Живой. Любимый

      — Установку на третий период все услышали? Тогда отдыхаем! — заканчивает свою речь тренер и покидает раздевалку «Монреаля».       Игра с Вашингтоном идёт тяжело, и парни уже вымотаны до невозможности, но Шейн надеется, что в перерыве они смогут отдышаться и в конце концов вырвут эту победу, несмотря ни на что. Он снова тянется за бутылкой воды и устало прикрывает глаза, откидывая голову на стенку позади себя.       — Чёрт, две шайбы летим… — из последних сил злится Хейден. — Надо собраться.       Холландер делает небольшой глоток воды и кивает, почти не шевелясь. Он пытается абстрагироваться от разговоров, которыми потихоньку начинает наполняться раздевалка, но голос Джей Джея вдруг резко влетает в сознание.       — Охренеть! Прикиньте, самолёт «Кентавров» подал сигнал бедствия. — Он хмурится, вчитываясь в новость на экране своего телефона, а Шейн резко распахивает глаза и всем телом поворачивается к нему.       — Что случилось? — Голос резко садится, и Шейн нервно сглатывает, сильнее сжимая в руках бутылку.       — Непонятно, — пожимает плечами Джей Джей. — То ли двигатель загорелся, то ли ещё что… Разное пишут.       Холландер резко подрывается и хватает свой телефон с полки. На экране один пропущенный и несколько сообщений от Ильи, пришедших несколько минут назад. Он не задумываясь жмёт на кнопку вызова и быстрым шагом выходит из раздевалки в коридор, прикрывая за собой дверь.       Холодный голос робота в трубке бьёт по ушам, сообщая о том, что абонент недоступен, и сердце Шейна пропускает несколько ударов подряд, моментально сбивая только восстановившееся после игры дыхание. Он набирает ещё два раза, искренне надеясь, что это просто проблемы со связью, но телефон Ильи явно выключен, и Холландеру хочется думать, что это просто совпадение.       Он просто разряжен. Или Розанов специально выключил его, чтобы отдохнуть после перелёта. А, может, в полёте просто нет сети, и Илья сейчас спокойно смотрит в иллюминатор, любуясь облаками. В новостях ведь каждый день публикуют дурацкие фейки, и то, на что наткнулся Джей Джей, — явно один из них. По-другому просто не может быть.       Шейн дрожащими пальцами открывает Инстраграм, пытаясь успокоить поднявшуюся внутри панику, и хочет верить, что там написана привычная ерунда, которую Розанов от скуки решил вывалить ему во время очередного полёта.       Шейн.       Холландер сглатывает, но в горле окончательно пересыхает.       Ты лучшее, что есть в моей жизни.       Он рвано выдыхает.       Я люблю тебя. Всегда. Возможно, с того момента, как увидел в первый раз.       Глаза затягиваются влажной пеленой, и буквы на экране начинают расплываться.       Я сейчас думаю только о тебе. Миллион воспоминаний. Спасибо тебе за них.       Шейн спиной опирается о стену коридора.       Что бы ни случилось, я с тобой. Буду жить в твоём сердце. Я верю в это.       Он медленно сползает на пол и закрывает глаза.       — Нет… — еле слышный выдох.       Нет.       Нет. Нет. Нет!       Этого не может быть. Просто не может быть. Просто очередной идиотский сон, которые иногда так пугают Шейна по ночам. Он, наверное, настолько устал за два периода, что сейчас просто вырубился прямо в раздевалке. Вот сейчас его со смехом разбудит Хейден, и он просто выдохнет, убедившись, что это всё неправда.       Чужая рука осторожно касается плеча, и Холландер на секунду с облегчением выдыхает, почти радостно открывая глаза. Около него действительно стоит Пайк, только совсем не смеётся. Хейден смотрит с волнением и не знает, что сказать.       — Ты как?.. — тихо спрашивает он.       — Я сплю?.. — бесцветным шёпотом выдаёт Шейн, и у Пайка даже мурашки от того, насколько страшно звучит этот вопрос, а ещё от того, сколько надежды в глазах напротив.       Холландер понимает, что это глупо. Максимально глупо, потому что он всё ещё сидит на полу, в коридоре, сжимая в руках уже погасший телефон, и помнит каждое слово, которое прочитал на этом чёртовом экране.       — В новостях не сказано, что они разбились… — пытается успокоить Хейден, но Шейн вдруг взрывается, отказываясь слышать это слово.       Он резко поднимается на ноги и хватает Пайка за грудки, с грохотом впечатывая его в дверь раздевалки:       — Заткнись! Слышишь? Заткнись! — срывающимся голосом орёт Шейн, встряхивая испуганного Хейдена. — Ждёшь хорошей для себя новости?       — Шейн…       — Её не будет! Он жив, ясно?!       — Шейн, успокойся…       — Холландер! Пайк! — Из конца коридора слышится строгий крик тренера. — Что за херню вы тут устроили?!       Дверь открывается, и Хейден по инерции отталкивает Шейна от себя.       — Быстро все на лёд! — командует тренер, и Холландер с трудом проталкивается в раздевалку, чтобы оставить там телефон и забрать инвентарь.       Его ужасно трясёт то ли от страха, то ли от злости, и он не представляет, как играть в таком состоянии. Дышать нормально не получается, в горле стоит противный ком, а голова абсолютно отказывается соображать. Шейн не слышит ни слов тренера, ни того, что говорит ему судья, ни даже шума арены вокруг. Он склоняется надо льдом, готовясь к вбрасыванию, и поднимает взгляд.       «Шейн Холландер…»       Любимый голос с привычным акцентом раздаётся в голове, и у Шейна перед глазами — озорная улыбка, которую он видел перед собой вот так, посреди льда, сотни раз. Увидит ли он её когда-нибудь снова? Посмотрит ли ещё хоть раз в хитрые, смотрящие с любовью глаза?       Холландер на автомате дёргает руками и даже не замечает, как шайба точным ударом соперника улетает в сторону игрока Вашингтона. Он срывается с места, но ни лёд, ни людей перед собой почти не видит.       Чужой защитник впечатывает Шейна в борт, и тот даже жалеет, что тело по привычке удержалось на ногах. Ему хочется упасть. Хочется влететь в очередной стык так, чтобы до звона в ушах удариться головой. Чтобы мозг просто выключился и перестал до ужаса мучить его самыми страшными мыслями.       Сотни «Я тебя люблю» эхом отдаются в ушах, перемешиваясь с дурацкими шутками, от которых всегда хотелось закатить глаза. Тысячи поцелуев — от самых нежных и трепетных до тех, которые мгновенно сводили его с ума столько лет. Столько лет… Они потеряли столько времени, а теперь у них его больше нет?..       Теперь Ильи нет?..       — Холландер, твою мать! — разъярённо орёт тренер, склонившись над скамейкой. — Ты вообще меня слушаешь??? Какого хрена ты творишь?!       Он кричит что-то ещё, и Шейн смотрит на него пустыми глазами, кивает на автомате, слышит злой голос, но не понимает ни слова.       — Смена!       Холландер перепрыгивает через борт и через несколько секунд вздрагивает от громкого свистка прямо возле уха. На него с непониманием смотрит судья, указывая на штрафную скамейку; команда буквально задавливает недовольными взглядами, и только Хейден смотрит с оттенком жалости. Он единственный понимает, почему друг выскочил на лёд не в своём звене.       Шейн поднимает глаза на табло, равнодушно смотрит на разгромные 5:1 и так и не может разглядеть время, оставшееся до конца игры, из-за снова накатывающих слёз.       «Ты бы даже не выбрал меня, да? Если бы выбор был между мной и хоккеем?»       Вопрос Ильи всплывает в голове, и Холландер еле заметно усмехается подрагивающими губами. Он бы отдал каждую свою победу, все свои кубки и медали, каждую чёртову награду вместе с этой грёбаной клюшкой. Шейн с отчаянием отбрасывает её в сторону роняет голову на руки, локтями упираясь в колени.       Он отдал бы всё что угодно, чтобы Розанов никогда не сел в этот проклятый самолёт. Опоздал на регистрацию. Неудачно пошутил в аэропорту и нарвался на неприятности, из-за которых его просто сняли с рокового рейса.       Просто за то, чтобы Илья был жив.       Холландер приподнимает голову и чувствует, как слёзы всё-таки срываются, влажными дорожками устремляясь по щекам.       «Твои веснушки. Я без ума от них».       Ему кажется, что нежные пальцы прямо сейчас проводят по его лицу, и открывать глаза не хочется совсем. Не хочется видеть пустую арену перед собой. На льду и трибунах — тысячи людей, но для Шейна здесь теперь абсолютно пусто. Как, собственно, и везде. Пусто и тихо. И только голос Ильи продолжает звучать в ушах, разрывая его изнутри.       Холландер не реагирует ни на очередной свисток судьи, ни на собирающихся около штрафной скамейки сокомандников, которые смотрят уже с испугом, ни даже на голос врача, который настойчиво зовёт его, пытаясь вернуть в реальность. Он не помнит, как доходит до медицинского кабинета, не помнит, как слабым голосом убеждает доктора, что с ним всё в порядке, и приходит в себя уже в пустой раздевалке, когда до конца матча остаётся всего пара минут.       Звук уведомления разрезает тишину, и Шейн вздрагивает, тут же хватая телефон.       Извини за сообщения в Инстаграм. Набери меня.       Он читает сообщение и думает, что сходит с ума. То ли его подсознание придумало этот гениальный ход в попытках защититься от невыносимой боли, то ли он сам придумал всё, что было полчаса назад.       Холландер трясёт головой и снова перечитывает текст. Ещё раз смотрит на время отправки. Перечитывает в третий раз.       Он боится нажимать на кнопку звонка, потому что не уверен, что выдержит, если сейчас снова услышит леденящий голос бездушного робота вместо живого Ильи. Не слушающиеся пальцы сами открывают ленту новостей, и Шейн обессиленно опускается на лавочку, когда в глаза бросается сразу несколько подтверждений того, что злосчастный самолёт всё-таки приземлился, а значит, сообщение Розанова — не плод его больной фантазии.       Холландер не успевает набрать знакомый номер, потому что в раздевалку с кучей матов вваливается вся команда, но ему уже откровенно плевать. Пусть на него орёт тренер, пусть обижаются за слитый третий период игроки, пусть хоть выгоняют из команды, прямо здесь навсегда забирая у него коньки.       Шейн сегодня почти умер и за эти полчаса окончательно убедился, что даже его любимый хоккей не имеет никакого смысла, если где-то, пусть даже в сотнях или тысячах километров от него, не существует этот человек.       Илья Розанов.       Живой.       Любимый.