Игра в солдатики

                                                                  Что чувствует ворон У того, кто сидит в эльфийской тюрьме, не так уж много развлечений. После того, как вы несколько тысяч раз подбросили найденную в кармане монетку, пересчитали все камушки на каменистом полу и перебрали все возможные места, где можно спрятать рунный камень, который на счастье дала вам мать перед тем, как вы отправились в свой глупый, безрассудный поход с братом, дядей и десятком других гномов, остаётся только одно, чем можно себя занять. И да, это именно то, о чём вы подумали. Кили лежит на спине в своей камере, сжимая в кулаке кончик своего члена, таращится на изогнутый каменный потолок эльфийской темницы и представляет, что падает с огромной вращающейся земли прямо навстречу звёздам. Сегодня, впервые в жизни влюбившись, он чувствует себя так, как будто кто-то снял с него пелену, позволяющую ему видеть препятствия и стены, оставляя только глубокое, проницательное понимание природы вещей, которое некоторые из старших гномов называют «тёмным зрением». Конечно, старейшины обычно используют этот термин, когда чувствуют приближение землетрясения или за несколько месяцев до того, как муж и жена начнут швыряться друг в друга боевыми топорами, но теперь Кили понимает, что всё это просто мелкие фокусы по сравнению с тем потрясающим осознанием, которое может дать только любовь. У его любви оказалось эльфийское имя. Тауриэль, с её лукавой улыбкой, непривычно заострёнными ушами и странной линией скул, которые Фили называет «мужеподобными» (Дурин знает, Кили заставит его заплатить за эти слова, дай только выбраться из этой камеры на свободу) раздвинула все завесы, скрывающие мир от его глаз, и теперь Кили знает, что чувствует ворон, который парит над землёй, видит всё, что на ней есть живого, и понимает, как это всё между собой связано. Но яростная пульсация в члене возвращает его на землю, напоминает о том, кто он такой. Гном, привязанный к земле, приземлённый настолько, насколько это вообще возможно. Он никогда даже не думал, что сможет найти красоту в изящных, утончённых эльфийских чертах, и по правде говоря, не нашёл — в Тауриэль его привлекает не то, чем она похожа на других эльфов, а то, чем она от них отличается. Несмотря на всю свою утончённость, эльфы всегда напоминали Кили хрупкие чайные чашки: красивые, но совершенно бесполезные для мужчины. Но Тауриэль… Тауриэль совсем другая. В ней есть какая-то грубоватость; странно жёсткие черты лица, чувственные губы — всё это мешает ему видеть её холодной и сияющей, как далёкие звёзды. Она не может скрыть в себе это животное начало, вот в чём всё дело — её плоть взывает к нему, и он так хочет обнажить её и ласкать, пока она не раскраснеется под его руками. По мере того, как его собственная ладонь ускоряется, его возбуждение достигает предела, становится похожим на волшебную огненную нить, которая тянется вверх из глубин, соединяет его с небом, где, без сомнения, обитает Тауриэль посреди этих изогнутых, сводчатых деревьев вместе со своим неземным народом. Кили спрашивает себя, может ли она чувствовать тот же самый золотистый огонь, смогут ли его руки притянуть её вниз так же, как она увлекает его вверх, сможет ли он заставить её испытать притяжение ядра, которое вечно влечёт всех гномов к огромному, расплавленному сердцу земли. Кили уверен, что смог бы, если бы она была здесь, в этой камере, вместе с ним — он бы начал с того, что откинул эту рыжую завесу волос, нашёл на её шее чувствительное местечко и принялся бы ласкать, запустив пятерню ей под юбку и усадив к себе на колени — но нет, Тауриэль наверняка не захочет, чтобы с ней обращались, как с обычной девочкой из таверны. По его небогатому опыту, женщины-воительницы всегда сами берут то, что хотят, и он на мгновение представляет, как она закидывает ногу ему на бедро, отбрасывает в сторону свои длинные зелёные юбки и опускается на него, как поскрипывает тёплая, мягкая кожа её лифа, пока она объезжает его. Но нет, это тоже неправильно — представлять, как он быстро, тайком имеет её в углу. Если бы ему посчастливилось оказаться с ней на постели, он бы не стал торопиться, он целовал бы её, пока по её коже не начнут бегать мурашки, а соски, заласканные его дыханием, языком и зубами, не станут твёрдыми, торчащими бугорками, не остановится, пока она не начнёт издавать болезненно-сладкие стоны, не окажется на грани безумия. А потом… потом. Кили хмурится, пытаясь представить, что Тауриэль может сделать с мужчиной, который заставит её ждать, будет дразнить пальцами её скользкое лоно, но не станет проникать внутрь, просто продолжит прижиматься своим крепким естеством, а потом отодвинется, чтобы опять её подразнить. Скорее всего, дело закончится кровопролитием. Уголки его губ приподнимаются в лёгкой улыбке. — Может, мне вернуться попозже? Слова Бильбо рассыпаются сухой пылью, но Кили подскакивает так, будто в него ударила молния, торопливо прячется и приводит себя в порядок, а когда они убегают, шутки буквально сыплются градом. И, конечно, в подвале каждый из отряда считает своим долгом пошутить о том, как Кили сможет втиснуться в бочку со своим стояком, поэтому когда он получает в бедро стрелу орка, это приносит чуть ли не облегчение. ***** Кили искренне надеется, что больше никогда её не увидит. Она просто станет одной из тех девушек, которые остаются где-то там, на войне, унесённые волнами истории. Кажется, что у каждого солдата есть такая: девушка, которую достают из воспоминаний так же часто, как святыню из тайника, настолько окутанная светом памяти, что черты её лица стираются, становятся размытыми. От этой мысли становится тошно, поэтому Кили очень старается по возможности не думать об этом; Тауриэль заслуживает большего уважения, чем просто превратиться в святую. Лучше пусть он забудет её совсем, чем позволит Тауриэль — грубой, дикой, живой Тауриэль — стать фальшивым, сказочным персонажем из скучных солдатских баек старого гнома. «Девушка, которая спасла меня, сынок»: сага о самолюбовании или " а что, если бы…» — бесконечная гармония в трёх частях. Кили не хочет иметь с этим ничего общего, спасибо большое. Он живёт своей жизнью, которая, судя по тому, что происходит с его ногой, в любом случае будет недолгой. А потом Тауриэль появляется снова, и разве Кили виноват, что она буквально излучает белый, исцеляющий свет? Конечно же, нет. Глядя на неё через густую пелену лихорадки, он слушает её песнопения, чувствует ритмичные прикосновения её рук и не знает, он действительно возбуждён или ему только так кажется; не может понять, на самом деле она раздета или он просто бредит. В конце концов он решает: плевать. И ему всё равно, что это лишает его чувства ореола возвышенности. Он любит её, и всё тут. — Я собираюсь на тебе жениться, — объявляет он ей, как только перестаёт видеть предметы в пятикратном количестве и в глазах начинает просто троиться. Все три Тауриэли замирают, они вопросительно смотрят на него и улыбаются, держа в руках ступку и пестик. — И как ты собираешься этого добиться? — спрашивают эльфийки в великолепной гармонии из трех голосов, — Ты ведь даже ещё не спросил, что я об этом думаю. — О, это скоро случится! — уверяет он, — Как только вы трое снова соединитесь в одну. А потом он опять грохается навзничь, словно ныряет в сон вниз головой — будто бы укутывается в лисий мех, мягкий и рыжий, как волосы Тауриэль. Когда Кили просыпается, её уже нет. Только надоедливая кучка гномов да несколько людских детей, которые пялятся на него так, как будто никогда в жизни не встречали никого, кроме представителей своей расы. Кили ещё никогда не видел лучшего аргумента в пользу дружбы народов и смешения рас. Как можно больше разнообразия, пока они ещё молоды и способны учиться — вот в чём секрет. Он свешивает ногу с края стола, прыгает на пол и…ооооо, вот оно: жгучая боль накрывает его моментально, как он и ожидал, и внезапно Тауриэль оказывается рядом. Она врывается в двери и вихрем несётся через всю комнату, чтобы поскорее его поддержать. — Твоя нога! Ты снова откроешь рану! О чём ты думал? — Я думал, что уже давненько не тошнился от боли, — говорит он, а потом и в самом деле начинает блевать, но умудряется виртуозно увернуться от её юбки и вылить всё своё содержимое на собаку, которая смотрит на него снизу вверх, пыхтя и радостно виляя хвостом. — Не благодари, — говорит он псу, отдышавшись. — Ты далеко не такой очаровательный, как тебе кажется, — строго произносит Тауриэль прежде, чем повернуться к одному из детей, — Принеси влажную тряпку, чтобы это убрать. — По-моему, собака и сама чудесно справляется. Айяйяй! — Тауриэль совсем не ласково укладывает его обратно на стол и всё время бранит при этом. — Раз уж ты, кажется, не понимаешь, что с тобой приключилось, позволь мне рассказать, что у тебя в ноге. Твои вены сейчас как мокрая бумага, и если ты снова вскроешь одну из них, то вся твоя кровь выльется на этот чистый, красивый стол. А когда тебя похоронят, я не пролью ни единой слезинки, потому что буду слишком зла на тебя, ты, проклятый уп… — Знаю, за то, что посмел умереть и не позаботился о твоих женских потребностях, — говорит он, — Это справедливо. Я бы тоже никогда себя не простил. Тауриэль смотрит на него молча, она так сильно сжимает губы, что становится ясно: за этим напряжённым лицом может скрываться только улыбка. И тогда Кили всё понимает. У него получилось. Он протягивает руку, гладит её по лицу, и от этих грубых прикосновений её губы начинают дрожать, а на глазах появляются слёзы. Он сразу же начинает жалеть, что разрушил её эльфийскую выдержку. — Ну что ты, красавица, — говорит он ей, — Не плачь. Прошу, не надо. Конечно, от этого она начинает плакать ещё сильнее, и когда Кили пытается сесть прямо, чтобы её обнять, он испытывает совершенно новое, невероятное, болезненно-приятное чувство, словно бы его сердце покинуло своё собственное тело и нашло пристанище в ком-то другом. ***** После этого всё остальное становится только вопросом времени. Как выясняется, любить — это совсем не то же самое, что затащить служанку в таверне в кладовку для сидра или быстро перепихнуться с напарницей по стрельбе у стены в оружейной. Напротив, это процесс, ужасающе похожий на роды, неумолимый природный маятник — это просто случится, готов ты к этому или нет. Кили снова и снова вспоминает мучительные попытки родителей завести с ними разговор «о любви». Когда двое любят друг друга, они много смотрят друг на друга, краснеют и молчат, они часто ощущают тепло и… На этот моменте Кили обычно переставал слушать, чтобы защититься от того, что он предпочёл бы не знать. Но родители оказывались хитрее, они свято верили в силу повторений, поэтому кое-что из этих бесед всё-таки откладывалось в сознании юных Фили и Кили, несмотря на все их попытки оставаться в неведении. Теперь, запертый на крошечной кухне в компании ещё троих гномов и четверых людей — а это ровно на четыре больше, чем он хотел бы видеть в этой комнате, — Кили понимает, насколько правы оказались его родители. Они с Тауриэль в самом деле не могут перестать таращиться друг на друга: звучит романтично, но на деле это больше похоже на то, как если бы тебя привязали к разозлённому варгу — ты несёшься туда, куда тащит тебя эта зверюга, которой плевать на твоё достоинство. Раздосадованные гномы постоянно отвешивают ему оплеухи и дёргают за уши, пытаясь вернуть к текущему разговору; он не может винить в этом лекарства, потому что, во-первых, у людей нет ничего стоящего, а во-вторых, постоянно горящие от стыда щёки выдают его с головой. Он видит Тауриэль, и его тело сразу же начинает безжалостно отказываться от всего, что кажется несущественным, подготавливая себя к событию, которое неизбежно должно случится — во всяком случае, так думает его член. Эльфийка сбивается с мысли и начинает запинаться; что до Кили, то он просто проглатывает язык, а потом вся его физиономия начинает гореть: он краснеет до самых корней волос, становится пунцовым, как пьяная тётка на святки. Это было бы ужасно неловко, если бы с Тауриэль не творилось то же самое. ***** — А что до Тауриэль… ну, Тауриэль просто конфетка, — доверительно сообщает Кили своему брату. Фили уже отчаялся прервать болтовню братца и теперь тихонько бьётся головой об стол в напрасных попытках отключиться. Кили мог бы замолчать, правда мог бы, но это так забавно — наблюдать, как корчится его старший брат. И кроме того, о чём еще им говорить? В доме Барда уже поздний вечер. Бофур и Оин давным-давно храпят под столом. Бард уложил детей спать и отправился торговать с другими контрабандистами или подстрекать жителей к бунту, а может, просто напивается в каком-нибудь коридоре, а Тауриэль сидит на крыше, чтобы высматривать орков, точит свои бесконечные клинки или занимается еще Дурин знает чем. Кили втайне надеется, что она лежит, прижавшись ухом к черепице, и слушает каждое слово, которое он говорит о ней. А говорит он последние два часа. — Смерть, — стонет Фили, — Пожалуйста, я хочу умереть. — Тебе следовало подумать об этом раньше, перед тем, как поить меня чаем, — говорит ему Кили, — Ты же знаешь, что от чая у меня развязывается язык. — Предполагалось, что он тебя успокоит, — бормочет Фили, уткнувшись в стол. — Что ж, ты получил урок, — замечает Кили, — Да брось, ты рад, что я не умер. В ответ Фили показывает большой и указательный пальцы, расставленные на расстояние в несколько миллиметров. — Да ладно, конечно, больше. Расстояние между пальцами чуть-чуть увеличивается. — Вот так-то лучше, — удовлетворённо заявляет Кили. После недолгого молчания он решает наплевать на всё и громко кричит в потолок, — Тауриэль! Фили отрывает голову от стола. — Ради всего святого, заткнись!!! — шипит он, — Ты что, хочешь перебудить всю округу? — Нет, только Тауриэль. Ну давай, я знаю, что ты слушаешь меня там, наверху, — напевает Кили, задрав голову к потолку, — Спускайся сюда и составь нам компанию. По крыше растекается зловещая тишина. — Я тебя ненавижу, — Фили встаёт из-за стола и подходит к окошку, которое ведёт вверх, на крышу, — И если ты разбудишь младшую дочь Барда, после того, как я спел ей три колыбельные, чтобы она заснула, я насажу твою смазливую, безбородую мордашку на пику. — Ладно, понял, — Кили небрежно салютует брату рукой. Фили поднимает глаза к окошку света, что-то бормоча о терпении, а потом поднимается вверх и выходит в звёздную ночь. ***** После торжественной паузы раздается лёгкий шорох черепицы на крыше, и в комнату в вихре зелёных юбок врывается Тауриэль. — Прекрасная защитница, — Кили протягивает к ней руки, — Иди согрейся от моих губ. Эльфийка смотрит на него, и по её взгляду понятно, что она не оценила его остроумие. Он радостно ухмыляется ей в ответ. Она вздыхает, опускает на пол лук и колчан и подходит к столу, чтобы, подобрав юбки, сесть на место, которое только что освободил Фили — подальше от поцелуев, но недостаточно далеко, чтобы дотянуться рукой. Но поскольку Тауриэль зла только наполовину, а на другую половину — по меньшей мере — хочет над ним пошутить, она приподнимает повязку у него на ноге, чтобы оглядеть рану. Кили показушно морщится, громко втягивает воздух, закусив нижнюю губу. — Не ной. Это неприлично. — Но мне же больно, — шепчет Кили, но по улыбке видно, что он притворяется. — Если бы стрела попала в кость, было бы не так больно. Радуйся, что этого не случилось. Моргульский яд быстрее действует через костный мозг. — Я рад, что не умер, по нескольким причинам, — говорит он, и хотя Тауриэль старательно не подаёт виду, по