Смельчак и ветер

      Ветродуй в ту ночь разыгрался нешуточный, настоящая буря. Жители деревни Голубые Ели поначалу думали, что грядёт гроза: с севера тяжело наползали тяжёлые, грузные, почти чёрные тучи. Хмурили брови густых облаков, набухали так, будто стремились закрыть собой весь небосвод. В воздух поднимались клубы дорожной пыли. Ветер перебирал, тревожил листву да царапался в окна. Дождём не пахло, но деревенские всё равно поспешили запереть скотину и попрятать всё, что могло пострадать от грядущей бури, да и сами в избах скрылись. Позакрывали ставни, зажгли свечи и стали молиться деревянным истуканам богов, чтобы не гневались и не тронули их домов. Старики ещё помнили такие разгулы стихии, что не то что крыши сметали начисто, а целые сараи разбирали по досочкам. Бывало, и скотину ураганом уносило, а в деревне как без скотины-то? Вот и зажгли свечи да лампадки у грубо вырезанных из священных деревьев домашних идолов да просили бога ветра о милости. Снаружи начинался ураган. Всем было ясно: в эту ночь будет не до сна.       Единственным, кто не боялся божьего гнева и несчастий, что он с собой приносит, был конюх Валко. Он вообще по меркам деревенских был странноватый, дурачок немного: жениться не спешил, хоть ему за двадцать перевалило, жил бобылем в избе, что от покойных родителей досталась, с тех пор, как сестру замуж выдал за плотника из соседнего поселения. Цельными днями то с лошадьми возился, то гулял где придётся вместе с верным псом, а то и вовсе на лугу под солнцем пузо грел. Нраву он был добродушного, в помощи отказывал редко, выпивки в рот почти не брал да кулаками особливо не махал, потому в деревне его не сторонились. Со странностями мирились — всякие люди бывают. Думали, перебесится. Но в ту мрачную ночь Валко превзошёл сам себя.       Чуть только потянуло с севера холодным воздухом, как он направился в конюшню купца, на которого работал. Купец о том не просил, но Валко сам решил, что переночует с лошадьми. Ежели что, успокоить их и позаботиться сумеет. Больно крепко любил он этих разумных да красивых зверей. А кого ещё ему любить? Только их да пса Асура, единственного, наверное, настоящего друга, хоть и не говорящего да с хвостом. Подумаешь, хвост! Совсем не недостаток. Асур ему ближе иных людей будет, даже соседей, с которыми всю жизнь бок о бок прожил. Из близких, считай, никого не осталось, кроме сестры, да у той теперь своя семья, к осени первенец родиться должен. Друзья детства, с кем на речку бегали да дрались в шутку, тоже семьями обзавелись. Былой задор будто растеряли, вросли корнями в родные земли, как их предки, совсем другими стали. Нет-нет да посмотрят с укором, как на юродивого, или как на дитя неразумное, хоть и ничего не скажут. Тошно от этих взглядов порой. Может, уйти счастья по свету искать вместе с Асуром? Да на кого лошадей и дом оставить… Уйти и, быть может, найти человека, с кем рука об руку по жизни шагать можно будет. Кто не взглянет с укором, поймёт, что на душе, и обнимет молча. Да только какая дева за такого пойдёт и по миру таскаться захочет…       Так размышлял Валко, лёжа в стогу душистого сена в конюшне, закинув руки за голову. В конюшне стоял густой мрак и не менее густой лошадиный дух, от которого иные девы носы морщили, но для него этот запах был привычен. Все дела на день он давно закончил: коней накормил, напоил, почистил скребком, навоз убрал. Лошади дремали, порой встряхивая гривами да фыркая во сне. Сено, уютное, почти как собственная постель, шуршало от каждого движения. Рядом свернулся бубликом пятнистый Асур и тоже спал, но чутко, порой приподнимая висящие лопухами уши. Снаружи уже бушевал ветер: стонал в кронах деревьев, шуршал высокими травами, отрывал листья от веток, выл протяжно в печных трубах, пугая деревенских. Те охали-ахали в своих избах, чертили перед собой знаки, отгоняющие зло (как знать, может, то не бог ветра разгневался, а бесяки тучи оседлали и веселятся?), и о сне не помышляли. Только Валко природной силы не боялся, как и нечистой. Ветер и вовсе ему всегда по нраву приходился: свободный, неукротимый, задорный, вольный лететь, куда хочется. Почему он человеком родился, а не птицей, чтобы так же летать на просторе… И ласки ветра по волосам да лицу были так приятны, как родной руки касание… Нет, ветра Валко никогда не боялся. Даже такого, как в ту ночь.       