раскаленные

— Мы можем поговорить? — О чём? — В голосе Олега отчетливо слышится всё еще непривычная хрипотца, и Сергей очень старается не дрожать от напряжения — Олег ответил, не проигнорировал, не огрызнулся, он явно в хорошем настроении. — Что ты собираешься делать? Зачем я тебе? Сергей находится здесь уже около двух недель. И за все это время он так и не придумал ни одного устраивающего его ответа на этот вопрос. Когда он несколько дней назад пришел в сознание в незнакомом месте, первое, что он почувствовал — это простреливающую боль в висках и звон в ушах. В голове все было мутно и подозрительно тихо. Всплывали последние события: Гром, Кутх, Птица. Что с ним? Он правда исчез? Насовсем? А что было потом? Кажется опять Игорь, силовики, тюрьма? Он снова здесь? Олег. Он все еще хорошо помнит то всепоглощающее чувство паники, которое накрыло с головой от его нечеткого образа, всплывшего в памяти. Кажется, он действительно первый раз остался в своей голове один, ведь к этому моменту Птица уже должен был отправить его в отключку. После Венеции он почти не пускал его за руль их общего тела, тем более, когда Разумовского накрывало истерикой. В этот раз он, может быть, даже пожалел, что сегодня такого не случилось. Сергей поверил в реальность Олега не в первое его появление, когда тот открыл тяжелую глухую дверь и поставил перед ним поднос с едой и бутылкой, а потом так же молча ушел, заперев замок за собой. Сергей тогда голос сорвал, пока пытался докричаться, объясниться, извиниться, сделать хоть что-нибудь, чтобы Олег показался еще раз. Тогда все казалось безуспешным, он даже решил, что окончательно сошел с ума и все это плод его больного воображения или творение Птицы, который на самом деле никуда не делся. Он не знал, что все то время Олег стоял за дверью и учился по новой дышать. Сергей несколько часов прокручивал в голове всевозможные варианты развития событий, и, когда вечером солнце ушло за горизонт, а в комнате осталась только одна тусклая лампа, его накрыло окончательно. Воспоминания нахлынули все разом: Венеция, Сибирь, Птица, Игорь, непонятно откуда взявшийся и реальный ли вообще Олег. Картинки по кругу вертелись перед глазами, сливаясь в сплошное кровавое месиво, и он начал задыхаться. Казалось, вот еще несколько секунд и кислород точно-точно закончится, сердце в груди разорвется, а Сергей умрет. Внезапно он почувствовал на себе чужие руки, которые вздернули его голову вверх. — Олег… — судорожно произнес он на вдохе, — я не могу… — вдох, — Олег… — вдох, — дышать, — вдох, — пожалуйста, — вдох, — …воздух, — вдох, — Олег… — Тихо, — Сергей не перестает дышать, но замирает, когда слышит хриплый голос. — Рот открой. Разумовский слушается, Олег закидывает ему пару таблеток в рот и подставляет к губам бутылку. Он с усилием проглатывает, чуть не давится и все еще продолжает задыхаться. Волков закрывает ему рот ладонью. — Носом давай. Дыши, — он щелкает перед его глазами пальцами. — В глаза мне смотри. Видишь меня? Сергей попытался сфокусировать зрение, чтоб взгляд не летал ошалело по комнате. Глаза. Карие глаза. Олег. Хмурый, но реальный — не плод его воображения. Сидит сейчас здесь, смотрит прямо ему в глаза и прикасается так близко кожа к коже. Он кивает, глубже вдыхает носом. Сергей не знает, сколько прошло времени, но, кажется, скоро его отпускает. — Прости, — тихо говорит он когда дыхание успокаивается. Олег все это время сидел здесь, уже не держал, но внимательно прожигал взглядом. — В Венеции это не я… Его больше нет. Там в Сибири его… — Сергей переводит взгляд с Олега на свои трясущиеся руки, — больше нет. Правда. Я не знаю, что это… Но сейчас только я. Я бы никогда не выстрелил в тебя. Олег, пожалуйста! Олег быстро встает и снова исчезает за дверью прежде, чем Сергей успевает что-либо сделать. С тех пор прошла, кажется, вечность, хотя на самом деле всего несколько дней. Олег приходит каждый день по три раза, приносит еду и лекарства. Сергей ведет себя смирно, слушается с первого раза и не возникает. Даже когда Олег заставляет поднимать язык, чтоб удостовериться, что таблетки точно проглочены. Унизительно? Да. Справедливо? Более чем. Он виноват и точно не заслуживает доверия Олега. Он удивлен, что тот вытащил его из Сибири, что не задушил здесь своими руками. Он даже выслушал его жалкие оправдания, в которые Сергей и сам бы себе не поверил. Ничего не сказал, но выслушал. Это уже в разы больше, чем все, что ожидал Разумовский. Но Олег не разговаривает с ним. Сергей все понимает. Ему самому отвратительно от себя. Как Олег вообще может на него даже просто смотреть? Для чего он его спас? Притащил к черту на куличики, кормит, слушает, заставляет жрать таблетки. Зачем это все? — Я же тебе не нужен, Олег, — Сережа изо всех сил старается заставить голос не дрожать, но кажется получается из ряда вон плохо. Он вообще, кажется, больше не может держать себя в руках. Большую часть времени выпадает из реальности из-за транков, которыми Олег не скупится его пичкать каждый день. А в часы осознанности просто хочет уже наконец сдохнуть или добиться от Олега того, чтобы тот наконец приложил его как следует. Кулаком или лучше головой о каменный пол, потому что он заслужил. Заслужил пули в лоб, удара под дых и еще много чего, но точно не того, что Олег каждый день приносит ему еду и благородно не трогает. Совсем. Волков ни то, что ни разу его не ударил, он просто больше