тому, как она краснеет, становится понятно, что его комплимент попал в цель. Он замечает, что у неё есть веснушки — россыпь крошечных пятнышек на ключицах, которые ему так хочется укусить. И пока он смотрит, пятнышки так мило темнеют прямо у него на глазах, румянец расходится по её шее, затекает под платье. Кили вдруг ощущает мучительное возбуждение, от которого кружится голова, от твёрдости в штанах начинает стучать в висках. Он берёт её за руку, и она придвигается к нему по скамье, оказываясь буквально на волосок от поцелуя. На волосок от того, чтобы поделиться секретом. — Вот и ты, — шепчет он ей. — Вот и я. — Я уже начал думать, что ты никогда не спустишься с этой крыши. Тауриэль улыбается. — Я чувствую… — начинает она и вдруг корчится, заливаясь заразительным смехом. — Что? Он чувствует себя испуганным, пристыжённым и уже готов извиняться, когда она, всё ещё хохоча, продолжает: — Я чувствую, как Оин сопит мне в лодыжку! Кили ничего не может с собой поделать. Он окончательно сдаётся, и они оба просто покатываются со смеху, пока не начинают рыдать. — Этот дом, — он со стоном запрокидывает голову и стукается затылком об стену, — Этот дом! — Я знаю, — Тауриэль покачивается от смеха, вытирая слёзы. — Каждый раз, когда я думаю, что мы наконец-то остались одни, появляется какой-нибудь проклятый ребёнок! — Дети ещё ничего, а вот ваша компания! Никогда в жизни не встречала таких зануд! — Валар, это точно! Я хочу хорошенько огреть Бофура, как кота! — Да! Его можно было бы отдавать в семьи, где слишком много детей, чтобы они не заводили ещё! Кили становится притворно-серьёзным. — Знаешь, я никогда раньше не думал о том, чтобы его отдать. Как думаешь, кто-нибудь согласится его забрать? — Валар, нет, — Тауриэль до сих пор вытирает глаза рукавом, — Нам придётся продолжать мучиться. Кили задумчиво смотрит на неё. — Начнём прямо сейчас? — тихо спрашивает он, а потом протягивает руку и проводит пальцами по её косичке, не отрывая глаз от своей руки, которая осторожно высвобождает из-под заколки несколько мягких прядей. Он медленно опускает руку, вызывающе касается её уха загрубевшими подушечками пальцев и смотрит, как закрываются её глаза, а по телу от этих прикосновений пробегает дрожь удовольствия. Он мог бы доставить этой женщине удовольствие, он это знает. Знает так же верно и глубоко, как тогда, когда выбирает цель для стрельбы и в этот самый момент абсолютной ясности весь мир, затаив дыхание, замирает. — Кстати, теперь ты осталась одна, — говорит он. Тауриэль выглядит озадаченной. — Что? — Я сказал, что женюсь на тебе, как только вы трое соединитесь в одну. Пойми меня правильно, три тебя — это тоже восхитительно, ну, пока это было. Кстати говоря, это был сильный аргумент в пользу многожёнства. Но теперь тройное зрение в прошлом, — в этот момент он стучит костяшками пальцев по своей голове, не обращая внимания на то, что она пытается возмущаться, — Поэтому, моя дорогая, должен сказать, что у тебя больше нет оправданий. Тауриэль требуется усилие, чтобы собраться с мыслями. — Ну что ж, — говорит она с поистине королевским сарказмом, — Под таким настойчивым напором любые формальности не имеют значения. Может, поженимся в чулане для лука? Или в нише для обуви? — В нише для обуви больше места для гостей, — соглашается Кили, — Но я так люблю лук. — Должно быть, тебя нечасто целуют. — Ох, моя леди, вы даже не представляете, — Кили улыбается ей самой озорной из своих улыбок. — Неужели? — спрашивает она, — Ну тогда ты должен меня просветить. Гномьи девушки выстраивались в очередь до самых глубоких шахт? Или мне придётся победить несколько грозных гномьих леди в поединке один на один? — Нет, никаких поединков, — возражает Кили, — Ты, конечно, можешь посостязаться с моей подругой детства Агной в выпивке или метании молотков. Хотя, если честно, я думаю, ты лучше управишься с клинком. — Вот как. Значит, теперь вместо бесчисленных толп осталась одна-единственная подружка? — Тауриэль наклоняется вперёд, весело блестя глазами, — Расскажи мне о ней. Она дёргала тебя за косички в школе? — Намного хуже. Она дёргала за косички моего брата. — Вот потаскушка! — Я знаю, я же намного лучше. Кили легонько выпячивает грудь, чтобы её рассмешить. — И когда всё изменилось? — эльфийка ставит локоть на стол, подпирает щёку ладонью. Теперь они сидят вполоборота, лицом друг к другу, как пожилая супружеская пара, которая тихонько шепчется поздней ночью. — Когда мы подросли. Фили не особо любил стрелять из лука, в смысле, он, конечно, отличный боец, но он унаследовал папину любовь к палашам, а не к луку. — И Агне понравилось, как ты… стреляешь из лука? — Тауриэль выразительно приподнимает одну бровь. — Совсем нет. Ей нравилось целоваться со мной в кладовке с луками. — Беру свои слова обратно. В этой истории потаскун — ты. — Ты будешь рада, что я тренировался, когда в конце концов уговоришь меня тебя поцеловать. — Когда я тебя уговорю?! — Ну, да. Знаешь, я совсем не уверен, что хочу связываться с эльфом. Ты такая высокая. — Я высокая? А тебе не приходило в голову, что это ты слишком низкий? — Что за чушь. Всем известно: всё самое лучшее никогда большим не бывает… о, Валар, я только что понял, что сказал. Не обращай внимания, на самом деле никто об этом не знает, так что не слушай меня, я одурманен ядом, поэтому не понимаю, что говорю. Вообще-то это огромн… Он резко замолкает, когда Тауриэль мягко прижимает прохладный палец к его губам. — Тшшш, — тихо шепчет она, — Ты разрушишь даже ту маленькую тайну, которая у тебя осталась. — Я же уже говорил, что она совсем не маленькая… — Тише. Тауриэль улыбается ему, его губы под её пальцем растягиваются в ответной улыбке. И как раз когда притяжение между ними почти заканчивается поцелуем, она замирает. — Кили, — вдруг говорит она с необычайной торжественностью, — Один из твоих спящих друзей только что перевернулся и схватил меня за лодыжку. — Что? — Кили с трудом приподнимается, выглядывая из-за края стола. Это правда. Оин повернулся во сне, он скрутился калачиком, как большой уродливый младенец, и обхватил руками ступню и лодыжку Тауриэль. И, кажется, даже уткнулся в неё носом. Зрелище выглядит… тошнотворным. Кили снова садится, смотрит на неё виноватым взглядом. — Мы окончательно упустили момент, верно? Тауриэль встаёт из-за стола. Она высвобождает ногу осторожно, с видимым усилием. А потом смотрит на него. — Я так и думал, — вздыхает он, — Тогда я убью его прямо сейчас. Это займёт всего полсекунды, где там мой меч… проклятье, — бормочет он, замечая клинок в другом конце комнаты, — Сомневаюсь, что ты окажешь мне любезность и принесёшь его сюда, чтобы я мог хладнокровно и безжалостно убить одного из своих старых и самых дорогих друзей, да к тому же ни капли не пожалеть об этом. Так ведь? — Нет, — говорит она, — Но я сделаю вот что: я спущусь вниз и устроюсь на ковре у комнаты девочек, чтобы охранять вход и не дать оркам перерезать нас всех во сне. — Обещаю, Оин за это поплатится, и если его не убьёт орк, это сделает моя собственная рука, — выкрикивает Кили ей вслед, пока она спускается вниз по лестнице; Тауриэль коротко улыбается и уходит. Несколько мгновений он ждёт, прежде чем поднять здоровую ногу и с громким стуком опустить её на стол. Тихий смешок снизу подтверждает то, что он уже и так знает. — Оин, я убью тебя. — Брось, ничего ты не сделаешь, — начинает Бофур из-под стола, но Оин перебивает его, — У меня был выбор: схватить её за лодыжку или ещё три часа слушать, как ты безуспешно пытаешься с ней переспать. Я предпочитаю умереть быстро. Кили перекатывается на бок и свешивает голову с края стола. — У меня почти получилось! — сердито шипит он. Бофур красноречиво закатывает глаза. — А вот и нет! В этом разговоре было по меньшей мере три момента, когда у тебя