Non lasciarmi mai

Белый песок был повсюду. В складках льняных брюк, под ногтями, на губах, в носу. Песок облепил всю обувь и, попав внутрь, царапал пальцы. Навязчивый зуд вынудил стянуть с ног мягкие мокасины. Солнце уползало за горизонт. Густой и сладкий воздух не разбавлялся даже волнами Средиземного моря. Сок — алый, персиковый, лиловый — растекался по небу и смешивался с лазурью, создавая немыслимые оттенки фиолетового и розового. Красиво. Вся жизнь в одном моменте. Теперь он знал цену каждой такой секунде. Волны здесь были ленивыми. Тихо ласкали берег. Лизали скалы, оставляя после себя влажный след, как от поцелуя. Звуки не требовали бдительности, они усыпляли. Опасная штука — сон. Можно забыться, можно начать верить, что прошлое — это просто дурное видение, которое растворится в этом розовом мареве. Он выжил. Пройдя через адское пекло, Северус не представлял себя больше хотя бы на минуту в пустых разговорах или случайных связях. В том, что не имело смысла, не радовало и не наполняло. Откуда-то издалека доносились музыка и гомон отдыхающих, ему было плевать на это. Он стал избегать людей. Не то, чтобы он их когда-то и искал, скорее, они его. Но все же теперь вхожими в его внимание стали лишь единицы. Ни один пьяный смешок с виллы не стоил этого заката, этих волн и даже прибрежных камней. Он взял пригоршню песка и высыпал обратно. Мелкое белое золото струилось сквозь пальцы. Тепло. Жизнь здесь должна была ощущаться именно так — текучей и драгоценной. Год назад его приволокли сюда почти насильно. «Северус, тебе нужно восстановиться» «Пожалуйста, давай уедем» «Тебе сейчас нужен мягкий климат» Сколько он его уговаривал. Сколько терпел его невыносимые капризы, приступы агрессии, злобу на мир, на палату, на авроров и Министерство, на него, на себя. На все. Кто бы еще это вынес? Кто бы вынес человека, самовольно замуровавшего себя в каменный склеп. Положившего себя в могилу и ждавшего, когда на крышку гроба упадет первая горсть земли. Вынес тот, кто пришел первым. Кто стоял в дверях палаты в больнице Св. Мунго, когда сознание только-только вернулось — бледный, с плотно сжатыми губами и взглядом, в котором не было ни торжества, ни снисхождения, ни страха. Тот, чье присутствие было громче любых пустых слов. С ним не спорили. А Северус в ответ не прогонял. Хотя было многое: и летающие чашки, и чтение вслух утомительных в своей нудности посредственных научных статей, не из личного интереса, а чтобы вывести чтеца, и попытки залезть человеку под кожу, даже старый добрый мордобой пошел в ход. Северус, задыхаясь, шипел, чтобы его оставили наконец в покое, чтобы позволили достойно издохнуть, в ответ звучало лишь одно: «Нет». Солнце встает на востоке. Вода мокрая. Ты будешь жить. Это длилось почти два года. За два года они прошли путь от людей, не знающих, как, куда и зачем идти дальше, до тех, кто до сих пор не знает, куда, но хотя бы вместе. Странный симбиоз. Пара опаленных войной существа, научившихся дышать в одном ритме, не спрашивая, для чего это нужно.. На третий год его уговорили уехать из страны. Если у Северуса и были корни, которыми он врос в землю Британских островов, то те уже давно иссохлись, и их оставалось только выкорчевать. Он полюбил это место. Не сразу. Сначала лишь терпел. Вечерами ему нравилось приходить на это место и смотреть, как в закатном солнце куда-то плыли корабли из дальних морей. Его вечно воспаленный пульсирующий разум находил здесь покой. Тишину между мыслями. Раньше его сознание было похоже на запертую комнату, где голоса прошлого кричали все разом. Теперь голоса не умолкли, но между репликами появились паузы. И в паузы эти вливались шум волн, крик чаек, шелест листьев. Внешний мир, настойчиво живой, начал заполнять внутренние пустоты, вытесняя эхо. Его разум больше не гонялся сам за собой по кругу. Из мыслей его вырвал щенок, который мокрыми передними лапами прыгнул на него с разбега. Дворняга прошлась