не прикасался к нему с того самого приступа в первый день. И от этого, кажется, хуже всего. Сережа всегда был очень тактильным. В подростковые годы, когда они с Олегом улавливали каждую минуту, чтобы остаться наедине, и неловко целовались, запуская руки под футболку и прижимаясь друг к другу так близко, что, казалось, еще чуть-чуть и они вплавятся друг в друга. Сидя на кровати или за одной партой, они всегда сохраняли физический контакт: соприкасаться коленями, локтями, плечами, а еще лучше держаться за руки. Сережа всегда млел, когда Олег нежно гладил его между пальцами или проводил большим грубым пальцем по костяшкам. Это казалось еще более интимным чем голодные поцелуи под самой дальней лестницей детдома. Но теперь это все позади и, может быть, даже было в прошлой жизни. Теперь Олег холодный, молчаливый и совершенно точно ненавидит Сережу и уж тем более не хочет к нему прикасаться. Сергей все это разрушил сам и своими руками, вовсе никакая не птица, как бы он не уверял Олега и самого себя в этом. Потому что отдача от выстрела прилетела в плечо именно ему и потому что Птица на самом деле практически не отличается от Сережи по кровожадности. Он позволил — он виноват. Он заслужил. — Пожалуйста, скажи мне хоть что-нибудь, я больше так не могу. Неужели ты собираешься держать меня тут все время? — Какая же ты тварь — думает сам себе Сережа — чуть не убил своего самого близкого человека и все равно ждешь, что он должен тебе что-то большее, чем просто оставить тебя гнить где-нибудь в канаве. — Что ты хочешь от меня услышать? — Сергей снова вздрагивает от его голоса, потому что уже не ожидал получить ответ. — Что ты собираешься со мной делать? Зачем я тебе? — Разумовский старается максимально контролировать голос и звучать серьезно, потому что это первый раз, когда Олег пошел на диалог, и такое точно нельзя упускать. — Попробуем что-нибудь сделать с твоей поехавшей крышей, потом посмотрим. Посмотрим. Это звучит так странно в их ситуации. Как будто Олег будет прислушиваться к его мнению. Как будто он не может запереть его в камере до конца дней или прикопать в ближайшем лесу. Как будто Сергей может его не послушаться и сопротивляться. Как будто Олегу не все равно. — Ты не ответил. Кто я тебе теперь? — Сережа произносит это очень тихо, почти шепотом. — Не знаю, — Олег рявкает резко. Из-за хрипоты в голосе получается негромко, но Сережа все равно вздрагивает. — Я не знаю, что теперь делать, понимаешь? Ты свалился из ниоткуда, ввязался во всю эту историю с Громом, моя команда мертва, я сам чуть не погиб… и ты тоже, а я ни черта не понимаю, что мне с этим всем делать, — Олег проводит ладонью по волосам и в его глазах впервые за все это время Сережа видит не холодную безликую пустоту, а вселенскую усталость. — Ты представляешь, что стало с моей репутацией после всей этой истории? Я кое-как нашел человека, чтоб он помог залечь на дно. И эта твоя ситуация с Птицей не сильно добавляет спокойствия, понимаешь? Сергея трясет. Не надо было ничего спрашивать, такой Олег еще хуже молчаливого. К нему резко приходит осознание, что у Волкова на самом деле не все схвачено, просто тот в отличие от него умеет держать себя в руках. Сергей ненавидит, когда его тыкают носом в его ошибки, он каждый раз готов перегрызть глотку каждому, кто пытается это сделать. Но только не Олегу. Волков был главной опорой для Разумовского уже много лет, Сергей никогда не сомневался в его авторитете, потому что Олег всегда знал, что делать. Видимо не в этот раз. — Прости… — Сережа всхлипывает и резко падает на колени перед Волковым. — Олег, пожалуйста, умоляю, — он знает, как жалко это все звучит, как бесполезны его извинения, но он должен попросить прощения, даже если это ничего не изменит, он готов ползать у него в ногах сколько угодно, просто ради того, чтобы Олег хотя бы на мгновение поверил, что Сергей сожалеет. — Прости. Я не хотел… прости, Олег, прости, прости. Олег молчит. Ему хорошо, потому что Разумовский валяется у него в ногах, потому что он наконец тут главный, а не наоборот. Ни как тогда в Венеции, ни как когда он вернулся из армии и, кажется, не узнал своего Сережу с его новыми мажорскими замашками, ни как тогда много лет назад, когда он попал в детдом и Сережа стал тем единственным, ради кого Олег был готов перепрыгивать горы и рыть землю голыми руками. Ему так плохо, потому что это его Серый. Серый, которому по определению нельзя унижаться, нельзя вот так скулить в ногах. Сережу надо вылизывать и выставлять в музей как произведение искусства. Олегу мерзко от самого себя. — Встань, — он тянет его за запястье вверх. — Я уже все это слышал, мы ничего не можем поменять. — Прости, — Разумовского потряхивает, он не может поднять взгляд на Олега. — Я понимаю, тебе это ничего не даст и не загладит мою вину, — он всхлипывает, — я ничего не могу сделать, Олег. Я жалкий, отвратительный. Я бы хотел отмотать все назад и исправить или хотя бы сдохнуть там, как и должен был. Я себя ненавижу, Олег. — Я тоже ненавижу, — Олег не уточняет кого. — Слушай сюда, сейчас план такой: ты жрешь все таблетки, что тебе положено, и не возникаешь. Дозу снижаем постепенно, если есть хоть намеки на появление этой твари — сразу говоришь мне. В твоих интересах, чтобы я удостоверился, что ты теперь вменяемый. Это ясно? — Да, да, конечно, — Сергей быстро кивает и все-таки заставляет себя посмотреть Олегу в глаза. — Можно мне