была возможность её поцеловать, но ты повёл себя, как девчонка. — Да, сынок, — Оин кивает, не открывая глаз, — Ты не сумеешь узнать свой шанс, даже если он укусит тебя в задницу. — Три момента? — спросил Кили. — Я насчитал пять, — заметил Оин. — От трёх до пяти, — Бофур многозначительно кивнул, — Только подумай, сколько ты упустил, пока я лежу здесь и сочиняю баллады о семье Торина Дубощита. — Хвала Дурину, у его брата язык подвешен лучше, — замечает Оин. — Точно, — соглашается Бофур, — Если бы только он им когда-нибудь пользовался. От возмущения Кили роняет челюсть. — Мой брат! Да он ни разу в жизни не разговаривал с женщиной! — Верно, — спокойно соглашается Оин, — Трудно понять, насколько парень хорош в обращении с дамами, если он отказывается к ним подходить. — Всё равно, — говорит Бофур, — Лучше молчать, чем болтать без умолку, как рыночная торговка. Мы оказали тебе услугу, дружок. Остановили кровотечение, так сказать. — Вы все негодяи, — Кили откидывается обратно на стол, он разглядывает балки на потолке, гадая, когда именно он упустил свои три (или пять) шанса поцеловать Тауриэль. ***** На следующее утро всё становится ещё хуже, если такое вообще возможно. Сегодня день Дурина, и гномы, которые остались с Кили, вне себя от беспокойства за тех, кто отправился в гору. Это беспокойство делает их невероятно болтливыми. Оин, в частности, не даёт Кили покоя, обрушивая на него поток своих воспоминаний о жизни в Эреборе. Кили покинул гору на руках Дис. Он был слишком мал, чтобы помнить хоть что-то о жизни до Смауга, не говоря уже о том блаженстве, которое описывает Оин: горы золота и драгоценных камней, молочные реки и кисельные берега — старые добрые времена, когда мужчины вели себя как мужчины, а женщины… что ж, женщины вели себя так же. Фили, который едва мог ходить, когда гномы бежали из Эребора, за завтраком бросает на брата многозначительный взгляд. Позже, когда Оин уже не может их слышать, он бормочет: — Как думаешь, сколько нужно солгать, чтобы придумать байку об одном-единственном счастливом дне из старых добрых времён? Кили давится смехом. Он украдкой смотрит на Тауриэль, которая наблюдает за Озёрным городом из слухового окна, и понимает, что она тоже услышала слова его брата — ох уж эти странные эльфийские уши, они всегда начеку — и у неё на лице появляется злорадное выражение. — Тауриэль, — скулит он, — Я лежу на этом столе уже год, а может, и больше. Я так хочу увидеть солнечный свет. Для гнома ненормально быть таким бледным. — Мы живём под землёй, — начинает Фили, но Кили резко пихает его локтем. — Можно я встану и сяду рядом с тобой у окна? Я уверен, что эти милые люди хотели бы позавтракать за своим столом. Эльфийка поворачивается, чтобы посмотреть на него, и солнце заливает её ослепительным золотым светом. Она улыбается. Кили думает, что если бы можно было остаться вот так навсегда, он был бы по-настоящему счастлив. — Ладно, — уступает она, — Только не сгибай ногу. — Да, да, — Фили стащил брата со стола и отвёл к окну, куда младшая дочь Барда натаскала целую гору подушек и несколько чашек с чаем. Девочка, видимо, перепутала рост гномов с их возрастом и приняла их за беззащитных малюток. Уже трижды приходилось уговаривать её не нацеплять на Бофура чепчик с оборками, пока он наконец не сдаётся и позволяет ей сделать это. Он до сих пор в нём, напевает какую-то шахтёрскую песенку, моет посуду и перебрасывает тарелку за тарелкой на другую сторону кухни, где они складываются в аккуратные стопки на дальней столешнице. Старшая дочь Барда наблюдает за Бофуром с нескрываемым восхищением. — Ты можешь приходить и мыть посуду в любое время, — говорит она, а мориец смеётся в ответ и вставляет её имя в в следующий куплет своей песенки. — Просто чтобы ты знала, я не стану тебя винить, — тихо говорит Кили Тауриэль, — Если ты вдруг поддашься своим природным желаниям и бросишь меня ради Бофура. Обычно его пение действует именно так. — Теперь вижу — отвечает она, — А раньше не замечала. — Это из-за чепца? А я говорил, что сиреневый ему идёт больше. — Чепчик тут ни при чём. — Значит, дело в женской работе? Должен признаться, частенько нет ничего приятнее, чем хорошенько вымыть посуду. Это успокаивает и помогает выскрести грязь из-под ногтей. Тауриэль внимательно смотрит на него. — Нет? Ну тогда я в замешательстве. Бофур — прекрасный гном из хорошей семьи, талантливый музыкант, а усы у него — выше всяких похвал, — Кили замолкает, — Если подумать, почему я сам до сих пор на нём не женился? Тауриэль чуть не икает, стараясь не рассмеяться, пока Кили продолжает разглагольствовать: — Нет, правда, я уже почти убедил себя. Уверен, он будет хорошо со мной обращаться. Знаешь, что я скажу, давай-ка подбросим монетку, — он отставляет в сторону чашку с чаем, выуживает из кармана монету и кладёт на ноготь большого пальца, лукаво поглядывая на эльфийку из-под опущенных ресниц, — Если ты, конечно, не против. — Ну, конечно же, нет, — великодушно разрешает она, — Ты можешь спокойно бросать меня ради Бофура, отказаться от всех наших прекрасных планов и жениться на нём в кладовке для лука. Мне всё равно. Кили с самодовольной ухмылкой суёт монету обратно в карман. — Значит, всё-таки возражаешь. — Ммммм, — Тауриэль следит глазами за Бардом, который ходит по кухне, собирая дочерей в школу, — Я буду всё отрицать. — Отрицай всё, что хочешь, но ты желаешь этого тела и всего, что с ним связано, — Кили выглядит беззаботным, он смотрит не на неё, а на свой чай, поэтому её голос у его уха, низкий и тихий, предназначенный только ему одному, вызывает у него удивление. — А что, если и так? Кили застывает с чашкой в руке, полный рот чая неожиданно мешает ему дышать. Он очень, очень осторожно глотает. Тауриэль наблюдает, как он ставит чашку, сползает с подоконника и протягивает ей руку. — Тогда, я думаю, тебе стоит пойти со мной. ***** — Ты, наверное, шутишь, — говорит Тауриэль, когда за ними закрывается дверь, — Неужели все гномы такие дотошные? — Я знаю, — отвечает ей Кили, — Поверь мне, я знаю, это ужасно… — Это кладовка для лука! — Я знаю! — шипит Кили, он тянет руки, чтобы успокоить Тауриэль, которая уже начинает впадать в истерику, — Поверь, я знаю, это ужасно, но для нас это единственный способ хоть как-то остаться наедине в этом проклятом доме… ох, если бы ты только видела своё лицо. — Не понимаю, что здесь смешного, — успевает сказать она, прежде чем окончательно сдаётся, и во второй раз за много дней они оба заливаются тихим, безудержным смехом, зажимают руками рты, чтобы не привлекать внимание любопытных детей и других гномов, и цепляются друг за друга, стараясь не грохнуться на многочисленные ящики с луком. И именно тогда Кили наконец видит свой шанс. Он нежно отрывает руку Тауриэль от её рта, чтобы притянуть к себе для поцелуя, обхватывая ладонями её щёки, целует ещё глубже. А потом отстраняется, большими пальцами поглаживает виски. Они моргают, разглядывая друг друга. Кили любуется её сияющими глазами, дрожащей венкой на шее, которая отмеряет пульс, пока гладит её скулы и подбородок. Тауриэль сглатывает. — Надеюсь, ты не думаешь, — хриплым, надтреснутым голосом произносит она, в то время, как он ласково поглаживает её верхнюю губу большим пальцем, — Что я выйду за тебя замуж сегодня, прямо здесь, в этом чулане? — Валар, нет. Мы бы не успели вовремя отправить все приглашения. Я просто надеюсь услышать «да». — После одного поцелуя! — удивляется Тауриэль. — Видишь ли, одно из моих лучших качеств заключается в том, — кили пробегает глазами по её лицу, впитывая каждую чёрточку, — Что я точно могу понять, когда у меня выпрашивают ещё один поцелуй. В этот раз он действует осторожно: провести пальцами по тому месту, которое обнаружил чуть раньше — местечко над её верхней губой, из-за которого так