La Danse Honte

Пролил некто на улице Прехевиля не кровь заражённую, и не порох с отстрелянной гильзы, и даже не чей-то ещё тёплый разбитый мозг. Не тут, по крайней мере, не по улице от площади к северу, не между особенно строгих домов и особенно густого тумана. Точно где-то льётся и бьётся это, точно где-то между камешков стынет жизнь, но не здесь. Пока что не здесь. Пролил некто тихие смешки и девичьи глухо-звонкие хохоточки. По небу течёт молоко, по улицам — шёлк тумановый, влажно и сыро. Тревожно. Со смешком вроде бы не сырость исходит, вроде не охровый ещё гной, вроде даже не кровь никакая, а смеётся юродивая всё-таки сыро-насыро, и смех этот нервный. Столбы растут из земли и горбятся, как мученики под весом молитвы, фонари венчаные, те, что ещё не разбиты, не светят. Некому, вроде, зажечь. В сети телеграфных столбов распадается на части подмёрзшее, мягкое тело — пухлое, как червяк, — и не от тех некому? Льётся мрачный и кислый смех, не такой кислый как извивающееся грязное тело и не такой мрачный как фонари битые и провода изодранные в чьей-то истерике, в раку и лихорадке. Каждый столб — то не шест, возможно, но дерево, тоньше палки, и бусы стекла битого хрустят под ногами. Бримо кружится, — не танец, скорей тошнота, — и стирает об железо пальцы. Мысли тают, и мысли — в театре; ноги двигаются невпопад. Улица дышит затаённо и тихо, дома не стонут ни от чего, кроме ветра, кумушки спрятались под тяжёлые столы, страхи прячутся под кровоточащие и размягчающиеся от луны дёсна. Бримо оглядывается через плечо, в протянутой через колено судороге изгибаясь змеино назад, обнимая той же ногой холодный столб и придерживая берет в совершенно гнусном ей, широком жесте. Улица дышит хрипло, но не кашляет пылинами из-под чужой подошвы, а грудь всё-таки жжёт. Стыд завивается в черепе, густой-густой как плохой кисель, ужас движется под костью, словно червивые судороги, повторяющие растущую агонию тела, в котором что-то неумолимо жижится и бесконечно растёт. Атлас не тянется так, как тянутся ноги, короткое платье трещит, знаменуя бредовый кан-кан. Никому не смешно, но смеётся — юродивая, страшно, смеётся, когда кости ноют особенно сильно, растворяясь и начиная давить тошнотой куда-то в глубину горла. Там, вдалеке, люди рвут людей, ближе и ещё дальше люди сами себя рвут, и тот, кто не чешет кожу, кто не снимает с себя лохмотьями и жи́вьями лицо, начинает это в любом из случаев, когда достаточно кроваво расчешет себе самую душу. И у Бримо всё внутри чешется, зудит, но хуже прочего — как сильно ноет, изнутри хлюпает позвоночник, как вытягиваются нервы и как прессуется сама в себя кость. Разгибается — больно! И хохотом изнутри — вместо крика, смеяться чтобы не плакать и взгогачивать, чтобы не завопить. Больно, больно! Больно девушке, становящейся старше, больно девочке, пролившей менархе, больно танцовщицам, прижимающим колено к груди и маковь — к стене холодной. Больно костям, становящимся сильнее, больно мышцам, рвущимся на волокна как мякоть и лук. Ушам больно — возопила, возопила ворона, больно стало от вороньего крика! Бримо вздрогнула и упала, как кролик. Подстрелили — не в лопатку, а прямо в живот. Туда, где уже слишком твёрдо, туда, где нечто, что Даан не стал и смотреть Там, где Бримо дёрнулась всем телом, как рыба, всем больным, тяжёлым, закашливавшимся телом. Локти оцарапало. Пыль прилипла. Больно. Бретельки же… для красоты. Пузырь желчи лопнул во рту. Невыносимо противно. Жар окатил всё тело и остановился в щеках. В ушах загудело. Молочные бельма мёртвых смотрели в ответ, пригвоздив к месту и запрещая подниматься. Стеклянные глаза смотрели на разбухшую плоть и болезнь чуяла хвори. Черви. Много червей. Там точно много червей. Бримо отползла назад. Дальше от фонаря, ближе к мощатой дороге. Ноги не слушались, вытянутые, длинные, острые… Родные туфли. Мэри Джейн. Цветом — как пряники. Всё ещё