Ветер задувал в щели конюшни, издавая яростный вой и тяжкие стоны, но Валко они были заместо колыбельной. Вскоре он заснул, как был, в стогу, накрывшись лошадиной попоной. Не слышал он, как прокатившийся по улице ветер грохнул оконными ставнями купеческого дома о стену. Не слышал, как скрипел он ветвями деревьев, стучался в стены домов, нашёптывал что-то, завывал в щелях, рыдал и всхлипывал, как обезумевший от горя человек. Не слышал, как с подоконника одной из изб сдуло цветочный горшок, как упал он на пол и разбился вдребезги. Не слышал, как рвал ветер занавески, мечущиеся в непритворённых по забывчивости окнах. Бог ветра гневался. Ломал заборы, уничтожал посевы, срывал дранку и солому с крыш. Тучи пыли сгустили воздух. Лошади просыпались, вскидывали головы, переступали с ноги на ногу, фыркали встревоженно. С улицы раздался громкий треск, потом грохот. Заржали кони, Асур подскочил, гавкнул испуганно и строго, прогоняя чужого. Тут и Валко наконец проснулся, сердитый, словно шершнем ужаленный. Всегда он страсть как гневался, ежели выспаться ему не давали, ругался, на чём свет стоит. Вот и сейчас аж подскочил на месте. Сено торчало из светлых кудрей. Перво-наперво успокоил Валко лошадей, погладил верного Асура, а потом зачем-то к выходу шагнул, решительный, аки воин, готовый на смертный бой идти. Шквал ветра вырвал дверь у него из рук, шваркнул об стену, едва не сорвав с петель. Снова встревоженно вскинулись, запрядали ушами, заржали кони. Валко едва не сбило с ног, так что пришлось за косяк ухватиться. Сам не зная, зачем, схватил он метлу и, потрясая ею, как посохом, выскочил из безопасного убежища конюшни.       Пыль стояла столбом. Оказалось, могучее дерево, что росло рядом с конюшней, сломалось и рухнуло прямо на колодец и часть забора. Оттуда и был грохот, и удар, сотрясший землю. Разозлился Валко пуще прежнего. Как теперь убирать махину эту да колодец чинить, забор сызнова ставить? И дерево доброе жалко! Ветер иной раз мог посевы уничтожать и обозы торговцев, людей на голодную смерть обрекая. Не раз уже такое случалось. Сколько ещё можно бесчинства эти терпеть? Довольно!       Каждое мгновение пронзительные порывы рвали с Валко одёжу, отвешивали оплеухи, бросали в лицо волосы. От ветра резало глаза, заволакивало слезами, но не пугало всё это парня. Занёс он метлу, как меч разящий, и закричал прямо в ревущие небеса:       — Эй ты, ветродуй несчастный! Неча покой людской рушить да буянить, спать не давать! Молится ему народ, а он знай себе крушит всё вокруг! Давно пора спесь с тебя сбить! Выходи на бой честный!       И до того был громок и задорен этот молодецкий крик, что даже волчий вой ветра не посмел его заглушить, и соседи Валко тоже его услыхали. Все, как один, заохали, зачертили перед собой знаки, зло отгоняющие, да принялись ругать парня последними словами.       — От дурак, а! Белены объелся, не иначе!       — Совсем он, что ли, с разумом не в ладах, что с ветром воевать решился?       — Ох, беду накличет!..       И вправду, накликал дурак деревенский беду. Засвистел ветер ещё пуще, яростнее, с треском молодые деревца, как прутики, ломал. Отломились ставни в ближайших домах, вспыхивали кострами алые сдёрнутые флаги, обвалилась кровля лавки посудных дел мастера. И содрогнулось небо так, что аж земля вздрогнула, и раздался оттуда голос, что нёс с собой эхо далёкого грома.       — Кто посмел бросить мне вызов?!       Со страху пара стариков, заслышав этот голос, чуть к богам не отправились. Не испугался громового крика только Валко. Едва ли не кулаком небу погрозил:       — Я посмел! Я, конюх Валко из Голубых Елей, проучу тебя! Довольно мы все в страхе пред тобою жили! Узнаешь, как кровь нам портить!       