими были его слезы, как она ходила с ним по ночам из угла в угол, все эти колики, истерики, озабоченность воспитателя в детском саду. Как он оттягивал ее колени, когда врач сказал, что, к сожалению, у Шейна не будет ни братика, ни сестрички. Как она горевала, что каждый шаг, который он делает, останется для нее уникальным. Как он был для нее абсолютно незаменимым, и все равно она его втолкнула во все это. Потому что он попросил — а Шейн никогда ни о чем не просил. И она сдвинула небо и землю, лишь бы он мог идти за своей невозможной мечтой. — Прости меня, — говорит она. — Я люблю тебя. Она еще какое-то время смотрит, как он спит. Немножко разгадывает кроссворд. Ставит контейнеры с горячей едой друг на друга, чтобы они медленнее остывали. Чистит мандарин и раскладывает на салфетке дольки. Уже темнеет, когда Шейн, вздрогнув, просыпается. Зевнув, он садится и тут же стонет, когда его догоняет боль от вдоха. — Блядь. — Марло. Тьфу на него, — говорит она, чтобы что-нибудь сказать. — Чтоб ему пусто было. Он тебя навещал? Некоторые ребята так поступают. — О… — Шейн сжимает губы и с усилием выдыхает. — Нет. Но приходил Розанов. — Да? Он же такой заносчивый. Поверить не могу. — Еда уже еле теплая, когда она открывает контейнеры, но вкус все еще нормальный. И выглядит вполне нормально, когда она как следует ее раскладывает в одной из коробок. — Не так уж он и плох, — бормочет Шейн. Он приступает к ужину и встревоженно на нее смотрит. От морщинок в уголках глаз нет и следа. — Что ж, поверю тебе на слово. — Она вытаскивает «Новости хоккея» и пристраивает на поднос рядом с чаем. — Может, он еще попадет в приличную команду, когда у него закончится контракт. Шейн смаргивает и переводит взгляд на еду. Снаружи солнце медленно уходит за линию горизонта. Небо окрашивается в оранжево-розовый, облака длинными серыми полосками тянутся за высокими черными зданиями. Весна вот-вот начнется, очень скоро эту весть подхватят витрины и меню всех заведений, пока она не распространится на весь город. Шейн на какое-то время вернется домой — может, это и хорошо. Может, это именно то место, где ему стоит побыть немного, по крайней мере пока не начнется лето.