в душ, пожалуйста, я не помню, когда последний раз нормально мылся. Олег осторожно осматривает Разумовского с ног до головы, словно оценивая, во что ему может вылиться его благородность, если он разрешит. Волков отпирает дверь за собой и отходит в сторону, освобождая проход. — Под присмотром. Вперед. И без приколов, — он кивает в сторону двери подбородком. Сергей старается не смотреть на напряженные Олеговы плечи и не думать о том, что Волков пропускает его вперед, не потому что он такой джентльмен, а потому что не рискует поворачиваться к Сереже спиной и выпускать его из виду. Олег конвоирует Сережу в ванную, у душевой нет шторки, и Разумовский заталкивает все комментарии куда подальше, когда не видит в глазах Олега и капли сомнений. Что ж лучше так чем никак или тазик. Сергей старается как можно быстрее снять с себя одежду и при этом не выглядеть задерганным, получается у него из рук вон плохо, понимает он, когда в четвертый раз промахивается, пытаясь снять обувь. Олег держит дистанцию, но ни на секунду не отводит глаза, как будто, если хоть на мгновение выпустить его из виду, тот точно взбеснуется, вытащит из ниоткуда автомат и будет палить на поражение. Сережа очень похудел, думает Олег, точь-в-точь как в студенчестве, когда тот постоянно забывал есть из-за большой нагрузки и увлеченности кодингом и перебивался в основном кофе, энергетиками и всякой фигней на быструю руку. Волков помнит, что все время хотелось отобрать у него ноут, привязать к стулу и хорошенько накормить. Олегу кажется, что это было в прошлой жизни. Тогда весь такой острый и колючий Сережа казался таким правильным, таким желанным. Сейчас все по-другому, теперь Сережу хочется пожалеть, несмотря на все что он сделал, несмотря на то что раны от свинца еще свежие и ноют, а по ночам горло сдавливает от удушающего кашля, Сережу все равно хочется по привычке спасти и отгородить от всего плохого в этом мире. Когда вода перестала литься, Олег поднял с пола брошенную на пол Сережей одежду, закинул ее себе на плечо и достал из ящика свежее полотенце для Разумовского. Сергей все это время активно избегает смотреть в глаза, когда осторожно ступает на кафель, боясь поскользнуться, потому что тело еще ощутимо плохо контролируется, когда наскоро вытирается полотенцем и мелко дрожит то ли от холода, то ли от перевозбуждения. — Можно мне побриться? — он спрашивает все так же осторожно. — У меня сейчас нет… — Олег проводит по подбородку ладонью, понимая, что и правда, наверное, стоит прикупить бритв в следующую вылазку, он и сам не помнит, когда последний раз убирал бороду. Лицо у Сережи тоже давно не видело лезвия, и Олегу это кажется каким-то диким, он только сейчас понимает, что не помнит, когда последний раз видел не гладко выбритого Разумовского, кажется никогда. — Ладно, я понял. — Я подумаю. Одежду сейчас занесу, давай на выход. Так дни становятся похожи один на другой. Олег заходит несколько раз в день с едой, оценивает Сережино состояние и снова исчезает за дверью. Разговоров от него так добиться и не получается, а после последней попытки у Сережи практически пропадает всякое желание снова туда лезть. Пару раз Олег выезжает в город за припасами, оставляя Разумовского наедине с собой почти на целый день. Сергею плохо. В начале он думал, что это ужасно, что Олег оставил его безо всяких развлечений в этом пустом и сером подвале, теперь стало все равно. Сначала хотелось поговорить с ним, попытаться хоть как-то исправить то, что он натворил, теперь он понимает — это все бессмысленно. Книги, принесенные Волковым несколько недель назад, так и остаются нетронутыми, даже полюбившийся еще в старших классах Чехов не открывался ни разу за это время. Сергею не нужны книги, не нужна еда, которая улучшилась в последнее время, хоть он этого и не заметил, в какой-то момент Разумовский понимает, что ему кажется даже не нужен Олег. Сергей хочет умереть, исчезнуть, чтобы все это наконец закончилось, чтобы он не мучился и не мучал Олега. Он много спит, когда не спит, бесцельно смотрит в стену, он даже не понимает думает ли он о чем-то в этот момент или нет, но слезы то и дело наворачиваются сами собой. Какой же он жалкий. Олег не знает, что делать. Его пугает состояние Разумовского и что самое страшное — Сережа затихает. Разумовский никогда не был таким на его памяти, даже в детстве, когда его шпыняли через день. Сережа всегда был ярким, казалось, Олег мог просто взглянуть на него и ослепнуть. В глазах Разумовского всегда была озорная искра, которая так и манила к себе, которая делала его собой. И Олегу от этого было едва ли не хуже, чем тогда в ошейнике, хоть он и боялся себе в этом признаться. Сергей всегда много говорил, Волков мог слушать его щебетание и даже не вдаваться в смысл сказанного, потому что важен был сам факт того, как Сережа говорит обо всем на свете: ярко, громко и обязательно с полной отдачей. Сейчас от этого не осталось и следа. Олегу кажется, что даже его рыжие волосы потускнели. Он понял, как сильно ему на самом деле не хватало все это время его Сережи. Все это время и до сих пор Олег скучал по нему, потому что тот, кто сейчас лежал там внизу за тяжелой дверью — это не его Сережа. Это кто-то другой, его жалкая копия, ее надо опасаться, держать на цепи и не подпускать иначе случится страшное. Казалось, вот сейчас, через секунду случится непоправимое и их хрупкое равновесия, в которое он только-только