не справился

— Тебе не стыдно? – чудовище обнажило ровный ряд острых белых зубов, игриво вращая нож – оно очень ловко с ним обращалось. Ещё бы. Богатый опыт. По его подсчётам, примерно пятьдесят четвертый раз. Повисла неловкая тишина. — думал, это я тебя должен об этом спрашивать, – Мусорка дёрнул плечами. — А что я? – вздрогнули и упали узкие детские плечи, будто кто-то дёрнул ребенка за верёвочки. Впрочем, вероятно, так оно и было, – Они погибли из-за тебя. Чудовище сделало шаг вперёд. Он отступил. — Подумай, скольких ты не спас? Мир окрасился в черный и белый. Отступать дальше было некуда – за его спиной дверь в покои короля. — Кстати говоря, – чудовище широко улыбнулось, глядя ему прямо в глаза, – где твой брат? Он был Судьей. Он знал законы и не пытался оправдываться. Пусть все, что он когда-либо делал, было продиктовано этой чертовой буквой нравственного закона, ни с кем не согласованного и никем не утвержденного, он чувствовал себя величайшим преступником. Хуже Доктора – тот лишь искал другие пути разрушить Барьер, не больше. Хуже Флауи – в конце концов, тот был просто ребенком. Хуже чудовища. Чудовище не притворялось. Оно всегда брало то, что хотело, и уходило до лучших времён. Он же... ...он не мог простить самому себе каждый шаг, каждое слово, каждый вздох в обществе тех, кого он обманывал и кого столько раз подводил. Каждая временная линия, где кто-то погиб, каждый, чью жизнь он не сумел выкупить, были на его совести. Он даже не пытался этого отрицать. Нет, Мусорка знал, что из себя представляет. Проблема была в том, что он – лжец. Он живёт с ними в одном городе, в одном доме, делит хлеб и разговоры, ведёт себя так, будто не он хоронил и оплакивал их, не сумев спасти, в предыдущей вероятности. Его от самого себя воротит. Каждый поход в «У Гриллби» – испытание его наглости. Пока что выдерживает. Как он, кусок мусора, гомункул, недочеловек-недомонстр, смеет сидеть здесь, с ними, зная, что, если чудовище решит убить их, он не спасет и половины тех, кого зовёт друзьями? А тем не менее – он снова здесь, на месте, смеётся и улыбается, зная точно, скольких из них не сумеет спасти. Он выходит на улицу и видит их. Заходит в библиотеку, в магазинчик, в бар, отправляется на место работы и по пути встречает живых, живых, живых – таких живых и таких обречённых. Мир вокруг изобилует трупами. Симулякрами самих себя. Какая-то идиотия: симулякр не должен иметь реальных аналогов – они подражают самим себе, живым самим себе, будучи мертвыми, значит, их живых не существует. Не имеют реальных аналогов. А что имеет? Гигантские «пальцы» (на деле – лианы, изображающие кисть) разомкнулись, и он, отпущенный в свободный полет, упал в огромную, зловонную пасть. Шесть душ. Шестеро человеческих детей. Флауи поглотил каждого. Это случалось уже много раз, сотню раз он пытался остановить его и девяносто девять из них выигрывал – но бывали и случаи, подобные этому. Сейчас и вспомнить смешно: принц чудовищу не соперник. Однако в момент, когда огромные челюсти – четыре штуки, две перпендикулярных друг другу пары – заработали, начав перемалывать его с ног, словно в мясорубке, он, разумеется, об этом не думал. Да он и не знал в тот момент о чудовище. Он не смог его предсказать. [Ещё из забавного: Флауи не брезгует брать в рот всякий мусор] [Он и не думал, что гигантское тело принца сделает из него фарш и, вероятно, действительно съест] [Право слово, как маленький: тянет в рот всякую гадость] — Ты никого не сможешь спасти. Единственная фраза. Чудовище, победно марширующее прочь из Зала, навстречу королю, обернулось, только чтобы сообщить ему об этом. — спасибо за новости, шерлок, – Мусорка медленно сполз по стенке, пачкая кровью витражи – интересно, кто будет отмывать стену от этой гадости? Конец света, конечно, концом света, но не портить же от этого убранство местной исторической достопримечательности... Вообще, в Зале красиво – окна от потолка до пола, витражи... Напоминает по архитектуре раннехристианскую базилику. Чудовище пересекало атрий, сталкивалось с ним в главном нефе, а после маршировало в сторону апсиды. Чудовище всегда побеждало. В конце концов, чудовище всегда побеждало, и он не мог сделать ничего, чтобы остановить его. Все его хитрости не имели значения, он мог составлять любые планы, мог собирать любой сложности высокотехнологическое оружие – чудовище ломало их, как капризный ребенок надоевшую игрушку. Остановить победный марш Антихриста с помощью самодельных бластеров – смешно же! На что он вообще рассчитывал? На языке застыло проклятое число – двенадцать тысяч триста сорок один. Каждый, кого он обязан спасти. Каждый, кого он подвёл. Глаз нет. Он ничего не видит. Принц смеётся и говорит о чём-то – голос доносится издалека, будто из другого измерения, будто Док до сих пор пытается достучаться до него, и- Все это не имеет значения. Собери в кулак оставшиеся пальцы, закрой веки, пряча пустые глазницы, захлопни варежку – хотя бы рукой, если жевательные мышцы разрезаны. Ты мужик или где? Вот и веди себя подобающе. А то разнылся, как дитё малое – ну не смешно ли? С другой стороны, шуту вроде как положено быть смешным. Но он и с этой работой не справляется. Он не