Повешенный

Половицы прогибаются под весом парня, скрипят, холод неприятно тянет по полу, морозит стопы. Антон спускается по лестнице со второго этажа. Где-то на затворках сознания эхом отражаются воспоминания о прошлой ночи. Родители снова ругались. Переходили от яростного шёпота к крику, потом снова затихали. Взаимные оскорбления и обвинения въелись в юношескую память. Сколько лет это продолжается? Неужели один переезд смог разрушить семейную идиллию так просто? Как любящие родители превратились в озлобленных на мир и друг друга существ? Ни на один из этих вопросов Антон до сих пор не нашёл ответа и уже, вероятно, не найдёт. Ещё в коридоре мальчишка почувствовал терпкий аромат кофе, доносящийся с кухни. Этот запах окутывал дом Петровых каждое утро. Карина обожала кофе, варила его всегда сама, в турке. Зёрна хранила в жестяной коробочке из-под печенья «Юбилейное», что служила неким напоминанием о прошлой, Московской жизни. Коробочка эта была потёртой, с выцветшим рисунком, хлипкой, но ещё целой, как и брак Петровых. Ни один день матери не мог начаться без чашечки эспрессо. В последнее время к запаху кофе стали всё чаще примешиваться жжённые нотки. По ним легко можно было понять, что сегодня Карина не в настроении. Кофе испорчен, день, соответственно, тоже. На стол с глухим стуком приземлилась тарелка овсянки и стакан чая. Антон поёжился. В вязкой, мерзкой субстанции плавали кусочки яблока. Один. Антон отодвинул кусочек яблока ложкой к краю тарелки. Два, три, четыре. Остальные кусочки присоединились к первому. Антон считал их, возя ложкой по ненавистной каше. — Антон! — Вскрик Карины выдернул парня из собственных мыслей. — Ну сколько можно ковыряться? Быстрее, опоздаешь. Сегодня мама выглядела особенно раздражённо. Она вернулась к плите, ставя на огонь уже новую порцию кофе. На лестнице послышался скрип ступенек. Вскоре из дверного проёма вышла Оля. Заспанная, лохматая, с плюшевым зайцем за пазухой. Плюхаясь на стул, она посмотрела на стол с разочарованием. Сестрёнка тоже не любила овсянку, но всё же присоединилась к раскопкам каши. — Опять овсянка.. — Прошептала она еле слышно, но эта фраза всё равно долетела до Карины. Мама укоризненно посмотрела на Олю. Взгляд, словно десятки острых булавок, пригвоздил сестру к стулу. Антон, не желая попасть под гнев матери, быстро зачерпывал кашу ложкой. Густой, тяжёлый ком стоял в горле. Скулы сводило от консистенции овсянки, а кислые кусочки яблока скрипели на зубах, как жучки. Героически справившись с завтраком, юноша побежал в прихожую. Наспех натянул куртку, ботинки. В коридорчике появилась всё ещё заспанная Оля. — Антош, а купи мне жвачку, пожалуйста. — Она мило склонила голову в сторону, смотря своими большущими зелёными глазами на брата. Говорила Оля тихо, боясь, что Карина услышит с кухни. Она не разрешала дочери есть подобные сладости. Говорила, что в этих жвачках сплошная химия. Оля запрет нарушала систематически. С помощью брата, конечно же. — Хорошо, какую? — Лавизку! Спасибо-спасибо! — Девочка вмиг оживилась, подскочила к Антону. Смешно встала на носочки и схватила брата за капюшон, наклоняя. Оля оставила на его щеке невесомый поцелуй. От тихой речи, сохраняющей «секретик», не осталось и следа. — Только не забудь! Прощаясь с сестрой, Антон выбежал на крыльцо. Улица встретила его холодным, зимним ветром. Он хлестал по щекам, взъерошивал волосы, норовил забраться под куртку и обратить Петрова в ледяную статую. Парень методично вышагивал по заметённой за ночь тропинке. Раз-два. Снег проваливался под ногами, приятно хрустел. Три-четыре. Сзади послышались новые шаги. Быстрые и лёгкие. Мгновение, и у ног уже семенила своими маленькими лапками дворняжка. Местная собачонка часто встречала Антона, когда он доходил до освещённых улиц посёлка. Мальчишка наклонился, потрепал собаку за ухом. — Сегодня без угощений. Ты уж прости, Жулька. Дворняжка от этих слов ничуть не расстроилась. Всё также махала хвостом из стороны в сторону, да улыбалась своей плоской мордой. Поёжившись от сильного порыва ветра, Антон продолжил путь до школы уже вместе с собакой. В это особенно холодное утро его согревали мысли об одном человеке. Юноша с особым трепетом в сердце вспоминал своего одноклассника с хищной улыбкой. Ромка пах дешёвым одеколоном и кисловатым сигаретным дымом. Идя, Антон уже ощущал эту смесь ароматов и тёплые руки Пятифана на своих плечах так ясно, будто Рома был рядом. Из мечтаний Петрова выдернул мерзкий, удушающий запах в школьном гардеробе. Он был тяжёлым, затхлым. Помещение пропахло мокрыми куртками и естественным запахом сотен школьников. Антон быстро повесил куртку на крючок и вышел.