начал верить разрушится, вновь объявится тот Разумовский и всему настанет конец. Олег экстренно находит психиатра, который за солидную сумму готов держать язык за зубами и не задавать лишних вопросов. Разумовский снова проходит через все прелести побочек, его постоянно трясет, несколько раз даже тошнит, Волков водит его в душ практически под ручку, усаживает на табурет в ванной и сам бреет его трясущейся рукой, доверять лезвие Сереже он еще не готов. Недели через три, когда Разумовского перестают размазывать от таблеток, он начинает даже осторожно разговаривать. — Можно мне на улицу? — спрашивает Сергей в один из разов, когда Олег приносит ему завтрак. Плечи Волкова сразу напрягаются, одна его часть кричит «Не смей! Опасность! Обезвредь!», но потом Олег вспоминает, как пару раз замечал в руках Разумовского те самые томики Чехова, и решение, что пора двигаться с мертвой точки, приходит само собой. — Я просто спрашиваю, ты не обязан, — Сергей начинает быстро говорить, замечая скованность Олега, — я все понимаю, просто подумал, что может… Там, кажется, такая погода хорошая, а я так давно не был на улице, но если… — В наручниках, — прерывает Волков посередине предложения. — Д-да, конечно, как скажешь, — Сергей не ожидал, что Олег так быстро согласится. Он вообще боялся его просить о таком, несколько дней гонял эту идею по кругу, уговаривая себя, что это не слишком нагло с его стороны. На обед Олег уже приходит не только с подносом, но и со звякающей парой наручников на поясе и парой новых кед. — Руки, — Сергей протягивает запястья, упорно избегая смотреть в глаза. Он старается не думать, как сильно это похоже на те его месяцы в настоящей тюремной камере с настоящим надсмотрщиком, который не пытался застегнуть наручники так, чтобы не касаться его рук своими. Разумовский больно закусывает нижнюю губу, чувствуя, как на глазах снова непроизвольно наворачиваются слезы. Сейчас нельзя все испортить, ни в коем случае, не сейчас, когда Олег только перестал смотреть на него тем ужасным взглядом, вот даже решил его выгулять за хорошее поведение. Как только открывается уличная дверь, в лицо ударяет свежий поток воздуха. Сережа блаженно вдыхает полной грудью, боже, как давно он не был на улице, он бы никогда не подумал, что такая простая вещь может дарить столько удовольствия. За крыльцом на траве выставлены два стареньких стула. — Я запарковал тачку дальше в лесу, поэтому если ты планировал ее угнать и смыться, удачи не заблудиться в этих дебрях. — Я не… — Сергей чуть не задыхается от возмущения и садится на один из стульев — тот, что дальше от крыльца. Неужели Олег действительно думает, что Сережа может в их ситуации хотеть сбежать? Куда? Да и зачем, он уже давно решил для себя, что теперь его судьба зависит только от Волкова, еще в тот самый первый день, когда он тут очнулся. Сергей усмехается про себя. Да если бы Олег не спас, не выхаживал его эти несколько месяцев, он бы уже давно сдох — удавился бы сам, потому что, если бы он выбросил его где-нибудь за границей, пусть даже и с документами, во всем этом не было бы никакого смысла. Неужели Олег этого не понимает? Он отворачивается и прикрывает глаза, решая, что сверлить взглядом Волкова в ответ не самая лучшая идея в его положении. Сейчас, когда свежий, еще теплый сентябрьский ветер так приятно обдувает лицо и перебирает отросшие волосы, не хочется думать обо всем это дерьме. На самом деле он не помнит, когда ему в последний раз было так хорошо, он бы хотел застыть в этом молчаливом моменте на подольше, потому что первый раз эта тишина не была тишиной тяжелой и Олег, расположившийся в паре метров, тоже выглядел таким по-домашнему знакомым, как много лет назад, когда уходили подальше от детдома, чтобы просто побыть наедине друг с другом. — Удивлен, что ты помнишь, — говорит Сергей и поворачивается, замечая на лице Волкова давно позабытое выражение полного недоумения, которое делает его похожим на щенка. — Я про книги. Спасибо кстати. — Я все помню, — отвечает Олег после короткой паузы, но несмотря на двусмысленность, он не звучит грозно или упрекающе. — Ты тогда несколько месяцев не давал мне нормально спать из-за света, потому что по ночам не мог оторваться, даже про информатику свою позабыл. — А до этого мне приходилось спать под твой храп, потому что тебе на каратэ сломали нос, — Сережа улыбается уголком губ. Звучит как вызов — рискованно, но сейчас это кажется таким правильным, как будто у них все как прежде. Олег тихо фыркает в ответ, встряхивая головой. Сергей замечает под его глазами темные круги и вся радость моментально спадает. — Ты вообще спишь? — Плохо. Твоими стараниями. — Прости, — Сергей замирает, чувствуя, как к горлу подкатывает отвратительный комок. — Я… Мне до сих пор снится тот день, как наяву слышу выстрел. Знаешь, это было как сон, в котором от тебя ничего не зависит и ты смотришь на происходящее с пассажирского и просто соглашаешься со всем, что происходит, — Он шумно сглатывает, изо всех сил стараясь не разреветься, не сейчас, когда это будет выглядеть как будто он пытается давить на жалость. — Я полностью все осознавал, только когда он уходил и оставлял меня одного. Не подумай, я не пытаюсь убедить тебя, чтоб ты меня простил, я не имею права, но… я чувствую, что должен извиниться, объяснить, понимаешь? Ради себя. Я может быть и тварь, но не совсем бессовестная. — Я знаю, Серый, — тихо отвечает