Ждал Валко ответа, но не дождался. Только ветер вдруг как будто поутих, присмирел. Перестали качаться деревья, не шумела листва, не гнулись к земле травы. Воздух словно замер, застыл вместе с Валко. Флаги, обломки досок, листья да пыль — всё разом осело, упало на землю. Даже тучи, и те расползались, аки серые гусеницы, открывая одинокую луну цвета свежевзбитого масла. Бродило око бога ночи по небу, обливало деревню серебром, и в свете его стало видно, как…       С небес спускался мужчина. Он шагал по потокам воздуха, аки по лестнице, танцевал по воздушным течениям, и те принимали его за своего. Порывы ветра, что стремились разрушить всё вокруг, ластились к нему, как верные псы, лентами вплетались в длинные, как у девы, серебряные волосы. Сам он тоже был весь серебряный, точно в свете лунном искупался: и плащ, и простая холщовая рубаха с вышивкой по вороту, рукавам и подолу, и пригожее лицо. То ли дух, то ли ещё невидаль какая. Без крыльев, но летел он, как птица, спускаясь всё ниже, к Валко. А Валко смотрел и не мог наглядеться, ибо не видел в своей жизни никого красивее.       Серебряный мужчина, окружённый ветрами, ступил на землю, приблизился к нему без единого шороха шагов. Двигался он легко, как танцор. Теперь Валко мог его рассмотреть и увидел, что мужчина этот — парень не старше его самого, красивый, как… Не знал он, какое слово подобрать. Да хоть как сам лунный глаз бога ночи. Но этим его было не обмануть. Только выглядел незнакомец молодым, а взгляд его был, как у древнего старца, волхва, что все тайны мира ведает. И тоска, такая в глазах этих стояла тоска, что Валко самого за душу взяло. Стоял он, смотрел и не знал, что сказать. Сдуло вдруг весь его гнев ветром. Даже дураком себя почувствовал. Незнакомец тоже молчал, и только ветер прохладой промчался по лужайке, встревожил травы и снова затих.       — Кто ты? — спросил наконец Валко, слыша, как охрип голос. Улыбка скользнула по бледным губам незнакомца, не тронув глаз.       — Сам же вызов мне бросил, а теперь не узнаёшь? Конюх Валко.       И так прозвучало его имя из уст серебряного, что трепыхнулось что-то у Валко в груди, как от страха, только это чувство было намного приятнее. Тут он понял, кто перед ним.       — Вот ты какой… Ветер.       Словно в ответ, снова взметнулись воздушные потоки, окружили их двоих, как в кокон, надавили Валко в спину, будто ближе к Ветру подталкивали. С умыслом он это сделал или нет, он не ведал.       — Что ж стоишь ты, конюх Валко? На бой меня вызвал, а теперь что?       Смешался Валко. Исчез куда-то весь его гнев, и больше гневаться да драться не хотелось. Потому ли, что слишком красив был Ветер? Не знал он, да и не об том стоило думать. Что с того, что красив? Беды он всей деревне нёс, и за то призвать его к ответу стоило!       — Не хочу я с тобою драться. Но придётся, ежели буянить не прекратишь! Погляди, что натворил!       Обвёл он двор рукой, указывая на упавшее дерево, на колодец, на поломанный забор, на соседние избы, что уже частей крыш лишились. Не ждал Валко такого, но изменилось лицо Ветра. Такая на нём проступила вековая печаль, просочилась из серебряных глаз, что едва самому больно не стало. Сказал он:       — Не со зла я это всё учинил. Нет у меня ненависти к народу людскому. Печаль моя, как и сила, велики, вот и срываются порою сами собой, аки звери. Летаю я так высоко, что не ведаю, что творю. Не желал я никакого зла причинять.       Словно доказывая свои слова, повёл Ветер рукою. Маленький вихрь птицей слетел с ладони его и развернул крылья, набирая силу, закружил вокруг упавшего дерева, и застонало оно вдруг, заскрежетало, как живое. Засвистели потоки невидимые в его ветвях, окружили ствол, и поднялся он вдруг в воздух, осыпая всё вокруг сломанными ветвями. Снова махнул Ветер, и дерево плавно, аки по воде, поплыло по воздуху прочь, на луг за забором, где никому уж не мешало, да там и опустилось на землю огромным уставшим зверем. Смотрел Валко на всё это, едва не открыв рот. Не видал он колдовства раньше, хоть и был в деревне свой колдун. И пусть то была не магия, а сила стихийная, не менее дивной была она. И пусть дивиться было чему, другое не давало ему покоя.       — О чём печаль твоя, Ветер?       Взглянул на него серебряный, да так, что аж щекотнуло в груди, и вовсе глаз отводить не хотелось.       — Что тебе до печали моей?       