большим теплым языком по щеке. Раздался смех. — Герда, фу! Несносная зверюга! Северус оттаскивал его от своего лица, трепля при этом огромное острое черное ухо. — Ко мне, Герда! — похлопал по бедру нерадивый хозяин, не уследивший за псом. — Займись ее манерами. — Ей семь месяцев, Северус. Она еще маленькая. — Не говори, что она еще вырастет. Она уже огромная. Да, в его жизни появилась собака. Вот живешь же, ничто не предвещает. И тут твоя головная боль приносит в дом еще одну. Щенка, которого он подобрал у магазина. Вот у тебя была спокойная жизнь, а вот ты держишь на руках розовое пузико, четыре лапы, глупые черные глаза, язык набекрень и неукротимую потребностью в твоем внимании. Ты отгоняешь ее, а она возвращается. Ты раздражен, ты спрашиваешь себя, зачем тебе эта обуза. Но ответа нет. Поздно. Ты попался. Сердце твое уже никогда не отпустит это недоразумение. Собака отпрыгивает в сторону, зарывается в песок, отряхивается и снова зарывается. Бежит к воде, чтобы поймать своей зубастой пастью морскую пену. Но та убегает от глупой, смешной Герды. Рядом с ним приземлилось еще одно тело. Оно положило на колени рюкзак, начало в нем копаться, попутно вытаскивая собачьи игрушки: кольцо, растрепанную веревку, слюнявый теннисный мячик в песке. — А, вот! На дно скатилась. — С этими словами из сумки была вытащена бутылка вина. — Надеюсь, не марсала? — скорчился недовольно Северус. — Я помню, что ты не любишь десертные. Бутылка была отдана ему. Северус покрутил ту в руках с видом знатока. На самом деле не таким уж он им был. Скорее любитель. Малфой вытравил из него любовь к коуквортской бормотухе, называемой портвейном, и на том спасибо. — Фраппато? — Я попросил что-то нетяжелое. Вот, посоветовали. Снейп кивнул, почти незаметно. Одобрительно. — Штопор-то есть? Хлопок по лбу. Ну конечно же, нет. Если бы они оба не были магами, возможно, вечер бы скис в ту же минуту. Северус щелкнул пальцами, и пробка сама начала выползать из узкого горлышка. К его удивлению, из рюкзака была вынута еще железная эмалированная кружка. — Не бокал, но все же. Вино полилось в кружку. Приятный запах вишни и малины защекотал нос. Северус сделал глоток. Герда, мокрая и лохматая, подбежала к нему, чтобы понюхать, что же такое хозяин поднес ко рту. Разочаровавшись, фыркнула и упала в ноги, очевидно, ожидая чего-то, что перепадет из хозяйского рта. Хитрее создания Северус не видел. — Как думаешь, куда плывет тот корабль? Вдалеке, по полоске темнеющего моря, медленно ползла цепочка огней. Северус долго смотрел на нее, прежде чем что-то сказать. — Не знаю, — ответил он. — Может, на Мальту. Может, на материк. — Вроде бы в сторону острова плывет. — Вроде бы. Пауза была долгой. Ее заполняли волны, далекий гул корабля, сопение собаки у ног. Темы для разговора не подбиралось. Как-то не за что было зацепиться. Разговор не шел, Северус уходил в себя. — Выглядишь как-то… Не знаю даже. — Как? — Снейп повернул голову. Ему стало интересно. — Как будто ты о чем-то думал, а мы помешали. — Я всегда о чем-то думаю, а вы мешаете. — Ну да. О чем думал? Северус снова поднес кружку ко рту, отпил, давая себе время. Затем вернул обратно, и пальцы их на мгновение встретились. Он до сих пор чувствовал мурашки по спине от случайных касаний. Долго молчал, наблюдая, как последний отблеск заката догорает на гребнях волн. — Думал о песке, — сказал он наконец. — О том, что он ни на что не годен. Рассыпается, лезет везде. Но без него… этот берег был бы просто голыми камнями. Здесь было бы жестко, холодно. Сюда, возможно, не хотелось бы приходить. Люди разбивались бы о скалы. Он замолчал, поймал себя на мысли, что сказал слишком много. Голос справа не торопился его перебивать, лишь тихо поставил кружку на песок между ними. — Думал о том, — продолжил Снейп еще тише, почти шепотом, — что, возможно, некоторые вещи существуют не для пользы, а просто… Потом он повернул голову. На него смотрели самые понимающие