Олег, смотря на Разумовского, который спрятался от него за шторкой из волос. Он первый раз за все эти месяцы назвал его по имени. «Остался ли в тебе еще тот, кого я выбрал много лет назад?» — вопрос остается не озвученным. — Можно пойдем обратно? — голос Сергея звучит приглушенно и сдавленно. — Пожалуйста. — Конечно, — Олег отвечает как-то растеряно. — Что-то случилось? — Ничего, голова болит. Пройдет, — он встает и уходит в сторону дома, избегая смотреть на Волкова. — Погоди, — Олег окликает его, когда тот уже идет в привычном направлении к своей импровизированной камере, — иди сюда, — он заходит в комнату за углом, которая оказывается небольшой кухней, открывает один из ящиков, достает несколько блистеров с таблетками и выдавливает их на стол перед Сергеем. — Выпей, так пройдет быстрее. — Ладно. — Там есть телек со старым дивидишником, можешь порыться в дисках, может что понравится. Я буду у себя — последняя комната на право. Если что понадобится — стучи, — он говорит это после небольшой паузы и, не давая себе времени передумать, разворачивается и уходит, оставляя Разумовского в ступоре. Это был первый раз, когда он повернулся к нему спиной. С тех пор Олег начинает выпускать Сережу гулять по дому одному. Пусть и в наручниках, но Сергей не может поверить, что теперь все это в его распоряжении. Он осторожно исследует новые территории, все ножи в доме предусмотрительно спрятаны, но это не столь важно, потому что Олег подпускает Сергея все ближе, он остается вместе с ним в комнате, и со временем даже перестает оглядываться на него каждые две минуты. Теперь их однообразные дни становятся все больше похожи на призраков прошлого. Они вместе смотрят фильмы в гостиной, выбор небольшой и большинство из них они уже смотрели и не по одному разу, но прелесть таких вечеров совершенно в другом. С каждым днем Олег выглядит все расслабленнее, и Сереже это страшно льстит. Пару раз Волков пытается привлечь Разумовского к готовке и тот с охотой хватается за каждую возможность. На тесной кухне Сережа задевает его то плечом, то спиной, и Олег вздрагивает, Сергей не может этого не заметить. Он каждый раз отвешивает себе мысленно оплеуху и зажимается, стараясь стать как можно меньше, только чтобы не доставлять неудобств Олегу. Ему так сильно хочется быть полезным, что он готов на все, только чтобы Олег снова посмотрел на него со слабой улыбкой. «Можно я снова буду тем, кому ты мог бы доверять?». Олег взял его за плечи, чтобы подвинуть в сторону. Сереже кажется, что стук его сердца можно услышать в соседней комнате, но он старается не подавать виду, ведь прекрасно знает, Олегу сейчас сложнее чем ему. С тех пор Волков начинает сам инициировать прикосновения, обязательно каждый день и по нескольку раз. Сережа почти уверен, что Олег ставит себе план минимум каждое утро, чтобы его придерживаться, потому что в этом весь он, с этой своей собачьей преданностью, не может нарушить слово даже данной самому себе. Он знает, что Олег делал так с самого детства, когда знал, что ему, расшибись как, надо сделать что-то в ближайшее время, и от этой мысли становилось тепло на душе: Олег тоже хотел вернуть все как было, насколько это возможно конечно. Через три недели Волков снимает с него наручники и предлагает спарринг. Сережу окатывает ушат холодной воды. Он не может! Как Олег может такое позволить?! Он должен тебя заковать и держать на привязи до конца дней, а не предлагать дружескую драку, как тогда в шестом классе. Сержа хочет отказаться, хочет накричать на Олега, чтобы тот одумался и бросил свои тупые идеи, но он только коротко кивает и соглашается, потому что он привык, что в их с Олегом новом мире он не имеет право отказать, он обязан Олегу жизнью и должен слушаться его во всем пусть даже в таких его глупых решениях. А ведь он даже не знает затянулись ли до конца его раны, Волков ни разу за все это время не снимал перед ним верх, всегда был в футболке, даже аномально жарким августом, хотя Сережа помнит, как раньше Олег стаскивал майку при любом возможном случае, потому что тому постоянно было жарко. Движения Волкова более скованные чем раньше, Сергей старается об этом не думать. Олег бьет все так же резко, но осторожничает, не подпускает к себе слишком близко и чаще блокирует. С непривычки Разумовский быстро запыхивается и пропускает захват — Волков довольно больно заламывает ему руку и прижимается сзади всем телом. Сергей оказывается зажат между холодной стеной и невозможно горячим Олегом, это ощущается даже через два слоя одежды, он за спиной и дышит по-собачьи часто. У Сережи по шее пробегают мурашки — это первый их столь близкий контакт за столько месяцев и первый раз, когда Олег оказывается с ним так груб, он ни разу не позволил себе даже пощечину, хотя Сергей ожидал значительно большего. Он притирается щекой к стене, стараясь согнать не к месту нахлынувшие воспоминания из прошлого, когда Олег так же прижимал его к кровати, красуясь и кусаясь, угрожал: «Когда-нибудь я тебя точно съем, ни кусочка никому не оставлю», а так же шумно дышал в шею. — Сдаюсь, — шепчет Разумовский на выдохе и давление сзади почти сразу исчезает. Он стекает вниз по стене, держась за руку. — Что есть еще порох в пороховнице? — ухмыляется Волков, разминая плечо. — Есть, Волче, есть, — Разумовский смотрит на него снизу вверх, черт, как же он хорош, весь такой гордый раскрасневшийся, разве что пар от него по-киношному