Не знал сначала Валко, что ответить. Но пришли слова сами собой.       — Свободен ты от всего. Летаешь, где желаешь, на край света улететь можешь, все чудеса повидать. Нет преград для тебя. О чём тебе тужить?       Усмехнулся Ветер, и снова не было веселья в усмешке той.       — Все люди так считают. Ежели свободен, ежели летаешь, как птица, то и тужить-горевать не о чем. Да что толку от свободы, если разделить её не с кем?       И тут понял всё Валко. Почувствовал и печаль в серебряных глазах, и тоску по неведомому в голосе. Понял, ибо та же печаль его сердце терзала уж который год. Не ведал он, не гадал, что встретится тот, кто понять и разделить её сумеет, а только теперь словно тянуло его к этому серебряному с неведомой силою, да ещё сильнее, чем прежде.       — Неужто даже боги любить умеют… — молвил он негромко.       — За других — не ведаю, — отвечал Ветер, в очи ему глядя, — но за себя скажу. Нет без любви смысла ни в чём. Ни на земле, ни в небесах. И ты… Ты мне сразу люб стал, Валко. Покорила меня твоя сила. Где ещё такого смельчака встретишь, что с ветром взялся воевать?       Коснулся серебряный щеки его кончиками пальцев, тронул нежно, как лепестки цветочные, будто разрешения спрашивая. Застыл Валко да не шевелился, только б не порушить момент волшебный жестом иль словом резким. Прикрыл он глаза, доверившись, да прижался щекою к ладони прохладной, как свежее дуновение. Осмелев, и сам руку Ветра своею накрыл.       — Об одном прошу: не улетай, прекрасный. До рассвета побудь со мною, — взмолился он. — Позволь твоими глазами мир увидеть. Хоть узнаю, каков он…       Улыбнулся Ветер, и на сей раз улыбка была живой да настоящей.       — Никто ещё из людей не летал со мною, как птица. Ты, смельчак Валко, первым будешь, ибо так горячо я тебя полюбил, что не смогу тебе отказать, и не захочу.       Снова поднялся Ветер в воздух, будто сам легче него стал. Протянул Валко руки, поймал Ветер его в свои объятия, и почувствовал парень, как ноги оторвались от земли.       Они летели. Летели, как птицы, без единого усилия, и было это так же естественно, как дышать. Воздух сам держал Валко невидимыми руками, и, хоть и не отпускал он Ветра, не падал вовсе. Не было страха упасть, только лишь чистый детский восторг да счастье, что любовь обрёл. Поднимались они всё выше и выше, к самым облакам, так, что и деревня, и тракт, и река, и соседний город далеко внизу остались. Слёзы у Валко выступили, но не от страха, просто чистейший холодный воздух выжимал их из глаз. Скорость да холод закладывали уши, но от тела Ветра шло тепло. Валко стал его частью. Вместе летели они, как единое целое. Не ведал он, как то возможно. Лишь ощущал сердцем, что наконец обрёл то, о чём мечтал.       Смотрел Ветер да улыбался, теперь уж по-настоящему, счастливо, и сам Валко счастлив был видеть его таким. — Не отпускай меня, — попросил Валко, в очи ему глядя. — Ни за что не отпущу. Теперь — ни за что, — пообещал Ветер, и поцелуй расцвёл на их губах.       Взмывали они всё выше, так высоко, как даже птицы не летают. Каждое касание воздушного потока было любовной лаской, словно у Ветра было множество невидимых рук сразу. И все они гладили да нежили тело Валко под одеждой, окутывая нерастраченной за века нежностью. И Валко не отставал, целовал горячо и пылко, показывал богу серебряному, как крепка да сильна любовь людская. Вырывался пар у него изо рта, но холода он не чувствовал, так горячо жар любви горел в его груди. И ответный жар рождался внутри бога ветра, делая его тело и объятия теплее, чтобы мог он согреть свою нежданно да негаданно обретённую любовь.       Когда они вместе достигли того, что люди зовут земным раем, в небе громыхнуло. Полыхнули вдали, у края неба, молнии, но унял бог ветра свои силы. Спускались они медленно, когда небо на востоке уже стало цвета волчьей шкуры, а мир внизу ещё крепко спал, но уж недолго было до первых петухов. Улеглись они вместе в стогу сена на краю сеновала, что сразу в зелёную стену лесной опушки упирался. Тут никто бы их не потревожил. Лес застыл в предрассветном оцепенении, в ледяную росу укутанный, и холодом дышал, но Валко его не чувствовал. Перебирал он волосы любимого, любовался им да никак наглядеться не мог. А тот почувствовал, что что-то человека его тревожит, и спросил:       — О чём горюешь ты, любовь моя, теперь, когда обрели мы друг друга?       