Эхо твоего дыхания

Прошлое- больная штука. Вроде никогда больше, но с тобой остается навсегда…

***

— Феликс! — Хёнджин с сияющей улыбкой ввалился на кухню. — Феликс! Ты где, солнечный ангел? — Я здесь! — Ликс поспешно спрыгнул со второго этажа. — Я просто книги расставлял. А ты, что меня звал? — Будешь клубнику? — Да, но ты же знаешь, что у меня аллергия… — Да, я знаю, — Хёнджин расстроенно опустил глаза на по-летнему сладко пахнущий пакет. — Но если хотя бы чуть-чуть? — Ну, чуть-чуть можно, — Ликс обратно вернул свою солнечную улыбку. — Давай мой, а я пока найду плед для сочной травы. — В смысле? — Хёнджин повернулся обратно. — Для какой травы? — О господи, всё тебе объяснять надо! Сейчас лето, и я не собираюсь есть такую «запрещённую» клубнику дома. — Ааа, — Хёнджин пропел милым голосом. — Значит, солнечный человечек решил сидеть под солнечными лучами? — Джинни, ну хватит, — по-детски, но дружелюбно протянул Феликс. *** Солнечные лучи нагревали землю так же, как и сердца людей. Ветерок гулял по сочно-зелёной траве и иногда запрыгивал на кончики волос снующих прохожих. День становился всё длиннее, ночи всё короче, а жара все роднее. Летний запах — разве не клубника? Ах да, именно так. И именно так и пахло на ярко-красном «ковре-самобранки», где сидели двое подростков, и ярко улыбаясь, нагревали свои тела и сердца всё ярче. — Кайф, — Феликс растянулся на сочной траве, которую чуть прикрывала скатерть. Хёнджин устроился рядом. — Слушай, а что если… — Умереть летом? — Феликс поднял глаза. — Ты скоро накаркаешь, и так реально случится. А я вообще-то еще жить хочу. — Не случится, — отмахнулся Хёнджин. — И даже если? Всё равно от нас будет пахнуть летом, любовью и ромашками, и тем более так мы всегда будем вместе. — О, это точно! Подростки лежали под ярко-жаркой звездой космоса и просто нагревались, пачкая об изумрудную траву молодые спины. Клубника медленно, но красиво добиралась до желудка, создавая приятное послевкусие летнего настроения. Сердца искрились и пылали, и красно-бордовый цвет органа ещё никогда не видел острорежущих предметов. Но почему всё кончается так рано? И всё так глупо? *** — Ликс, — Хёнджин протянул со второго этажа. — Ликс, поднимись, плиз. — Ну чего тебе? — Уставшее солнце вспорхнуло по лестнице. — Ну, поднимись. — Что случилось? — Феликс ужасно усталыми ногами начал с трудом подниматься по деревянной лестнице.  — Что случилось? — Что случилось, что случилось… Просто я сейчас домой, хочешь со мной? — Хёнджин подумал и решил объяснить. — Просто отец загоняет, не разрешает у тебя остаться, а ты один дома, я и подумал, что тебе страшно будет… — Чего страшно-то? — Феликс заискрился. — Чо, страшно-то? Я че, малолетка, что ли? — Ликс, ты чего? — А ничего! — Феликс сел на кровать.  — Просто ты всегда ставишь меня как маленького. — В смысле? — В карамысле! Хёнджин, ты реально уже захлёбываешься в заботе! — Что? — Хёнджин прошептал с дребезжащим и полностью не понимающим ситуацию голосом. — Можешь объяснить? — Что объяснять? Что объяснять? Ты постоянно всё и везде решаешь за меня, будто я какой-то маленький! Солнечный подросток уже не просто дымился, будто на солнце полилось немного воды, подросток уже горел. Слёзы не лились, но слова, острые и ядовитые, выпрыгивали из Феликса и, отскакивая от стен, запрыгивали в Хвана. Сидя на полу и впитывая слова, Хёнджин не знал, что делать: «Подходить к Феликсу и успокаивать или уйти?», «Да и вообще, почему он так себя ведёт?», «Что я сделал не так?». — Ты просто ребёнок, нуждающийся в любви, а я идеальный для этого вариант, — Феликс бездушно смотрел на забившегося в угол Хёнджина. А сердце Хвана будто стеклом порезали. Первый раз в жизни. По телу пошла кровь, а в голове: «Откуда он знает?». От обиды за все слова и какой-то непонятный, будто засыпанный тяжёлыми камнями полудрем, Хёнджин вскочил, напялил худи на ходу, молча спустился с лестницы, надел свои зелёные кроссы с секонд-хенда и закрыл за собой дверь. — Хёнджин, стой! — Феликс