не идет, а ты, Сережа, вот это золото просрал, вот теперь сиди и дрочи на то, как он тебя к стеночке прижимает. — Что сильно что ли приложил? — Олег подает руку и подтягивает его вверх, помогая подняться. — Живой? — Да нормально, бывало и хуже, сейчас пройдет. Средняя школа сразу вспоминается. Чтоб я без тебя и твоего каратэ делал, Волков. Спасибо. — Да не за что. Своих не бросаем, как говорится, — он смотрит на него так открыто, что у Сережи щемит сердце. «Что я до сих пор для тебя свой? Даже после всего?». Сережа не позволяет себе продолжить эту мысль. В один из дней Сергей находит Олега посреди ночи на кухне с сигаретой. Он уже давно перебрался из подвала в нормальную комнату, но на ночь Олег все равно запирался у себя. Сережа несколько раз обнаруживал себя под его дверью без какой-либо цели, кажется, просто хотелось видеть Олега, слышать его дыхание, чтобы в очередной раз удостовериться, что он реальный, живой, тут вот прямо под боком за соседней стеной, спит, а не лежит в луже собственной крови. — Не спится? — осторожно спрашивает Сергей, присаживаясь напротив. — Кошмар приснился, — Олег потирает единственный виднеющийся из-под футболки шрам над ключицей. — Прости, — Сергей сжимает руки, чтобы те не потянулись к нему. — Я уже, Серый. — Волков накрывает своей ладонью его, — Просто нужно время. Нам обоим, ты и сам знаешь, такое не забывается так просто. Сергей быстро мелко кивает в ответ и понимает, что на этот раз сдержать слезы у него не получится. Этой ночью они говорят долго и больно, по-взрослому. Впервые обсуждают Венецию. Разумовскому кажется, что у Олега больше нет злобы, только неподъемная усталость. Сергей его понимает. К утру они перебираются в комнату, впервые обсуждают птицу, Разумовский рассказывает все, начиная с самого детства, Волков приносит ему ибупрофен, потому что у Сережи начинает болеть голова от напряжения и слез, в какой-то момент он замечает, что Олег уснул, сидя в кресле в его комнате, это был самый громкий его поступок за все время. Сам Разумовский в эту ночь так и не засыпает. Ближе к обеду Олег выходит хмурый и заспанный, завтракает молча, а потом выкладывает на стол наручники, Разумовский успевает испугаться, что Олега откатило назад и весь этот ночной разговор был зря, что он где-то передавил и Олег решил, что все это себе дороже. — Я хочу уехать. Надо выбраться в город, там я смогу достать новые документы. Если ты со мной, тогда сам понимаешь, — он кивает на наручники, — мы не знаем, не стриггерится ли он в обществе или городе побольше. — Д-да, конечно, я согласен, — Сереже кажется, что он по новой учится дышать. Ему чертовски страшно, что заработанная здесь хорошим поведением свобода исчезнет за пределами этого дома, но и выбраться отсюда хочется уже до чертиков, и вчерашний их разговор дает новые надежды на то, что он все-таки может доказать Олегу, что он больше не опасен, что крышу не сорвет в один из дней что все это в прошлом. — Когда выезжаем? — Сегодня. Я соберу все, что надо, свяжусь с контактами и поедем, — Олег встает из-за стола и уходит вглубь дома, оставляя Разумовского одного. Он долго смотрит на наручники, оставленные на столе, в груди что-то неприятно скулит, отказываясь снова откатываться к этому, когда уже начало казаться, что все в прошлом и они с Олегом смогли выстроить новую хрупкую идиллию в их маленьком мирке, как тогда много лет назад в детдоме, но он прекрасно понимает, что это лишь иллюзия благополучия, которая не сможет продлиться долго. Неужели он действительно поверил, что сможет так и сидеть все время в этом домике у черта на куличиках в обнимку с Олегом, который даже не подпускает его достаточно близко, чтобы поддерживать его фантазию о счастливом настоящем? Кого ты обманываешь, Сережа? Себя обмануть не получится, как бы ты не старался, тебе необходим адреналин для полноценной жизни, ты не сможешь запихать свое достигаторство куда подальше, не получится, не пытайся. Разумовский глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться и сам застегивает наручники на запястьях. Выбор сделан, откатить он себе не позволит, да отступать на самом деле особо некуда. Сергей смотрит, как Олег грузит в багажник несколько сумок, в одной из них лежит оружие, несколько месяцев назад Олег не заходил в его камеру без кобуры, тогда он боялся или наоборот хотел, словить пулю из одного из этих пистолетов, сейчас это кажется таким далеким, что он правда уже и не помнит, что он тогда думал. Он садится на пассажирское, когда дверца хлопает, Олег перестегивает его так, чтобы руки были пристегнуты к ручке двери. — Так нормально? — спрашивает Волков, заглядывая в глаза. — Да. Нам долго ехать? — Часов пять до ближайшего нормального города, — Олег заводит машину, зевая: они решили все-таки отправляться утром, поэтому подъем с восходом в 6 утра был тяжелым. — Там переждем пару дней, надо встретиться с одним парнем, он помог мне и с этим домом, заберу документы и дальше нас уже ничего не держит. — Ладно, — Сережа пытается поудобнее усесться, понимая, что путь вообще не близкий. — Слушай, ты хочешь сказать, что каждый раз, ты катался за продуктами по пять часов туда обратно? Не мог поудобнее логово найти? — Ну вообще-то жилые пункты есть и поближе: пару часов езды от силы. Если что люди не только в городах миллионниках обитают, — усмехается Олег на Сережино фырканье. — В деревнях останавливаться было не вариант, там