дрожал её голос. И как только он прикасается там, сразу же чувствует, как лёгкая дрожь пробегает по её телу; это подстёгивает его к тому, чтобы легонько подтолкнуть её, уговорить, задать свой вопрос теплом своего тела, руками и губами. Тауриэль застывает, несколько мучительных секунд она похожа на ледышку, а потом, к его радости, начинает медленно таять. Она опускается на колени, чтобы более-менее уравнять их в росте, а потом отвечает ему долгим, волнующим стоном, её пальцы хватают его за рубашку, тянут к себе. Эльфийка открывает рот, жадно, ненасытно впиваясь в него губами, будто голодное животное, которым, по его мнению, она и была. Его короткие, крупные руки путаются в её волосах, а её длинные, прохладные, ловкие пальцы скользят ему под рубашку, и, Дурин, она покусывает его этими острыми эльфийскими зубками. Кили решает, что ему это нравится. Он даже не хочет, чтобы она возвращала ему язык, пусть оставит его себе насовсем, пусть и дальше играет в эту опасную игру, в которой она захватывает его язык, а потом медленно проводит им по своим губам, чтобы дать ему почувствовать острую кромку её зубов и умопомрачительную мягкость губ. — Моя леди, — Кили задыхается, у него кружится голова, пока Тауриэль, тяжело дыша, нетерпеливо пытается поцеловать его снова, и Валар, ему и в самом деле приходится удерживать её за волосы, и это так весело, — Тауриэль. — Да? — на её лице появляется кровожадное выражение. — Нам нужна кровать. — Мммм. — И ещё одна повязка. — Повязка… зачем? — она глядит вниз, видит лужу крови вокруг его пятки и вскакивает, — Твоя нога, рана опять открылась! — Да. — Почему ты ничего не сказал? Кили закрывает глаза; он борется с головокружением, которое, как теперь приходится признать, вызвала совсем не потеря крови. Во всяком случае, по большей части. — У моего языка были дела поважнее, — говорит он. — Ах ты глупый, упрямый… Это последнее, что Кили слышит на данный момент. ***** Когда Кили приходит в себя, он опять обнаруживает себя на кухонном столе. Привязанным к столу, если быть точным. Вокруг поздняя ночь, его нога туго перевязана, а Тауриэль нигде не видно. Бофур смотрит на него с плохо скрываемым удовольствием. Оин раскуривает трубку. Бард стоит, скрестив руки на груди. Фили просто смотрит. — Кладовка для лука? — начинает Бофур. — Эммм… — мычит Кили. — Моя кладовка для лука, — поправляет Бард. — Прости? — Да ладно, — Бард взмахивает рукой, — Я бы тоже попробовал. Просто, ну знаешь, я бы не стал выбирать место, где хранятся пахучие овощи. — Строго говоря, лук — это фрукт, — говорит Фили, а Оин перестаёт раскуривать трубку, чтобы недоверчиво посмотреть на него через стол. — Радуйся, что ты симпатичный, сынок, — наконец говорит он. — А где Тауриэль? — спрашивает Кили. Все смеются. — А, она? Ты хорошенько её разозлил, парень, — сообщает ему Оин, — Она пошла искать какие-то особенно ядрёные травы, чтобы засунуть их тебе в рану. Кажется, это будет похуже пригоршни скорпионов. — Не забудь сообщить, что она больше не хочет с ним разговаривать, — добавляет Бофур. — Ну да. Она совершенно точно упоминала, что не собирается с тобой говорить. — Именно так. — Насколько я помню, она сказала это два или три раза. Все вокруг улыбаются. — Поздравляю, сынок, — Бофур протягивает руку, чтобы хлопнуть Кили по плечу. — Воистину так, — повторяет Оин, а все остальные громко выражают своё одобрение. Кили искренне сбит с толку. — Поздравляете? С чем? — Ты её покорил, — заявляет Бофур, — Неужели ты думаешь, что такая женщина станет закатывать истерику, привязывать тебя к столу, орать на всех в доме, что больше никогда не скажет тебе ни слова, и даже больше — помчится искать целый букет трав, как там его, Чёрной чумы, что ли? — Точно, Чёрная чума. — Верно, стала бы она искать эту «Чёрную чуму», которую, надо сказать, не так-то просто найти на воде, чтобы хорошенько помучить тебя ею, если бы не заботилась о тебе? — Это же очевидно, сынок, — говорит Оин. — Яснее ясного, — соглашается Бард. — Что бы ты ни делал с ней там, в чулане для лука, — продолжает Оин, но заметив взгляд Фили, поспешно добавляет, — Я ничего не хочу знать. — Ну, она явно была недовольна, что её прервали, — замечает Бофур. — Мы говорим о моём брате, — напоминает Фили. — Ладно, ладно, все подробности Кили расскажет попозже, — говорит Бофур. Кили дуется. — А вот и не расскажу. Оин посасывает свою трубку. — Хорошо, Кили попозже расскажет кое-что из подробностей, — увидев злобный взгляд Кили, он добавляет, — Что? Только чуть-чуть, чтобы мы позавидовали. — Вы уже и так завидуете. Думаешь, я не помню эту выходку с её ногой? — Что за выходка с её ногой? — спрашивает Фили. — Эти два клоуна, — Кили не обращает внимания на обиженные физиономии Оина и Бофура, — Только и делают, что корчат из себя идиотов… — Советников! — Идиотов! Причём таких, каких ещё поискать, с тех самых пор, как я начал ухаживать за Тауриэль. — Ага, значит, вот что я видел в своей кладовке для лука? — говорит Бард, — Забавно, что-то я не припомню, чтобы из-за ухаживаний проливалось столько крови. — Кровь пролилась случайно. — Хотелось бы в это верить, — произносит Фили, — Так что, братец, ты ей откажешь, если в спальне она достанет свои клинки? Все за столом поворачиваются в его сторону и пялятся, пока он не съёживается под этими взглядами. — Что? Просто у некоторых людей странные вкусы! Оин выпускает колечко дыма. — Я передумал, — он решительно тычет трубкой в сторону Фили, — Даже не думай никогда разговаривать с девушками. Так будет лучше для всех. — А я о чём говорю? — встряёт Кили. — Я до сих пор не понимаю, при чём тут нога? — возражает Фили. — Мы просто оказали ему услугу, — объясняет Оин. — Знаешь, я тут подумал и пришёл к выводу, что всё было точно наоборот, — отвечает ему Кили. Оин насмешливо фыркает. — Да что ты вообще понимаешь в ухаживаниях? Ты же сам признался, что был только с одной девушкой. Как там её звали? — Агна, — услужливо подсказывает Бофур, — Кажется, из клана Полевых шпатов. Однажды её отец одним ударом топора расколол кусок известняка размером с бочонок для пива. — Погоди-ка, ты крутил шашни с Агной? — спрашивает Фили, — С нашей Агной? Кили ухмыляется. — Я думаю, это была бы моя Агна. — Нет, она была наша, — медленно говорит Фили. Кили слегка бледнеет. — Итак, сегодня я узнал кое-что новое о жизни гномов, — признаётся Бард, — Насколько велики ваши шахтёрские поселения? — Достаточно большие, дружище, чтобы такого никогда не случилось, — Оин рассеянно затягивается своей трубкой. — Насколько я помню, это был фиолетовый известняк, — задумчиво произносит Бофур, — С жёлтыми прожилками. — Кстати, о жёлтых полосках. В этом доме есть где спрятаться хорошенько, когда вернётся Тауриэль? — спрашивает Кили у Барда, — Мне не очень нравится, как звучит это слово. Ещё раз, что там была за трава? — Чёрная чума. И ты будешь лежать и терпеть, как настоящий мужчина, — сурово заявляет ему Оин, — И не будешь скулить. — Как раз-таки наоборот, — возражает Кили, — Нытья будет много. — Вы никогда не видели, как он болеет, — сообщает всем Фили, — Это как слушать сотню старух с артритом. — Хуже, — замечает Бофур, — Женщину всегда можно заставить молчать. — Откуда тебе знать? — спрашивает у него Кили, — У тебя что, когда-нибудь была женщина? — Чтобы я ещё хот раз помог тебе ухаживать за девушкой, — заявляет Бофур. — Ты и сейчас не помог. — Всё равно, — говорит Оин, — Ты должен терпеть или она решит, что ты не мужчина. — Я гном, так что меня это устраивает, — отвечает ему Кили, — Бард, как думаешь, она заметила? Я знаю, что я высокий для гнома. — Да, думаю, она знает. — Вопрос в том, что она в тебе нашла, — ворчит Оин. — Думаю, она достаточно насмотрелась в кладовке для лука, — говорит Бофур. Бард закрывает лицо руками. — До этого не дошло, — уверяет Кили, но когда Фили насмешливо фыркает, торопится объяснить, — Я не это имел в виду. Чтобы вы знали, это было довольно много для… — Хватит, — Бард по-прежнему закрывает лицо рукой, но теперь уже не прячет улыбку, — Поверить не могу, что позволяю своим детям говорить с вами. Вы все подаёте им ужасный пример. Это просто кошмар. Я вас всех ненавижу. Поздравляю, Кили. Я принесу нам вина. И хотя все категорически отказываются его развязать, потому что, несомненно, дорожат своей жизнью, ему всё-таки разрешают произнести тост. За его будущее семейное счастье. А на следующее утро прилетает дракон.                                                                         