Вздохнул Валко.       — Не ведаю я, что со мною, Ветер, — признался он. — Да только без тебя теперь мне жизнь не мила станет. Не встречал я того, кто понять меня смог бы. И мечту мою исполнить, чтобы летать, как птица, никто, окромя тебя, не смог бы. Да только не ровня я тебе. Ползать я рождён да в пыли копошиться, а не парить с тобою…       Ничего не ответил бог ветра. Только склонился над любимым и поцеловал его снова, да так крепко и горячо, что будто между их губ проскочила крошечная невидимая искра. Миг — и вот уж она между лопаток обожгла жаром, как от костра, Валко аж охнул да заёрзал. Росла искра, становилась все больше, заполняла его собою, крыльями раскрывалась за спиной… Бурлящая неведомая сила, сила магии наполнила Валкино тело. Она делала его лёгкой, как сам воздух… И воспарил он над сеновалом, сам не зная, как.       Охнул Валко да взмахнул руками, как крылами. Рядом с ним парил Ветер, но Валко не нуждался в нём боле, чтобы в воздухе держаться. Он едва дышал от восторга и страха. Полёт давался легко, как дыхание. Он кувыркался, нырял в облака и переворачивался вниз головой. Рукава рубахи хлопали птичьими крыльями, развевались и трепетали, воздух бодрил свежими холодными поцелуями. Он раскинул руки, забрал в сторону и нырнул вниз, не боясь разбиться — знал, что возлюбленный не позволит. И так был громок его счастливый крик, что разнёсся эхом над лесом да над всеми окрестными деревнями.       Налетался Валко, лишь когда разлился солнечный свет по линии горизонта. Он заложил вираж, сделал петлю и вернулся к возлюбленному, что ждал его, лёжа прямо в воздухе, как на перине.       — Ну как, набаловался? — улыбаясь, спросил Ветер. А Валко только лишь дышал часто да слова все от счастья растерял.       — Ветер… Радость моя… Да как ты…       — Разделил я с тобою мой дар, ненаглядный, — отвечал бог ветра. — Теперь вместе лететь сможем, куда захотим. Ежели захочешь, всегда вместе с тобою буду, даже если разлучимся. Везде, где воздух есть, обнимать тебя стану, ежели ты в печали, и улетать, ежели боль причиню ненароком. Только будь со мной…       — Навеки, прекрасный мой. Навеки.       Так поклялся Валко, и клятву свою сдержал.       Никто из деревни Голубые Ели больше его не видал после той ночи. Купец нового конюха нанял, а Асура себе сторожем оставил. Заперли соседи избу Валко. По первости судачили по вечерам, где может быть этот дурак неугомонный, да вскоре забыли. Жизнь пошла своим чередом. Лишь спустя без малого пять лет увидали на подступах к деревне одинокого странника с посохом в руке да с котомкой на плечах. Странный был тот парень: один глаз серебром отливал, что твоя луна, и пряди серебрились сединою в золотых волосах, хотя на вид он молод был. Не сразу деревенские признали бывшего соседа, а как признали, так окружили да вопросами забросали:       — Каким ветром тебя снова в наши края?       — Ветром… Точно, что ветром, — сказал Валко с рассеянной улыбкой, и ничего больше не добавил.       Недолго он в Елях пробыл. Привёл избу в порядок, продал её и собрался снова уходить. Не говорил бывший конюх, куда да зачем, но сердцем деревенские чувствовали: не вернётся. Под вечер того дня снова ветер поднялся, заскрипел ставнями оконными, затеребил дев да мужиков за волосы, прошёлся невидимой огромной ладонью по щёткам голубых елей в лесу. Немногие видели, как вышел Валко из бывшего своего дома, а навстречу ему с небес спустился серебряный да прекрасный бог ветра. Взялись они за руки и вместе в небо воспарили, подхваченные порывами, как два лебедя влюблённых, и так красив был их полёт, что долго ещё деревенские смотрели им вслед.       С тех пор никто больше ни Валко, ни возлюбленного его не видел. Только больше бури не тревожили тот край, не разоряли посевов, а значит, всё у них, как во всякой сказке, было хорошо. И жили они долго и счастливо, и ещё столько же проживут, покуда есть в мире свободный, дикий, разгульный ветер.