справляется. Мир плыл и качался. Его всю жизнь везут на корабле в шторм, над ними навис девятый вал Айвазовского, Титаник вот-вот врежется в айсберг, его личный Нагльфар пересекает Стикс. Он – Харон, но брать за проезд у тех, кого должен был защищать, было бы просто последней подлостью. Он мотается с одними и теми же пассажирами туда-сюда по сотне раз подряд. Не имеет значения, что он делает – рано или поздно каждый из них станет его пассажиром. Он ведь знает, что произойдет после того, как чудовище выйдет из зала, он знает, что эвакуация никого не спасет, едва только ребенок дойдет до короля- Адская физическая боль взрывается в голове фейерверками. Он бы отдал все, только бы не думать. [Порой он завидовал Папирусу: тому всегда отрезали голову в самом начале] [Никаких мыслей, да и смотреть на эту кровавую баню дольше не придется...] [...красота, а?] Он ненавидел себя за эти мысли. Живи, Мусорка! Только посмей сдохнуть, гаденыш! Умереть было бы куда проще. Если бы все вернулось к Флауи, он бы просто вышибал себе мозги отточенным движением раз за разом – единственный плюс от Сбросов: патроны не кончаются, стреляй из одного и того же пистолета до скончания времён. Но с чудовищем так нельзя. Оно смотрит шире. Оно жаждет большего. Оно хочет не просто пролить кровь – оно хочет уничтожить все. Время стонет и скрипит под ножом чудовища, пространство сотрясается в судорогах. Само мироздание истекает кровью. А он никого не спас. А он никого не спасет. Он был Судьей, он знал законы. Он прекрасно осознавал, что виновен. Улыбающаяся Мусорка обвиняется в том, что живёт. В том, что знает правду. В том, что никого не может спасти. И, раз за разом выходя на улицу, он ждёт исполнения приговора – схватите его, закуйте в кандалы (можно раскаленные, он не против), закидайте тухлыми яйцами и помидорами, отрубите ему голову, подожгите, повесьте, что-нибудь! Сделайте с ним хоть что-нибудь! Он больше не может в одиночку выносить этот груз вины. Он требует наказания. Он скоро сам на себя в суд подаст, ей Богу. Всё болит. Это знание впиталось в кожу, въелось в его кости, стало единым с его жалким огрызком Души. Это – закон физики, логики, аксиома, базовая настройка реальности, что-то на уровне с «cogito ergo sum». Я мыслю, следовательно, я существую. Мне больно, следовательно, я существую. И сейчас, когда он периодически ненадолго выплывает из забытья, приходит в себя достаточно, чтобы осознать, где он, первое, что Мусорка понимает – все на месте. В порядке. Все болит. Так и должно быть. Он это заслужил. Но на лоб опускается влажная тряпка, и он закутан в теплое одеяло, и, Боги, на нем только какая-то пижама – где его толстовка? Он, вообще-то, как истинный городской сумасшедший, в ней спал, ел и надеялся быть похороненным. О нем... заботились. Он не был готов к заботе. Он не хотел заботы. Он ее не заслуживал. Они знают? Они знают! Они все-все-все знают! Он не только не может защитить каждого из них в каждой временной линии, так теперь, когда время движется линейно (а он не замечал в последнее время аномалий, что уже было даже странно), еще и не сумел защитить их от правды – и вот они здесь, ухаживают за кучей мусора, как за человеком или монстром. Избавьтесь от него. Выбросьте на свалку – там Мусорке и место. Он бесполезен, как использованная салфетка – скомкайте и отправьте в мусор, нечего пачкать руки. Но они здесь. Все они. Не как у свалки бесполезных предметов – как у постели больного, и от несоответствия ему хочется смеяться. Что за бред? Чем он заслужил такие почести? Он ведь бесполезный, жалкий, грязный кусок мусора, который никого, никого, никого никогда не смог защитить, и- — Мы знаем о сделке, – звучит голос над ухом, и он ломается. Двенадцать тысяч триста сорок одна смерть в обмен на столько же чужих жизней. Не такая уж и плохая сделка, не так ли? Он уже и не помнит, сколько раз ее заключал. Отличная сделка. Условия славные. Грех отказываться. Флауи заключал сделки – а чудовище просто шло вперёд, и если бы он мог, он бы ещё раз обменял свою жалкую жизненку за каждого из них, хоть в стократном размере. Но чудовище в теле человеческой девочки было неумолимо. И он не мог спасти всех. И уже никогда не сможет. И прямо сейчас он, придавленный гравитацией к кровати, прибитый к ней, как бабочка в коллекции энтомолога, просто лежит и... что? В чем его смысл? Зачем он нужен? Избавьтесь от него. Выбросьте мусорный мешок на свалку. А они держат, не боясь запачкаться. Утверждают, будто он – дефектная деталь – для их механизма необходим так же, как и остальные. Ну что за бред. Мусорка инженер, он знает, что пришедшие в негодность детали отправляются в утиль – а они... чинят. И он не понимает их. Это... это иррационально. Это неразумное распределение ресурсов. Это нужно остановить. — прости-прости-прости простипростипростипрости... – он замолчал только для того, чтобы перевести дыхание. Ториэль осторожно погладила его по голове, убирая селые пряди. Бедный ребёнок – уже седой в столь юном возрасте... — Тише, дитя мое, – она коротко поцеловала сломанное существо на кровати в лоб, – ты отлично справился. Ты можешь отдохнуть. Он не справляется. Он не справился. А чего ещё ждать от кучи мусора?