родинка под глазом

Кивок Пхувина был едва заметным, больше похожим на судорожный вздох, но Понд прочитал его сразу. Его губы снова тронула та самая, непарадная, смущенная улыбка. Он не стал говорить ничего больше, лишь взял Пхувина за руку — осторожно, но твердо. Его ладонь была большой, теплой и шершавой от струн гитары. Это прикосновение, такое простое и такое невероятное, заставило Пхувина вздрогнуть. Понд вел его по тихой гостинице в сторону лифта, не обращая внимания на редкие удивленные взгляды. Он держался с естественной властью человека, привыкшего быть центром внимания, но сейчас его внимание принадлежало только одному человеку. Лифт, устланный мягким ковром, поднялся на самый верхний этаж. Тихий «динь» прозвучал как выстрел в тишине. Апартаменты Понда были такими, какими их, наверное, и представляли фанаты: просторными, с панорамным видом на ночной Бангкок, стильными и… пустынными. Ощущалось временное пристанище, роскошное, но без души. Как только дверь закрылась с тихим щелчком, давящая тишина сгустилась вокруг них. Шум вечеринки, города — все осталось снаружи. Здесь было только их дыхание — учащенное, неровное у Пхувина и более глубокое, но все же сбитое у Понда. — Ты уверен? — спросил Понд тихо, все еще держа его руку. Он смотрел прямо в глаза Пхувину, без прикрас и масок. — Мы можем просто поговорить. Выпить чаю. Пхувин сглотнул. Его разум кричал о невозможности происходящего, но тело, каждое нервное окончание, горело от того поцелуя, от этого взгляда, от близости. Он снова кивнул, на этот раз чуть увереннее. — Да. Я хочу… остаться. С вами. — Понд, — поправил он мягко. — Здесь я просто Понд. Он шагнул ближе, и расстояние между ними исчезло. Этот второй поцелуй был уже другим. Не вопросительным, а утверждающим. Глубоким, медленным, исследующим. Понд обнял его, большие ладони скользнули по его спине, прижимая к себе. Пхувин почувствовал всю мощь его тела, упругость мышц под тонкой тканью рубашки. Он обвил Понда руками за шею, вставая на цыпочки, чтобы быть ближе, тонуть в этом вкусе, в этом запахе — дорогом мыле, дорогой ткани и чем-то неуловимо мужском, что было просто… им. Понд вел его, не разрывая поцелуя, через гостиную в спальню. Свет был приглушен, только городская иллюминация за окном рисовала на стенах призрачные узоры. Он остановился у кровати и наконец оторвался от его губ, чтобы смотреть. Смотреть так, будто хотел запомнить каждую деталь. — Ты такой красивый, — прошептал он, и в его низком, мелодичном голосе снова зазвучали те ноты, что сводили с ума миллионы. Но сейчас они были только для Пхувина. Пальцы Понда дрожали, когда он стал расстегивать пуговицы на простой студенческой рубашке Пхувина. Каждое прикосновение было намеренно медленным, почти благоговейным. Рубашка упала на пол. Понд замер, его взгляд скользнул по обнаженным плечам, по плоскому, подтянутому животу, обычному спортивному телу двадцатилетнего парня. В его глазах не было оценки, только теплое, почти удивленное любопытство. — Моя очередь, — тихо сказал Пхувин, набравшись смелости. Его пальцы нашли пуговицы на шелковой рубашке Понда. Раздевая своего кумира, он чувствовал, как под тканью вздымаются мощные грудные мышцы, напрягается пресс. Когда рубашка соскользнула, Пхувин задержал дыхание. Тело Понда было именно таким, каким оно виделось на экране и в мечтах: широкие плечи, рельефный торс, сильные руки. Но вживую оно было живым, теплым, с едва заметными шрамами и родинками, о которых не знал никто. Понд, видя его восхищение, тихо засмеялся — смущенно и в то же время радостно. Он снова поцеловал его, уже более страстно, ведя к кровати. Они опустились на прохладный шелк простыней, и мир сузился до размеров этого ложа, до пространства между их телами. Все происходило не спеша. Понд, казалось, боялся спугнуть хрупкую реальность этого момента. Его поцелуи перемещались с губ на щеки, на веки, на шею, оставляя за собой горячие следы. Его руки скользили по телу Пхувина, изучая каждую выпуклость, каждое углубление, заставляя того выгибаться и тихо стонать. Он шептал что-то на ухо — не слова песен, а сбивчивые, обрывистые фразы на тайском: «Ты правда здесь… Ты так отвечаешь… Твоя кожа…» Когда пришло время для большего, Понд замер над ним, опираясь на локти. Его черные глаза в полумраке были огромными и серьезными. — Я буду очень осторожен, — пообещал он, и его голос был хриплым от желания и нежности. — Скажи, если будет больно. Мы остановимся. Пхувин, уже потерявшийся в море новых ощущений, снова лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он доверял. Доверял безоговорочно. И Понд сдержал слово. Его движение было медленным, постепенным, давая телу Пхувина привыкнуть, принять его. Было тесно, непривычно, на грани боли, но Понд замирал, целовал его, гладил по волосам, по спине, шепча ободряющие слова, пока напряжение не сменилось новым, всепоглощающим чувством полноты и соединения. — Хорошо? — выдохнул он, и капля пота упала с его подбородка на грудь Пхувина. — Да… — прошептал Пхувин, и это было правдой. Боль ушла, уступив место чему-то невероятному. Он обнял Понда сильнее, ногами обхватив его мускулистые бедра. — Продолжай… пожалуйста. Тогда Понд начал двигаться. Медленно, глубоко, выверяя каждый толчок, каждый отход. Его ритм был не яростным, а скорее мелодичным, как ритм медленной, чувственной баллады. Он смотрел в глаза Пхувину, и казалось, что он ищет там что-то — подтверждение, отклик, душу. А Пхувин смотрел на него, на это прекрасное, знакомое до боли лицо, на милую родинку под глазом, теперь так близко, что можно было поцеловать. Он видел не звезду, а человека — уязвимого, страстного, настоящего. Напряжение росло, волна за волной, подчиняясь неторопливому, но неумолимому ритму, который задавал Понд. Шепот, стоны, прерывистое дыхание смешались в тихой комнате. Пхувин вскрикнул, когда кульминация накрыла его внезапно и ярко, заставив все тело содрогнуться в объятиях Понда. И звезда, его кумир, последовал за ним почти сразу, с глухим, сдавленным стоном, в котором слились усталость, наслаждение и облегчение. Он уткнулся лицом в шею Пхувина, его тяжелое, вспотевшее тело на мгновение обмякло, целиком доверившись ему. Они лежали так еще долго, не двигаясь, слушая, как бьются в унисон их сердца, постепенно замедляя бешеный ритм. Бангкок за окном продолжал жить своей жизнью, но здесь, в этой тихой комнате наверху, время остановилось. Понд наконец осторожно перевернулся на бок, не отпуская Пхувина, и притянул его к себе, чтобы тот лежал, прижавшись спиной к его груди. Его сильные руки обвились вокруг его талии, губы коснулись влажной кожи на затылке. — Спи, — прошептал он, и его бархатный голос теперь звучал сонно и очень-очень тепло. — Ты в безопасности. И Пхувин, все еще не веря в реальность происходящего, но чувствуя тепло этого тела и защиту этих объятий, закрыл глаза. Засыпая под мерный звук дыхания Понда, он думал, что это, наверное, самый прекрасный и нереальный сон в его жизни. Но даже если это сон, он хотел, чтобы он никогда не заканчивался.