Игра в солдатики Первые несколько секунд после пробуждения Кили даже не понимает, что происходит; он ещё не пришёл в себя от вина и потери крови, вокруг кто-то кричит, чьи-то руки развязывают его, и как раз в тот момент, когда его мозг наконец-то осмысливает слово «дракон», вся треклятая крыша дома улетает, снесённая одной-единственной струёй пламени. — ЭТО ДРАКОН! — вдруг ни с того ни с сего орёт он в открытое небо, как будто с этим можно поспорить, будто это может быть орёл, альбатрос или какая-то особенно упрямая золотая рыбка. Фили напуган, это видно по тому, что он даже не пытается насмехаться над братом, а просто говорит: — Да, это он. Он суёт Кили в руки лук и колчан, а потом сталкивает со стола в тачку. — Где Тауриэль? Где Бофур и Оин? Кто был на крыше? Где дети? — запинаясь, бормочет Кили, пытаясь выбраться из тачки, пока вопросы — главным образом, «где Тауриэль, где она, где она, где она» — вспыхивают в его голове, как горящие угли. — Не знаю, — Фили со всей силой своего крепкого тела мечника пихает его обратно в тачку, — Но если она была на крыше, то прыгнула бы в воду, а мы будем именно там. Он спускает тачку с братом по лестнице и сразу же оказывается в толпе гномов и перепуганных детей. Младшая дочь Барда видит его и с рыданиями бросается к нему в объятия. — Где папа, где папа? Кили суматошно оглядывается по сторонам. В полутёмном коридоре нет никого выше четырёх футов. — Бофур, — шипит он над головой рыдающей девочки, — Где Тауриэль? — Я не знаю. В последний раз я видел её на крыше. — Давайте посадим этих детей в лодку и переправим на берег, — мрачно говорит Фили, в ответ девочки начинают кричать, что никуда не поедут без папы и Баина. Это вызывает новую волну паники, когда становится ясно, что один из детей пропал. Старшая дочь Барда подтверждает: мальчик схватил чёрную стрелу и помчался убивать дракона. Фили решает, что пора брать всё в свои руки. — Так, мы уезжаем из города прямо сейчас. Оин, доставай лодку, Бофур, собери этих девочек, одень потеплее, посади в лодку вместе с Кили и залезай сам. Девочки, я пойду искать вашего отца и брата, а вы взамен вы должны позаботиться о моём. Нужно довезти его до берега и следить за его ногой, как это делала леди Тауриэль. Можете сделать это для меня? Девчонки шмыгают носом, кивают; младшая отлипает от Кили и вытирает нос рукавом. — Молодцы. Бофур, веди их в лодку. Фили поворачивается, чтобы уйти, но Кили выпрыгивает из тележки и хватает его за руку. — Нет, я всё равно могу драться… Фили смотрит на брата. — И что мне сказать Дис, когда она вернётся в гору и обнаружит, что у неё остался только один сын? Что мне сказать Торину, который любит тебя, как родного? Кили опять открывает рот, чтобы возразить, но Фили подходит ещё ближе. — Ты единственный лучник в нашей компании, — шепчет он так, чтобы не услышал никто, кроме Кили, — Что, если вы подплывёте к берегу, а там будут ждать орки? Хочешь, чтобы эти девчушки поучаствовали в ближнем бою? Кили закрывает рот. Фили кивает, хлопает брата по плечу и исчезает в суматохе снаружи. Тяжёлый стук в люк рядом с холодильником для рыбы говорит о том, что Оин ждёт их внизу, под домом на сваях. Кили помогает Бофуру успокоить девочек и спустить их через люк в маленькую лодку с вёслами. Потом мориец помогает ему самому забраться в лодку, где младшая из дочерей Барда уже уже соорудила из своих одеял удобное гнёздышко для его ноги. — Мне не холодно, — храбро заявляет она, хотя ночь стоит очень промозглая, а сильный ветер ещё сильнее раздувает драконий огонь, громадные языки пламени клубятся вокруг, срывают сотни горящих черепиц с крыш Озёрного города. Пока Бофур направляет лодку по всё более замусоренным каналам, Кили быстро понимает, что настоящая опасность кроется как раз в этих плавучих головешках, размером с ладонь взрослого мужчины, покрытых липкой, горящей смолой. — А ну-ка, девочки, — говорит он, быстро соображая, — Давайте сделаем навес из одеял, чтобы вы могли лежать под ними, пока мы гребём. Сигрид, как думаешь, сможешь мне помочь? Услужливая и сообразительная девушка сразу понимает, что он задумал. Она расстилает самое широкое одеяло на среднем сиденье и уговаривает сестру залезть под него. Когда из-под одеяла слышится приглушенная колыбельная, Кили и Оин набирают полные пригоршни воды и смачивают толстую шерстяную ткань, надеясь хоть как-то защитить её от огня, если вдруг падающие головешки попадут в лодку. Конечно, если над ними пролетит дракон, никакая ткань их уже не спасёт. Кили внимательно прислушивается к звукам в небе, отслеживая полёт Смауга по разрушениям и громким воплям, которые расходятся перед драконом, как волны перед носом корабля. — Если эта тварь приблизится, — шепчет он Бофуру, — Нам придётся перевернуть лодку. — Ага, — мориец ловко уворачивается от падающей горящей верёвки с бельём, — Только сделай мне одолжение: реши заранее, в какую сторону будешь переворачивать лодку, чтобы вы с Оином не тянули в разные стороны. Это звучит разумно, поэтому следующие три минуты Кили отчаянно пытается жестами объясниться с Оином, который обычно очень туг на ухо, даже когда рядом нет громадного дракона. И, валар, как же Смаугу нравится слушать самого себя — вокруг всё время слышно " Бойтесь моего гнева» и " Сейчас вы все сгорите», дурацкое бахвальство, которое любой гном посчитал бы ужасной глупостью. Когда Смауг начинает рычать «Я огонь… Я смерть…», Бофур так выразительно закатывает глаза, что Кили с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться, но сразу же ругает себя за то, что хочет смеяться, когда столько людей умирает. Ну по крайней мере, пока Смауг болтает, он хотя бы не дышит огнём. Кили отчаянно надеется, что дракон будет достаточно болтливым, чтобы у сына Барда появилась возможность дотащить чёрную стрелу до лебёдки и вдобавок ко всему, он окажется достаточно метким стрелком. И тут по крышам на полной скорости проносится размытое пятно в форме эльфа, перепрыгивает канал в вихре длинных волос и юбок и мягко, как пёрышко, приземляется на носу лодки. — Леголас, — приветствует Оин эльфа, даже не оборачиваясь, — Рад, что ты с нами. — Гном, — отвечает ему Леголас. — Где Тауриэль? — спрашивает Кили. — Помогает сыну Барда отнести отцу чёрную стрелу. Когда я видел её в последний раз, с ней всё было хорошо. Сзади! — все пригибаются, чтобы не попасть под большое облако пепла и пламени от развалившейся хижины позади. Несколько секунд Леголас помогает им сбрасывать горячие угли, попавшие на одеяло девочек, а потом быстро хватает лук и выпускает три стрелы в тёмную фигуру на гребне крыши соседнего дома. Фигура кубарем катится вниз и исчезает в водовороте огня. Эльф слегка расслабляет сжатые зубы. — Орки, — объясняет он ошарашенным гномам, — С тех пор, как вы пришли в город, за вами охотится целая стая. Мы с Тауриэль по очереди их отстреливаем. Кили чувствует, как его уважение к Тауриэль возрастает ещё в сотню раз. Это как забираться на гору в Железных холмах: всякий раз, когда тебе кажется, что ты долез до вершины, оказывается, это просто очередное плато, а впереди ещё целая гора. — Я думал, она