в мире глаза. Внимательно так. — Скажи… — Он запнулся. — Если бы не было войны. Если бы мы не прошли весь этот… путь. Никогда бы не знали друг друга. Могло ли случиться так, что мы оказались бы сейчас здесь? На этом самом берегу. — Разве это важно? Все это уже история. А у истории, Северус, нет сослагательного наклонения. «Если бы» — самая бесполезная из всех грамматических конструкций. — Какой ужас, ты стал говорить как я, — в этот раз Северус отхлебнул уже из бутылки. — Случилось то, что случилось, — пожал тот плечами. — У нас такой путь. Извилистый. — И когда ты стал таким умным? — Всегда был, просто ты не обращал внимания, — усмехнулись красивые губы. Северус и права долгое время не обращал. Сначала из предвзятости и раздражения, затем — просто из упрямства. Впрочем, в упрямстве они могли потягаться друг с другом. Северус не встречал ни одного более упертого человека, чем этот. — Почему это тебя так беспокоит, Северус? — Мне всегда казалось, что при правильной расстановке сил будущее можно спрогнозировать. Всегда есть план, и он вполне реализуем. Что дальше всегда будет что-то, что можно просчитать. — А сейчас? Снейп не ответил сразу. Он поднял взгляд к небу, где холодной россыпью уже высыпали звезды, и почувствовал, как мелкая дрожь пробежала по коже. — А сейчас я чувствую, что будущее случайность. И впервые я хочу держаться за эту жизнь. За то, что вышло из всего этого абсурда. — Ты боишься, что все это ненадолго? — Наверное. — Он выдохнул это слово, как что-то чуждое. — Я и сам не знаю. Какая-то невнятная, бестелесная мысль летает рядом, а я, как этот зверь волны, хватаю ее за языки, а те все уплывают и уплывают. Собака, поняв, что речь про нее, подняла голову, внимательно на него посмотрела и забила хвостом. Северус, внезапно ощутив всю абсурдность этого признания, стушевался. Он, мастер контролируемого риска, расчетливый стратег, теперь боялся неизвестности. Потому что нет на этом поле никаких правил. Кроме одного. — Ты знаешь, Северус, я понимаю, о чем ты. — Не спорил, удивительно. — Я и сам чувствую что-то похожее, просто не мог подобрать слова. — И что нам с этим делать? — Не думать, Северус. Он фыркнул. Коротко, сухо, беззвучно. Плечи чуть вздрогнули. — Так просто? — Мне кажется, в нашем случае да. Нам это вредит, тебе особенно. Мысли — они как эхо в пустом зале. Чем дольше звучат, тем больше искажаются, пока не превратятся в чудовищный гул, который не имеет ничего общего с изначальным. Ты пытаешься поймать смысл там, где его уже нет. Только шум. — И как это — не думать? Как выключить собственный мозг? — Не выключить. Просто… не кормить его этим. Каждый раз, когда та мысль прилетает, не хватать ее за хвост. Смотреть, как она уплывает. Как эта волна. Видишь? Накатила, облизнула песок, ушла. И все. Не ищи в ней крючки, за которые можно зацепиться. Это просто вода. Северус посмотрел на море. Волна. Еще одна. Они приходили и уходили, не оставляя ничего, кроме влажного пятна. Неужели все действительно могло быть так просто? — Это ужасно трудно, — выдохнул он. — Знаю. Но это единственный способ не сойти с ума. Мы слишком долго играли в нечто грандиозное. Война, судьбы, свет и тьма… Это заменяло нам все. Даже саму жизнь. Но спектакль окончен. Декорации разобраны, грим стерт. Мы отыграли свои роли до конца и даже вышли на прощальный поклон. А теперь… теперь можно спуститься в зрительный зал. Сесть в пустое кресло. И просто смотреть. Просто быть зрителем. Глупая аналогия, пожалуй. Он смотрел, как очередная волна лизала песок, и вдруг осознал скованность в собственном теле. Плечи были подняты, челюсть сжата. Тело напряглось само, Северус даже не заметил этого. Зритель. Он попробовал представить себя в партере, в бархатном кресле. Но воображаемое кресло оказалось слишком мягким. Можно ли чувствовать себя некомфортно в покое? Как выяснилось, можно. — Я бы предпочел уйти со спектакля, — после раздумий произнес