×××

Задержался аж на пятнадцать минут! Эта фраза пробежала в мыслях словно трусливая кошка. Антон спрыгнул со школьного крыльца, натягивая по пути куртку. Ромка наверняка околел, пока ждал его в курилке. «Встретимся у повешенного.» - Их личная код-фраза. Выцветший рисунок человечка в виселице на одной из стен школы стал невольным свидетелем их самых личных тайн и радостных встреч. Завернув за угол школы, Петров увидел Пятифанова, оперевшегося спиной о стену. В покрасневших пальцах дрожала сигарета. Стоило ему приблизиться, как хмурое выражение Пятифановского лица сменилось на широкую улыбку. Сам Антон выглядел чуть лучше побитой собаки. Испорченное утро в сочетании с нудными уроками отразилось и на его лице. Весь день Петров хмурился, витал в облаках чаще обычного, несмотря на попытки Ромы взбодрить его. — Ты чего весь день такой кислый, Тошик? — Ромка приблизился вплотную, выдыхая сигаретный дым в лицо собеседнику. — Чё, родаки опять поцапались? Терпкий дым будто окутал одеялом. Нос неприятно саднит от резкого запаха с кислыми нотками. Только сейчас Антон заметил, как тяжело и прерывисто Рома дышит. Будто тот сам недавно пришёл на место, до этого носясь где-то. — Вроде того. Петров смотрит на Пятифанова устало. В зелёных глазах почти потух огонёк, он лишь привычно взмахивает ладонью, пытаясь отогнать дым. Ромка хлопает по карманам спортивок, ища зажигалку, чтобы подпалить новую сигарету. Вместе с ней в руке оказываются несколько жвачек «Love is...» в голубой обёртке. — Глянь чё завалялось. Бери, мелкой отдашь. Она, вроде, такие любит. Жвачки в совершенно новой упаковке завалялись у Ромки в кармане. Как же. Так вот куда он бегал. Антон задержался всего на пятнадцать минут, но за это время Пятифан успел добежать до ларька, взять сладости и вернуться. Про эти несчастные жвачки Антон упомянул в начале дня вскользь, больше для самого себя, чтобы не забыть. До этого что-то натянутое как струна, в глубине под сердцем, мгновенно расслабилось. И уже не важно было ни испорченное утро, ни скучные уроки. Один пустяковый поступок Ромы заставил Антона позабыть о бытовой серости. Осознание того, что Пятифан помнит про Олю, про её маленькое желание и, более того, исполняет его, заставило сердце Антона пропустить удар. Блеск стал понемногу возвращаться в глубокие зелёные глаза. Рома, довольный реакцией Антона, прислонился к стене, закуривая. — На. — Он протянул сигарету Петрову, почти прислоняя её к губам собеседника. Антон уклонился от сигареты. Его взгляд упёрся в наглую физиономию Ромы с тем же колючим осуждением, с каким Карина утром пригвоздила Олю к стулу. — Убери. — Да ты попробуй. Сразу легче станет. — Выжидающий взгляд Ромки неспешно скользит по задумчивому лицу парня, пока черепушку Антона разрывает от мельтешащих мыслей: «А зачем? Курить же вредно. А как от мамы скрыть? Она наверняка заметит, куртка же пропахнет дымом.» — Ну? Бери уже, хорош кота за яйца тянуть. «Да и чёрт с ней. Поорёт и успокоится. Максимум отцу нажалуется, а ему то уж точно всё равно будет.» «Захотел - закурил.» Вторя последней пробегающей мысли, Антон тянется к тлеющей палочке длинными, покрасневшими от холода пальцами. Ромка, будто всю жизнь этого момента дожидающийся, смотрит не дыша. Чувствует, как холодные руки Антона касаются его, тёплых. Под воротником кожаной куртки пробегают тысячи мурашек. Петров сжал губами фильтр, набрал несмело в рот порцию дыма. Выдохнул. На языке осел мерзкий табачный привкус. Пятифанов едва заметно улыбается. Контраст терпкого дыма его сигареты и изящного Антона завораживает. Щёки и нос покрываются румянцем не то от мороза, не то от чего-то ещё. — Да так любой дурак может. Ты взатяг бери. Антон вдыхает