быстро замечают незнакомые лица, да и найти там свободное жилье на самом деле та еще загвоздка. Так что да, берлога в лесу мне понравилась больше всех, далековато, зато какой воздух… — Тоже мне романтик, на природу его потянуло, — Сергей зевает. — Ты можешь еще поспать, путь правда не близкий. Сейчас на нормальную дорогу выедем и не будет так трясти. Разумовский думает, что для такой глуши нормальные дороги — это понятие растяжимое, но он не замечает, как и правда засыпает. Сергей просыпается через несколько часов от громкого хлопка задней дверью. Олег падает на водительское и закидывает на заднее сиденье пачку сигарет и небольшой пакет с продуктами. — Проснулся? Нам всего час где-то до въезда в город осталось, — говорит он, жуя протеиновый батончик. — В туалет хочешь? Разумовский кивает и дергает руками, забывая про наручники. — Сейчас, погоди, — Олег перегибается через него, чтобы достать до замка. — Пять минут, давай по-быстрому. На заправке всего две машины, помимо их с Олегом. Так непривычно вновь видеть новые лица спустя столько месяцев изоляции, Сергей чувствует себя крайне некомфортно, по спине пробегает неприятная дрожь, он накидывает капюшон от толстовки и быстрее пробегает к двери туалета, стараясь избегать посторонних взглядов, боковым зрением он замечает, что Олег все это время смотрит на него через окно автомобиля. Он старается не превышать установленного лимита времени и по возвращению в машину сам протягивает Волкову запястья, тот в ответ коротко хмыкает, защелкивая наручники. Остаток времени они едут молча, тишину нарушает только шуршание пакетиков из-под еды. Меньше чем через час у Олега звонит телефон, он снимает трубку и с минуту говорит с кем-то по громкой связи, кажется, на арабском, после этого он вбивает что-то в картах, и механический голос выдает знакомое «маршрут перестроен». Буквально через несколько минут, Олег сворачивает с центральной дороги в сторону лесополосы. — Куда мы? — Сергей напрягается всем телом, когда видит со стороны своего окна разрастающийся гаражный кооператив. — Куда надо. — Олег, ты же… — голос Разумовского стал встревоженный и ломкий, он непроизвольно задергал руками, звеня наручниками. Олег говорил про то, что они должны остановиться в какой-то посуточной квартире в получасе от центра, а то куда они сейчас едут вообще не похоже то, что здесь есть хоть какие-то жилые здания. — Не дергайся, — в голосе Волкова снова проявились те холодные нотки, от которых Разумовский уже успел отвыкнуть. Сергей чувствует, как начинает неприятно сосать под ложечкой, он только сильнее начинает сопеть, когда видит, что Олег останавливается около единственной припаркованной в округе машины. — Олег, послушай, я… — он не успевает договорить, потому что его перебивают посередине фразы. — Я сказал тихо, — Волков отстегивает свой ремень, а из машины напротив выходит незнакомый крупный мужик. — Сиди тут молча. Не высовывайся, — безапелляционность его голоса не дает даже задуматься о том, чтобы его не послушаться. Олег выходит из машины, оставляя водительскую дверь открытой, и за руку по-приятельски здоровается с громилой. — Здорово, Волков, — голос незнакомца очень низкий, — Смотрю — жив здоров, раз снова решил выйти в свет? — Да потихоньку, ты как сам? — Да так же. Это тот самый что ли? — он переводит взгляд на Разумовского, спрятавшегося за шторкой из волос. — Что ли да. Ты привез? — Да привез, привез. А ты как всегда, Волк, сразу к делу, — хохочет парень, раскручивая в руках небольшой сверток. — Никогда бы не подумал, что международный террорист может выглядеть так. Неплохо он накудесил, удивлен, что ты за него взялся после этого. Много заплатили? И кто, если не секрет? — Секрет. — Ну, как всегда. Ладно, давай удачи, Волков, — они еще раз пожимают руки и расходятся по машинам. Олег садится, хлопает дверью, и машина содрогается, он бросает сверток на колени Разумовскому, расстегивает наручники и разворачивается обратно на главное шоссе. Сергей на соседнем сиденье сидит, ссутулившись, и молчит, кажется, даже не дыша. — Там твои документы, — Олег решает первым нарушить напряженную тишину. Разумовский трясущимися руками разворачивает непрозрачный пакет и достает паспорт: его фотография и имя Александр Воронов. — Придется привыкать к новой фамилии. — Да, — голос Сережи звучит глухо, он так и не поднял взгляд с колен. — Зачем ты притащил меня на эту встречу? Ты же знал, что этот тип будет смотреть на меня как в зоопарке. — Не мели чушь. Документы были нужны, пришлось сказать, что на тебя пришел заказ, чтоб не было лишних вопросов. Тех, кто может сделать все быстро и тихо единицы, он — один из них, но любит много пиздеть. Я перестраховался. — И заставил меня это выслушивать? Смотри, Сережа, не рыпайся, а то по дороге тебя украдут большие и злобные дяди, там в любом случае будет хуже, чем со мной на привязи, да? Еще эта легенда, ты хотел еще раз показать, кто тут главный? — Мне нечего тебе доказывать, — Олег резко дает по тормозам и съезжает на обочину. — Мне важно было достать жилье, документы, важно, что мы сейчас не в тюрьме или в могиле. Меня не ебет, что там кто подумает. Если бы я хотел от тебя избавиться, я давно бы уже это сделал, и ты прекрасно это знаешь. Я везу тебя, потому что… — он запнулся, глядя прямо в глаза Разумовскому, и с силой выдохнул. — Потому что иначе все это дерьмо было бы бессмысленным. Все эти месяцы, понимаешь? Он