будто очнулся. — Хёнджин… Ой! — Внизу он услышал звук закрывающейся двери. Тело упало на пол. Слёзы полились ручьями. Маленькие ручонки цепко ухватились и тянули со всей силы длинные, крашенные в блонд волосы. «Что я натворил?» *** «Что я сделал?» — Хенджин бежал домой по темной и дождливой улице. «Хоть бы сейчас просто взяли и увезли меня какие-то бандиты». Вдруг, остановившись возле парадного входа в дом, Хенджин, полностью мокрый от дождя, взглянул на старую железную дверь и повернул обратно. Обратно — это куда? А Хенджин бежал куда глаза глядят. Просто туда, где у него есть все шансы потеряться и умереть. Просто умереть, чтобы уже ничего не чувствовать. Совсем ничего… После долгого бега Хенджин остановился в каком-то дворе старой усадьбы. Оглядевшись вокруг, он понял, что все еще знает это место. Опустившись на колени и закрыв лицо грязными от краски руками, по щеке скатилась соленая и та самая первая, самая больная слеза. «Как раньше не будет…» — Аааа! — заорал Хван. Он орал, будто его убивают, грабят и все самое ужасное. Но нет — просто душа разрывалась пополам. Упав белой толстовкой на грязную землю, он полностью растворился, как кусочек сахара под дождем. «Как раньше не бу… Ааа!» Хван постепенно останавливал мысли, хоть это было и невозможно. Полностью промокший до нитки, он лежал как кукла, в которую поиграли, а потом, как надоела, выкинули в лужу и забыли. «Откуда он знает о недостатке любви? Откуда он знает о том, что у меня нет семьи?» — кружилось и стучало по голове юноши. «Откуда?» «Откуда он знает, что я детдомовский? Откуда?» Хенджина разрывало. Но тяжелые капли, что беспощадно били по телу подростка, перекрывая душевную боль, оставляли только физическую. А физическую терпеть намного проще. «Ну и пошло оно все…» *** — Ты где шлялся? — раздался грубый голос мужчины. — Почему не пришел ночевать? — Ой, Хенушка, почему ты весь мокрый и грязный? Тебя в грязи обваляли? — Маленькая и ухоженная женщина подошла к мокрому и полностью бездушному подростку. — Что случилось? — Все нормально, мам, — Хенджин, взяв маму за плечи и аккуратно отодвинул. — Я сейчас в душ схожу и вернусь. *** — Феля, — престарелый голос зашел в светлую и пахнущую дождем комнату. — Феля, доброе утро. — Чо ба? — Взъерошенная голова показалась из-под одеяла. — Что произошло? — Почему у тебя такие синяки? Ты что, не спал? Опять в стрелялки свои играл? — Нет, — отрезал Феликс. Знала бы бабушка, что тут ночью происходило. Что от биения головой об стенку до намерения вытащить лезвие с бритвы и все по кругу было совсем не до стрелялок. — Ба, ты иди вниз, я сейчас выйду. — Хорошо, мой Фелюшка, — бабушка, закрыв за собой дверь, к счастью, не услышала, как уже потухшее солнце бьет себя руками и внутренне грызет: «Нафиг я все это сделал? От одной маленькой усталости все повернулось именно так…» *** Солнце уже не такое яркое, трава не такая сочная, а лето не такое бесконечное. Но август продолжается, а это значит, что все люди радуются по-прежнему. И все, все, все, гуляя, смеясь и любя, совершенно не знают, что где-то в двух домах, в темных и наполненных слезами, переживаниями и тоской комнатах сидят два по-прежнему любящих подростка и, задаваясь вопросом «зачем?», потихоньку внутренне растворяются и умирают. Вспоминая запахи друг друга, запахи скошенной травы и дешевой газировки, глаза наполняются прозрачными и полностью пустыми слезами. Лето снаружи-то продолжается, но продолжается ли оно внутри? Нет. Внутри несчастных подростков время остановилось и не хочет идти. И, наполняя тела все тяжелее и холоднее свинцом, мысли все равно не останавливаются. То время, когда они были вместе, пролетело и ушло, будто песок сквозь пальцы. А сейчас, застыв в одной паре, не дает дышать, биться сердцу и просто жить. Не дает жить… — Че это такое? — Хенджин нащупал под кроватью какую-то книжку. Достав пыльную и тяжелую в твердой обложке тетрадку, тот развернул ее и, увидев первую и пустую страницу, взял ручку и нацарапал: «12 августа 2012 г.»