Болезнь под названием «Мы»

Закат медленно растворялся в сумерках, унося последние отсветы с лица бога света. Воздух в лесу стал густым и тихим. Слышался только бархатный шелест листьев, далёкий, многослойный вой волков с холмов, да редкие, уже сонные переклички птиц в ветвях. Всё вокруг замирало, готовясь к ночи. Аполлон лежал на траве, уже остывшей от приближающейся прохлады. Его тело было тяжелым и безвольным, как будто из него не просто вытекли слёзы, а вытек сам свет. Гордая ярость, яркая печаль — всё это осталось позади в долгом дне. Теперь его наполняла лишь пустая, беззвучная темнота, которую лишь изредка нарушала чуть заметная дрожь в плечах — последние отголоски пережитого. Артемида сидела над ним, неподвижная и тихая, словно одно из деревьев этого леса. Она боялась сделать лишний вздох, чтобы не спугнуть это редкое состояние брата, когда он был по-настоящему беззащитен и всецело принадлежал только ей. Лишь её руки были живыми. Пальцы, привычные к тетиве и копью, сейчас двигались с непривычной, почти церемонной нежностью. Они медленно, нить за нитью, разбирали золотые пряди его волос, расправляя их, снова собирая в локоны. Прикосновения её были размеренными и ласковыми. Не просто утешающими — а закрепляющими его здесь, на её коленях. Это была та же безошибочная точность, с которой она выпускала стрелу, только теперь её целью было удержать, а не поразить. — Ты не заслуживаешь таких мук, — её голос звучал ровно и тихо. — Мойры слишком жестоки к тебе, брат. Аполлон ничего не ответил, лишь глубже вжался в её колени, как дитя, ищущее защиты. Он вслушивался в её слова, как в мантру, принимая их за чистую правду. Она была его якорем — единственной, кто оставался неизменным в мире, где всё остальное предавало, умирало, обращалось в прах или в благоуханный цветок. «А ведь он и не подозревает, — пронеслось у неё в голове, и внутри что-то сладко и холодно сжалось. — Не подозревает, кто нашептал Борею о той игре на цветочном поле. Сам виноват, Гиацинт. Зачем было влюблять в себя моего брата?» Сначала она лишь наблюдала. Сначала это казалось несерьёзной прихотью, мимолётной улыбкой солнца. Но день за днём Аполлон уходил в ту долину, где смеялся этот смертный мальчишка. Его песни, его свет — всё было теперь только для него. Феб забывал об охоте, о состязаниях, о долгих беседах с сестрой под луной. Он горел для другого, и этот огонь был таким ярким, таким чужим. Артемида молчала, сжимая лук в руках так, что пальцы белели. Каждый их беззаботный смех, доносившийся с поляны, отзывался в ней ледяной, ясной ненавистью. Она видела, как её брат становится тенью самого себя — восторженным, безрассудным, забывшим обо всём на свете. И она едва сдерживала себя, чтобы не выпустить серебряную стрелу прямо в смеющееся сердце Гиацинта прямо с того холма. Потом она поняла — или, скорее, решила. Её брат заигрался. Увлёкся этой игрой в любовь с мальчишкой слишком глубоко. Пора было заканчивать. Пора возвращать своё. Она помнила тот момент с ледяной чёткостью. Узнав об их планах на новую игру с диском, она уже точно знала, что делать. Нашла Северный ветер, томящийся в одиночестве среди скал. Не приказала — нет, лишь с притворной горечью в голосе указала ему на поляну, где двое смеялись, готовясь метнуть диск. «Смотри, — звучал в её тихом, сочувственном голосе невысказанный укор, — как они счастливы. Разве это несправедливо? Этот смертный выбрал не тебя. Иди… присоединись к их игре.» Она лишь подала мысль, тихо и аккуратно. А уж Борей, снедаемый ревностью, довершил остальное своей яростью. «Или вот Кипарис… Как трогательно он просил меня, богиню охоты, послать ему достойную добычу. И как точно я его направляла. Одно неловкое движение, отчаянный крик, копьё, летящее в любимого оленя… И ещё одно сердце, разбитое так, что лишь вечнозелёное дерево могло остановить боль. Ха. Подумать только — единственный, кто сам добровольно напрашивался на такую участь.» Её пальцы, всё ещё нежно перебирая его волосы, наткнулись на что-то инородное — засохший, почти невесомый лавровый лепесток, затерявшийся в золотых прядях. Она аккуратно извлекла его и замерла, держа хрупкую память между указательным и большим пальцами. «А, погодите-ка, нет. Он не единственный, кто возжелал стать деревом. Была ведь и Дафна. Та самая нимфа, что бежала от тебя так стремительно, словно спасалась от лесного пожара. И чем закончила? Лавром. Вечным, молчаливым, священным. Как мудро. Она поняла то, что другим понять не дано: быть любимой тобой — значит быть поглощённой. Лучше уж стать символом, чем трофеем. И ты, брат, с тех пор носишь её листья в своей диадеме — ближе всего к челу, но уже навсегда недосягаемую. Разве это не самое изящное решение?» Она смотрела, как последний луч солнца скользнул по его щеке, высветив след давно высохшей слезы. Чувство глубокого, беззвучного удовлетворения разливалось по её жилам — медленно и неотвратимо, как прилив. Каждая его утрата, каждая рана, каждый лепесток, унесённый ветром, ложились в основание стены, которую она с такой тщательностью возводила вокруг него. Прочной, непроницаемой и вечной. Никто не был его достоин. Никто — ни смертный, ни бессмертный — не мог дать ему столько понимания, столько истинной, не знающей сомнений любви. Только она. Всегда она. Аполлон протяжно вздохнул, и в его вздохе не осталось ничего, кроме полного, безропотного смирения. — Ты права, сестра. Только ты… всегда права. Богиня не ответила. Слова были бы излишни. Она лишь наклонилась, и в почтительном, невесомом жесте, позволила губам коснуться его макушки. «Правильно, брат. Я всегда права. Всегда была, всегда есть и всегда буду. И я буду рядом. Я буду рядом, пока не погаснут последние звёзды. И никто, слышишь, никто не займёт моё место.»