просто дежурит на крыше, — произносит Кили, и это звучит как-то глупо. Леголас смотрит на него. — Вот что значит, стоять на страже, — говорит он наконец, а Кили чувствует, что краснеет. — Может, хватит уже перемывать кости нашим голубкам, — шипит Бофур, — Не будет хоть кто-нибудь так любезен, что покажет мне направление, куда, мать его, плыть? Я не могу одновременно грести, уворачиваться от падающих брёвен, искать выход из горящего подводного города и разбираться в любовных шашнях Кили. Без обид. — Да я и не против, — Кили даже рад отвлечься, потому что устал слушать, как Леголас и Оин спорят о том, что значит «налево», если тот, кто гребёт, сидит спиной вперёд. Пока Оин упрямо (и совершенно ошибочно) утверждает, что морскую навигацию изобрели гномы, а Леголас чуть не лопается от злости, Кили отчаянно показывает направление, куда должна двигаться лодка, особенно, когда приходится быстро менять курс из-за падающих обломков. Эльф ловит горящую черепицу в воздухе кончиком стрелы, продолжая вежливо препираться с Оином. — Вы все живёте под землёй! Твои предки не увидели бы звёзд, даже если бы они свалились вам… — Мои предки строили первый шлюз и первую плотину в Средиземье, пока твои дудели в свои деревянные флейты! — Да закройтесь вы наконец! — шипит Бофур, — Если вы забыли, на этой лодке есть дети, которым не обязательно слушать, как вы тут в подробностях разыгрываете разграбление Дориата! — В котором мы победили, — замечает Оин. — Заткнись! — огрызается Леголас, но угрюмо молчит и усаживается на носу лодки. Бофур, лицо у которого с каждой минутой становится всё более кровожадным, гребёт изо всех сил, и им каким-то чудом удаётся выбраться из Озёрного города целыми и невредимыми, прежде чем Смауг, вытянувшись во весь свой устрашающий рост, сносит целый квартал, где прежде стоял дом Барда. Кили натягивает палатку до самого дна лодки, чтобы девочки не могли видеть, как горит их дом, но отпускает краешек одеяла, когда отвлекается на бугристую спину дракона, который несётся прямо по направлению к полуразрушенной, покосившейся сторожевой башне, где две — нет, три — тёмных фигурки отчаянно ищут, за что уцепиться. Кили чувствует, как сердце подпрыгивает куда-то к самому горлу, когда Смауг подаётся назад, набирает в грудь воздух, чтобы выдохнуть смерть, а потом вдруг вздрагивает, встаёт на дыбы и, взмахнув громадными крыльями, взмывает в небо. Все глаза в маленькой лодке смотрят вверх, будто солдаты, которые наблюдают за медленным, ужасающим движением катапульты, поднимающей свой смертоносный груз. Когда Смауг поднимается выше линии гор, он замедляет полёт; на фоне огромного круга луны видна тонкая, как щепка, линия чёрной стрелы, торчащей из его груди. На секунду, когда у всех замирает сердце, дракон застывает, а потом, как большущее срубленное дерево, медленно, торжественно опрокидывается на спину и падает в озеро. Раздаётся оглушительный всплеск, и туша рептилии скрывается под водой. После нескольких минут настороженной тишины какой-то расторопный житель Озерного города начинает звонить в городские колокола, этот звук вызывает облако радостных воплей, которое поднимается над горящим посёлком, как пепел. Бофур втягивает вёсла в лодку, чтобы дотянуться до Кили и похлопать его по плечу. — Ну вот, парень, — тихо говорит он, — Если кто и мог выжить, так это твоя девушка. Она шустрее всех, кого я только встречал в своей жизни. У Кили нет на это ответа. Следующие двадцать минут все угрюмо молчат, пока впереди не появляется полоска земли, чёрная, как смола на дне бочки. Это мерзкое торфяное болото, и когда они наконец добираются до берега (около двух часов ночи), у них уходит больше часа на то, чтобы найти достаточно твёрдую почву и вытащить лодку. Дети устали от пережитого, поэтому все молча соглашаются разбить лагерь на ночь, прежде чем вернуться в Озёрный город. Бофур и Оин опрокидывают лодку на бок, чтобы защититься от ветра, подпирают её полузатопленными стеблями тростника, пока Кили помогает девочкам расстелить под ней одеяла и развести маленький костерок. Сигрид и Тильда, не подозревая о том, насколько опасным может быть болото, сразу же засыпают. Леголас остаётся сторожить первым, чтобы Оин, Бофур и Кили могли попытаться передохнуть, однако каждый из них повидал на болоте слишком много неприятностей, поэтому не может просто расслабиться: каждый шорох ветра в камышах заставляет их вскакивать и всматриваться в темноту. Это ужасная ночь, однако она проходит, как и все остальные ночи, и когда небо на рассвете в конце концов становится голубым, даже Оин и Бофур успевают немного вздремнуть. Только не Кили. С того момента, как утром опять становится виден Озёрный город, он не сводит с него глаз, мечется по берегу взад-вперёд, изнывая от беспокойства за Тауриэль и брата. Дважды он спотыкается о золу от костра, отчего на остальных сыпятся пепел и искры, пока Бофур наконец не берёт его за руку и велит перестать пугать девочек. Гномы быстро и ловко разбирают их лагерь и уже готовят лодку, когда слышат чьё-то громкое «Эй», которое слабым эхом плывёт над водой. Это лодка, полная озёрных жителей, а за ней ещё шестнадцать таких же плотов и лодок разбросаны по поверхности озера, они плывут от полуразрушенных свай и сгоревших построек города. Гномы вглядываются в туман, но только острое зрение Леголаса позволяет рассмотреть тех, кто плывёт на пятом с переднего края плоту. — Это Фили и Тауриэль, — говорит он, — Иди скажи девочкам, что их брат и отец рядом с ними. Бофур идёт рассказать новости детям, и это хорошо, потому что Кили, кажется, совсем разучился ходить. Он опускается на колени прямо на топкую землю болота и смотрит, как к ним приближаются лодки. Одна его рука зажимает рот, а другая хватается за бедро, пока сам Кили с трудом сдерживает дыхание и пытается не орать вслух. Это так странно — видеть, как твоё сердце возвращается к тебе по воде. ***** Как выясняется, вывезти целый город — дело весьма непростое. Первые три лодки переполнены перепуганными детьми, которых нужно вытаскивать из лодки, а потом внимательно следить, чтобы они не забрели в болото. В следующей лодке, как ни странно, нет никого, кроме Алфрида и золота. В ней достаточно места, чтобы взять на борт много других людей, но нет, там только… Алфрид. И целая гора золота. Гномы сверлят его злыми взглядами, а он отвечает им тем же. — Ваш лодочник, будь он неладен, на следующей лодке, — говорит он, — Из-за него мы все чуть не погибли. — Я сильно в этом сомневаюсь, — Леголас буквально возвышается над толпой гномов, детей и Алфридом так, как умеют только эльфы. Алфрид выглядит так, будто собирается огрызнуться, но передумывает и топает прочь, чтобы привязать свою очень тяжёлую и очень ценную лодку к тонкому деревцу, омываемому сильным течением. Никто его не останавливает. Наконец после мучительно долгого ожидания лодка с Фили, Тауриэль, Бардом и его сыном причаливает к берегу. Они сидят на корме, перед ними — дюжина жителей города. Кили изо всех сил старается сдержать своё нетерпение, пока нескольким членам городского совета помогают выбраться из лодки и усесться на берегу. Они жалуются на подагру и просят детей принести им вина. Бард и его сын быстро выпрыгивают из лодки, но Тауриэль почему-то остаётся на месте. Её лицо неестественно неподвижно, а взгляд, когда она на секунду встречается с ним глазами, — на удивление безразличен. Кили сбит с толку, обижен — на мгновение ему кажется, что она считает его трусом за то, что он покинул Озёрный город, когда тот горел, — но тут он слышит треск тростника на вершине холма у себя за спиной и звуки рогов, которые возвещают о прибытии её короля. Кили закрывает глаза. Трандуил, варг его задери. Ну конечно, он бы с радостью припёрся из Лихолесья, чтобы с высоты своего роста обозревать