резко отвернулся, и машина снова тронулась. Остаток пути они едут в тишине. Сергея колотило изнутри, он так и не смог заставить себя ответить хоть что-то. Квартира оказывается небольшой двушкой, староватой, но вполне приличной. Олег разгружает сумки в прихожей и уходит в одну из комнат, хлопнув дверью. Сережа остается в давящей тишине один, они так и не сказали друг другу ни одного слова. Олег злился, и это очень ясно чувствовалось, не так грозно, как в первые месяцы в том домике в лесу, скорее, как в студенчестве, когда они горячо ссорились, пытаясь приспособиться к взрослой самостоятельной жизни, Волков тогда так же громко хлопал дверью, уходя куда-то из дома до самой ночи. Сергей решил дать ему время, чтобы остыть. — Можно зайти? — Сережа осторожно приоткрыл дверь, заглядывая в комнату. — Да, — Олег листал что-то в телефоне, но отложил его в сторону, когда Сергей зашел внутрь. — Прости за сегодня, — Сережа сел на край кровати, глядя из-под отросшей челки своими невозможно голубыми глазами. — Честно, я все еще не могу до конца поверить, что ты решился на все это. Ты мог бы уехать один, я не стал бы держать на тебя обиду, справился бы сам как-нибудь, ты же сам знаешь. — Знаю. Я думал об этом сначала. У меня не было четкого плана, думал вывезу тебя в Европу, и где-нибудь там тебя оставлю с новыми документами. Хотел только посмотреть, как ты будешь себя вести, когда увидишь меня. А потом эта твоя история со второй личностью и культом, я тогда все еще рассматривал вариант с тем, чтоб разойтись, просто попозже, когда удостоверюсь, что ты все-таки вменяемый. А потом я понял, что не смогу. — Мне было бы очень тяжело без тебя, — тихо говорит Сергей, приваливаясь на соседнюю с Олегом подушку, — но, наверное, я бы не сошел с ума в этот раз. — Я знаю, — Олег накрывает своей ладонью Сережину, проводя большим пальцем по костяшкам. Сергей переводит взгляд на Олега и мягко накрывает его губы своими. Олег отвечает и кладет вторую руку ему на затылок, зарываясь в волосы. Разумовского всего пробирает мурашками от этого жеста, и он шумно выдыхает носом, прижимаясь ближе. Волков переворачивается, нависнув сверху, и запускает руку под футболку, проводит холодными пальцами по ребрам и, сжимая чуть грубо, ловит губами короткий стон. Они целуются долго, тягуче, без голодной грубости. Сережа приподнимается, выгибаясь, чтобы помочь снять с себя футболку. Когда Олег стягивает ее и с себя Сережа радуется, что в комнате недостаточно света, чтобы рассмотреть торс, он так и не видел те шрамы. Он обнимает Олега, притягивая к себе чтобы наконец соприкоснуться кожа к коже, и трется об его ногу пахом. — Подожди, — Олег с чмоком отрывается от поцелуя, — у нас нет… — В сумке есть крем, я видел, когда ты запаковывался, — Сережа тяжело дышит, глядя на него снизу, — В тюрьме меня проверяли, я чистый. — Сереж… — Олег, пожалуйста, — он почти стонет и трется об его бедро уже вставшим в штанах членом. Волков возвращается через минуту с тюбиком в руке, а Сергей лежит уже полностью голый с согнутыми в коленях ногами, Олег забирается между ними, хищно нависая сверху и Разумовского мажет от этого зрелища. Он засовывает ладонь ему в штаны, радуясь, что Олег в спортивках, а не в своих привычных джогерах с ремнем, и с нажимом накрывает его член. Волков тихо гортанно рычит в поцелуй, от чего Сережа не может сдержать легкую улыбку. У него так давно не было секса, что он почти дрожит, когда Олег начинает медленно растягивать его пальцами, слегка прикусывая мочку уха, Боже, он еще горячее чем в его памяти. Когда Сережа уже начинает сам насаживаться, Олег решает, что достаточно и вытаскивает, пальцы, вытирая их об себя. Он подкладывает под бедра Сережи подушку и медленно с усилием входит в него. Сергея простреливает приятным током по позвоночнику, он закатывает глаза и слабо стонет на первых трех толчках. Олег начинает двигаться все быстрее, по-собачьи часто дыша на ухо. Сережа подмахивает, насколько это возможно, потому что Волков наваливается сверху так тесно, жарко и так правильно, кажется, еще чуть-чуть и он его раздавит. Его член трется, зажатый между их телами, и Разумовский скулит, приближаясь к пику, так хочется больше-больше-больше. Он протяжно стонет, кончая и хватаясь за спину Олега. Тот ловит его рот своим, мокро целует и переворачивает на живот, поднимая под бедра, входит снова, и Разумовского еще раз простреливает током от копчика до затылка. Волков толкается резче, насаживает до упора, Сергей громко дышит, за волосами почти нету воздуха, а ноги уже дрожат от напряжения с непривычки. Олег берется за отросшие волосы, наматывает их в два раза и тянет на себя, Сергей стонет и понимает, что его член снова стоит. Волков сбивается с темпа, сбивчиво толкается еще несколько раз и замирает, тяжело выдыхая. Он выходит не сразу, делает еще пару медленных движений и вытаскивает, падая рядом. — Прости, я не успел, — он тяжело дышит, смотря замутненными глазами. — Да не парься, Волч, я не залечу, — Разумовский так и лежит на животе, совершенно по-блядски раскинув ноги, и улыбается, спрятав половину лица за предплечьем. Олег прыскает в ответ и ладонью зачесывает его растрепавшиеся рыжие волосы назад. — А я уж думал все пеленки, распашонки, алименты, конец беспечной жизни. — Какие алименты? — наигранно-возмущенно восклицает Сергей. — Волков, а как же взять ответственность? — Ладно-ладно, Сереж, как скажешь.