Северус. — Куда? — Неважно. Важно с кем. — И с кем же? — Я думаю, ты знаешь. — Если это я, то наши планы схожи. — Я рад это слышать, Гарри. Море шептало, песок оседал под ногами. Они снова замолчали. Возможно, они сказали уже слишком много. — Ты редко зовешь меня по имени, — наконец сказал Гарри. — Ты хотел бы чаще? — Нет, вернее, не знаю. — Гарри сделал паузу, подбирая слова. — Мне просто интересно, почему. Сейчас, я имею в виду. Как объяснить? Как объяснить, что в его внутреннем монологе, в этом бесконечном диалоге с самим собой, тот, кто сидел сейчас рядом, давно перестал быть «Поттером», «мальчишкой», «его проклятием» или «его долгом». Он стал… константой. Присутствием. Фактом. А факты не нуждаются в титулах. — Сам не знаю, — ответил он честно. — Я даже в собственной голове тебя редко как-то называю. — Даже Поттером? Уголок губ Северуса дрогнул. — Даже Поттером. Во всяком случае, реже, чем раньше. — Хочешь, зови меня солнышком. Или котенком. Или как-нибудь еще, — выдал Гарри и по-мальчишески захихикал, кажется, осознав, насколько это странно для них обоих. — Какая пошлость. — Пожалуй, ты прав. Северус натянул мокасины, неловко вытряхивая из тех песок, поднялся с земли, ощутив, как мышцы спины ноют от долгого сидения. Следом за ним подскочила собака, завиляла хвостом и ткнулась мокрым носом в его ладонь. Он коснулся ушастой головы — коротко, почти небрежно. — Пойдем. Холодно. — Он протянул руку Гарри, чтобы тот поднялся. Теплая ладонь обхватила его, и вот они оба уже на ногах. Их плечи слегка соприкоснулись. Ненадолго. Но этого было достаточно. — Ты весь в песке, — усмехнулся Гарри, одной рукой смахивая со складок рубашки песчинки, а второй — продолжая держать Северуса за запястье. — Да, и правда. Гарри остановился, все еще не отпуская его. Ночь была тиха, только море позади них лениво шептало. Все напряжение дня, вся привычная скованность в плечах Северуса растворились в одном взгляде. — Северус, — сказал Гарри просто. Гарри поднял свободную руку и провел кончиками пальцев по его виску, отодвигая прядь черных волос. Жест был до смешного простым и бесконечно нежным. — Ты замерз, — тихо произнес он. Северус не ответил. Он лишь слегка наклонил голову, прижавшись щекой к теплой ладони. Зажмурился. Это и был ответ. И тогда Гарри поцеловал его. Поцелуй начался не с губ. Он начался с того, что лоб Гарри мягко уперся в его лоб. Пауза. Дыхание смешалось — неровное, теплое. Потом кончик носа скользнул по его скуле, исследуя знакомый рельеф, как слепой читает любимые строки. Это было настолько интимно, настолько лишено всякой спешки, что у Северуса перехватило дыхание. И только потом, когда он уже почти растворился в этом немом диалоге, Гарри коснулся его губ. Легко, почти несмело. Как будто Северус мог сейчас рассыпаться на осколки. А он и мог. Мальчишка когда-то собрал его по кускам, как хрустальный бокал. Северус ответил не сразу. Секунду он просто стоял, ощущая это тепло, этот вкус — соленый от моря и сладкий от вина. Потом его губы сами разомкнулись в тихом, сдавленном вздохе. И поцелуй углубился. Как будто через это прикосновение Гарри впитывал всю его боль, всю усталость, все немые крики, запертые за сжатыми челюстями. А Северус, в свою очередь, пил из него тишину, покой и эту странную, непоколебимую веру, которую Гарри хранил за них обоих. Северус обнял его, вцепившись пальцами в ткань, уже не скрывая, как сильно ему нужно это удержать. Как сильно он боялся, что это тепло может исчезнуть. Гарри ответил тем же, притянув его еще ближе. «Не покидай меня. Никогда не покидай» Когда они наконец разомкнули объятия, дыхание их было сбившимся, а лбы соприкасались. Северус не открывал глаза, боясь разрушить момент. — Теперь пойдем? — прошептал Гарри. Северус кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его рука снова нашла руку Гарри, и пальцы сцепились в немом договоре. Они пошли по тропинке, и лохматая дворняга Герда потрусила вслед за ними.