здесь. Рот скривился от тошноты, а в животе сквозь судорогу свернулся невидимый, но нащупанный шар, слишком сильно похожий на маленькое ядришко. Или огромный шарнир. Платье насквозь пропиталось солью и потом, особенно со спины. Такие длинные… Вздёрнутое лицо казалось подлостью, и Бримо отвернулась, чтобы вскочить на ноги, но тотчас почти упала обратно. Почти. Наткнулась на ящик, и прикусила губу, чтоб не взвыть. Туфли жали. Платье стягивало грудь, а запястья ныли, требуя ланцета. От боли и движений внутри — задыхалось. Шарнир двигался, как мириада слепленных друг в друга червей, черви ползали под зелёно-лиловой плотью, черви ели фиолетовые круги и рождали тёмно-красное, поглощали синее и рассасывали белое, черви сплетались и двигались, черви танцевали, куда бесстыднее и смелее, чем это делала Бримо. Шум в голове, казавшийся раньше лишь шорохом туманной улицы, стих, но кровь прилила в виски с давлением, сравнимым лишь с тем, как слоноподобный ужас стягивает в три пальца лицо. Бримо задёргалась, — куда честнее, чем прежний пляс, — и рванула ремешки с мясом, с воплем отшвырнув от себя туфли. Ворона каркает, на звук — как смеётся. Туфли сладкие, сахарные, пряничные — бурые, любимые туфли, с украсом столь нежным, будто помадкой, с цветами столь мягкими, будто точно спекли. Ноги длинные, не тонкие, но длинные, с налитыми мышцами, с кровью, может даже где-то и с молоком. Высоко поднимаются, гнутся в разные стороны — но нужно? Но стоит? Могу? Ноги длинные, но бесполезные — перескакивая через перегороды, балансируя на кончиках пальцев, всё это не то. Залезая по деревьям Винушки, обнимая столбы фонарей и свои собственные никчёмные руки, прижимая колени к груди, спотыкалась, как есть спотыкалась, пытаясь выдать хоть одно па. Наблюдая — проникаешься чувством, повторяя — мешают ногти, трещит фантомная и липкая червивая скорлупа. Бельма смотрят. Пот стекает по виску и сквозь позвоночник, или это позвонки вытекают сквозь поры кожи, сквозь вихри маленьких, закрученных волосков, как шпицрутенов следы от Природы? Хочется согнуться пополам. Тревожно тошнит! Вдалеке сквозь туман гогочет ржавая, неподвижная лошадь. Скрипит пирс. Далеко. Далеко! Черви жрут землю, кашляют в плоть, черви близко. Черви в груди. Рука тянется — не к сердцу, а к лёгким. Болят. Так же ли болели лёгкие отца, исходящегося кашель-кровью на простыни? Тошнило ли его так сильно от овсяных масс, стекающих по горлу долго и тепло, как тошнит его дочь от слюны в кашле, от давления в горле, от новых спазмов в желудке? Тошнило ли его так сильно перед смертью, тошнило ли его так сильно перед тем, как он перестал дышать Хотелось зажать себе нос, пустить в глаза пальцы, а в камень — корни. Слишком грузно. Нелегко. Тяжёлое, мясистое тело! Ноги двигались непристойно. Лёгкие па — тяжёлые опущения, ловкий подъём — потеря равновесий. Брусчатка холодная, впивается в кожу ног через чулки, пальцы съёживаются, как стыдливые перья мимозы, под пальцами копошатся черви, падающие с измождённых лиц, городских и новых, бременских и богемских, под грудью чешется что-то, чего там быть никогда не должно было. Под грудью чешется жизнь, а под лицом чешется стыд, и этот стыд сил нет как приходится вычесать. Стыд из лица, непригодного для неудавшейся танцовщицы, позор из щёк, слишком не-впалых для изящного личика, слёзы из глаз, слишком узких для искушающих взглядов, дрянь из горла, в котором бьются и хлюпкают комки. Ноги длинные и должны быть наказаны, кожа слезает, как влезает мороженое в рожок, мышцы ноют, меньше чем должны были и больше, чем стоит, и нет, и нет во всём этом смысла — как театра вокруг нет, и люди смотрят, и страшно, что смотрят, и тем страшнее, что хотелось бы быть увиденной, но никогда, никогда не смотреть! Пальцы чешут слёзы, в слезах тонут ногти и черви, а ворона продолжает смеяться, а ворон клюёт Бремен в печень и никак не может остановиться хохотать.