поглубже. Глотку обжигает едкий дым. Мальчишку охватывает приступ кашля, а першение в горле только сильнее разгорается. Петров морщится. Привкус табака будто впитался в дёсна и нёбо. Под громкий хохот Ромки Антон протягивает ему сигарету, пытаясь отдышаться. — Ничё ты в удовольствиях не мыслишь, Тош. — Пятифан забирает её, тут же глубоко затягивается. Дым настолько часто витает в воздухе рядом с Ромой, что Антон уже не может отвязать образ одного от другого. Всё вокруг такое блёклое. Едва голубое небо, серые стены школы и асфальт, белый снег, тусклые, голые деревья. А Рома - яркий, цветной. Карие глаза, румянец на щеках, чёрная куртка и вечно танцующий рыжий огонёк сигареты, зажатый между мозолистых пальцев. Красиво. При взгляде на Пятифана хотелось рисовать. Не только простым карандашом в тетради, как при порыве вдохновения посреди урока, но и красками в альбоме. Чтоб рисунок жил, дышал. Чтоб от одного взгляда на него можно было почувствовать запах сигаретного дыма и дешёвого одеколона Ромки. В глаза Антона окончательно возвращается блеск. — Забей на срачки родителей. — Рома возвращается на редкость серьёзным взглядом к Антону. — Сами разберутся. Петров в ответ лишь коротко кивает. Суёт руку в карман куртки, выуживая оттуда одну из жвачек. Упаковка приятно шуршит в руках, вскоре по языку расходится клубнично-банановый привкус. Юноша разворачивает вкладыш и расплывается в улыбке, вчитываясь в надпись под картинкой. «Любовь — это знать, что твоё сердце в надёжных руках.» Ромка бросает быстрый взгляд на вкладыш и хмыкает, отлипая от стены. Он, плохо скрывая нервозность, выглядывает из-за угла школы. Внимательно оглядывается по сторонам, сверлит взглядом каждый куст. Никого. В мыслях пробегает: «Только попробуйте, суки, появиться. Прибью.» Пятифанов бросает окурок в снег, придавливая его подошвой ботинка. За пару шагов оказывается около Петрова. Рома неуверенно берёт его за руку. Пробегается большим пальцем по розоватым костяшкам, пока собственные щёки сильнее краснеют. Он переплетает их пальцы, засовывая уже оба кулака в карман своей куртки. Видит, что по лицу Антона тоже расходится краснота. Петров же про себя по-доброму посмеивается. Удивительно, как легко холодный и саркастичный образ Ромки рассыпается в его присутствии. Захотелось разбить напускную браваду Пятифана окончательно. — Погнали. А то пиздец холодно. Антон притягивает Рому поближе к себе, кладёт голову тому на плечо. Всего на пару секунд, но этого хватает, чтобы краснота ещё сильнее предательски залила лицо Пятифанова, его уши и перешла на шею. Сам Ромка только слегка отворачивается в сторону и фыркает, пытаясь скрыть смущение, которое теперь выдаёт не только горящее лицо, но и вспотевшая ладонь в кармане. Сколько бы Рома ни пытался казаться невозмутимым, стойким, сколько бы ни фыркал на «розовые сопли» и «телячьи нежности»: его собственное тело всегда выдаёт его истинные чувства с потрохами. Это физиология, с которой парень ничего не может поделать, и его это ужасно раздражает, чем Антон умело пользуется. Петров поднимает голову, в его глазах мельтешит озорной огонёк. Он тянется к лицу Ромы, пока тот застыл, не в силах пошевелиться. Антон быстро, почти неощутимо целует Пятифана в кончик носа. Лицо Ромки пылает ярким пламенем на фоне окружающей их серости. Он чувствует лёгкий шлейф от ароматизатора жвачки и то, как он смешивается с терпким сигаретным дымом. Вдыхает, пытаясь впечатать этот запах в память. Петров отстраняется, утягивая Пятифанова за собой в сторону. — Пойдём. Ты, кажется, замёрз? — Произнёс Антон, хохоча. В ответ Рома только зарылся носом в воротник собственной олимпийки, сверля довольное лицо напротив возмущённым взглядом.