Маленький, как жеребёнок

Убьют тебя. Мысль ровная, а по нерву бьёт всё же ребром. Убьют тебя, Леви. Эти люди. Они и убьют. И сердце сразу стучит в груди, неспокойное. И ладони потеют, мозолистые, стёртые о приклад и шершавую землю. Убьют... Губы сухие, и в горле немногим мокрее. Над спиной — не то штык взмылен, не то нож волосом вязан конным, не то пуля вовсвист зависла. Но есть. Что-то, а точно же есть. Тяжёлое и густое. Кидает тень, швыряет, как грубо горсть сахару, и больно, больно горлу-то, и сердечку больно, что есть. Убьют... Губы шепчут, сами себе, или сами собой, или то не губы шепчут, а чужой злой язык. Убьют. Я знаю... Они убьют... Им ничего от меня не нужно. Они сон видели... Они... Убьют. Язык смачивает на губе скус. Туман давит на плечи, как локоть, и тоска, давно придушенная, а всё же бессмертная, многоликая, холодная как тело тоска давит куда-то в живот, и режет печёнку. Такая тоска, что ни звука, ни вдоха, но хочется просто согнуться, вбиться в первый же поворот и дрожать. Но светло. Проникновенно-светло. Тревожно-светло. Свет давит на голову, мнёт её, кусает пряди и пальцами ищет глаза. Выдавит. Наколет. Вырвет и, может быть, просто съест. Леви вздрогнул. Он видел тех, у кого вместо слёз по щекам текло то, что было в глазах. И глаза текли. Было дело. Разное дело. Не то, которому стоило быть... Но такое, которое как стало — так вспомнится. В любой, даже самый тихий момент. Дай только минутную волю или взгляни вокруг. Ты можешь. А они — нет. Ты видишь, что город в руинах... Пока они продолжают ломать его и растаскивать кирпичи даже в самых тонких пальцах. Боль. Война. Фестиваль. Убьют. Тебя все убьют. Это праздник. А ты дезертир.