дымящиеся руины. Наверняка в списке его ежедневных дел значится: Найти группу людей, ещё более несчастных, чем он сам, предпочтительно беженцев. Поиздеваться над ними в одиннадцать утра. Кили видит, как король эльфов жестом руки подзывает к себе Тауриэль и Леголаса, как они оба поднимаются на холм и какое-то время говорят с ним. Несмотря на то, что эльфы стоят очень далеко да и ветер слишком сильный, чтобы можно было разобрать слова, но по застывшему, затравленному выражению на лице Тауриэль Кили понимает, что Трандуил явно не расположен проявлять к ней милосердие. В какой-то момент Леголас поворачивается и показывает на руины Озёрного города — наверное, предлагает помочь тем, кто выжил. Судя по скучающему лицу Трандуила, владыка, скорее всего, думает об обеде. На какой-то короткий миг Кили чуть не тонет в море настоящей детской обиды. Как смеют все эти короли, политики, треклятый дракон и лодки, полные бесконечно ноющих беженцев, становиться на пути у такой чистой, искренней и прекрасной любви? Все вокруг просто обязаны знать, что они с Тауриэль абсолютно правы, и их совершенно необходимо оставить в покое хотя бы на ближайшие двести лет. Это чувство становится только сильнее, когда Кили вдруг осознаёт, насколько оно эгоистично. Оказывается, любить такую достойную девушку, как Тауриэль, означает, что он даже не может взбеситься и как следует отвести душу, когда припечёт. И валар, как же сильно ему сейчас этого хочется! А потом Тауриэль оглядывается, смотрит через плечо вниз по склону холма, и по выражению её лица Кили понимает, что ей только что приказали отправиться в путь, понимает, для чего нужны те две лошади, которых ведёт Леголас, понимает, что у них не будет времени даже попрощаться. И от этого осознания Кили внезапно чувствует невероятный прилив сил. Пропади оно всё пропадом, все эти игры в солдатики, думает он! Он не может не любить капитана гвардии короля Трандуила, но он, конечно же, может не добавлять ей страданий. Он расправляет плечи и выпрямляется, приказывая себе держаться уверенно. Заставляет себя быть тем, кто ей нужен. Когда их взгляды встречаются, волна чувств оказывается такой сильной — даже через тридцать ярдов болотного вереска — что чуть не сбивает его с ног. Но несмотря ни на что, Кили всё равно широко улыбается ей и преувеличенно медленно поднимает руку. — До свидания, — произносит он одними губами. Тауриэль никак не отвечает ему, не кричит, но всё в её лице говорит о том, что она этого хочет. Леголас подводит к ней лошадь, вкладывает в руки поводья, что-то говорит, но его слова сразу уносит ветер. А она продолжает смотреть на Кили. — Всё хорошо, — тихо выговаривают его губы, — Иди. Чтобы она поняла, Кили опускает руку, улыбается и машет, жестом давая понять, что отпускает её. Тауриэль улыбается в ответ, но он видит, что она с трудом сдерживает слёзы. Он должен её отпустить, пока Трандуил ничего не заметил. — Скоро увидимся, — опять беззвучно говорит он, подмигивает ей, поворачивается и неторопливо уходит. Ему приходится собрать всю свою силу, чтобы не оглядываться на вершину холма до тех пор, пока она не исчезает из виду. Солнце не успевает опуститься за холм, когда он пишет ей первое письмо.                                                                         Словарь войны «Самая прекрасная и воинственная из всех леди», Кили крепко сжимает перо, которое по большей части не брал в руки со школьных времён, разве что иногда подписывал своё имя, «Чтобы всё было ясно: я уже слышал эту старую отговорку про «ушла на север сражаться с орками», поэтому больше не куплюсь на твои хитрости», он недолго раздумывает, не добавить ли апостроф к слову «твои», но решает этого не делать. Бофур всегда говорит, что апострофами не стоит злоупотреблять. «Я ни в коем случае не стану лишать тебя удовольствия обезглавливать орков, от грязи на поле боя и дальних походов. Но должен предупредить, что тебе не удастся избежать моих поцелуев», продолжает он, дождь стекает с брезента над его головой, изредка капая на страницу. В сыром воздухе стелется дым от костра, на котором готовят еду. Кили задумчиво постукивает пером по зубам, а потом ухмыляется и записывает последнее предложение, «Мне говорили, что даже на северных границах можно найти кладовки для лука.» Он не подписывается (потому что в отличие от Оина, Торина и даже Фили, он не считает, что осторожность — это как протечка в водопроводе) и отправляется искать ворона. Когда Кили наконец-то находит ворона, который в поисках остатков еды роется в золе от костра, он с раздражением понимает, что не знает, как описать того, кому нужно доставить письмо. Он долго ломает голову над тем, чтобы найти хоть что-то, что могло бы напомнить Тауриэль, а потом вдруг вспоминает её волосы, которые, словно иней, липли ко всему подряд. Приходится повозиться, но в конце концов он находит несколько длинных рыжих волосков на воротнике своей куртки. Он отдаёт волоски ворону, привязывает письмо к его лапке и смотрит, как оно улетает вслед за Тауриэль, будто дрожащее пятнышко чёрного пепла на фоне дымчато-серого неба. — Как мило, — рядом неожиданно появляется Бофур, и Кили подпрыгивает и громко бранится. — Знаешь, я в самом деле хочу зашибить тебя, как кота. — Тогда ты пропустишь всё интересное. — Ничего подобного. — Надеюсь, ты был осторожен в этом письме, — говорит Бофур, — Я слышал, что некоторые орки умеют читать. — До меня тоже доходили такие слухи, — отвечает Кили, — Я не писал никаких имён. — Хороший мальчик. Они оба смотрят, как крошечная чёрная точка, в которую превратился ворон, становится всё меньше и меньше на фоне далёких холмов. — Как думаешь… — начинает Кили, но потом понимает, что не может закончить вопрос. Бофур кладёт руку ему на плечо. — Да. Думаю, да. ***** Поздно вечером, когда Леголас и Тауриэль усаживаются у маленького костра, к ним вдруг прилетает ворон. Он подлетает к Тауриэль и, наклонив свою переливчато-чёрную голову, рассматривает её волосы. В его клюве на свету блестит одинокая красная прядь. Она не смотрит на Леголаса, когда платит ворону зерном из седельной сумки и развязывает кожаный ремешок, которым послание прикреплено к лапке птицы. Пока ворон клюёт свою награду, Тауриэль быстро разворачивает записку и начинает читать, стараясь, ничем не выдавать своих чувств. Но когда она доходит до строк про кладовки для лука, улыбка появляется у неё на губах раньше, чем она успевает её скрыть, а попытка состроить серьёзную мину заканчивается тем, что она просто очень неубедительно хмурится. Леголас сидит по другую сторону костра, он наблюдает за ней через пламя и ждёт. Его взгляд совершенно спокоен. Тауриэль складывает послание и говорит, обращаясь к огню: — Я думаю, ты уже достаточно насмотрелся. — Да. — Ты очень разочарован во мне? — шепчет она, но Леголас не отвечает, он просто продолжает смотреть на огонь вместе с ней. Со временем тишина становится, напряжённой, глубокой, она мерцает, как угли костра, от которых они не отводят глаз, и Тауриэль понимает: это и есть ответ. Да, он разочарован. Да, если бы ему пришлось говорить, долг и личные чувства заставили бы его осудить её. И этим молчанием он показал, что уважает её. Спустя почти три часа после того, как она задала вопрос, Тауриэль наконец-то смотрит на него с благодарностью. И он легонько кивает в ответ. Они всегда понимали молчание друг друга лучше, чем любые слова. ***** Через три дня трудного путешествия они наконец-то добираются до лесов Грейлира, где Тауриэль находит укромное место — в данном случае на дереве — чтобы написать ответ. Ворон терпеливо летит за ними, постоянно поглядывая на неё своими глазами-бусинками, будто бы Кили лично приказал ему не спускать с неё глаз. Она надеется, что ворон помнит дорогу обратно, потому что Кили, этот балбес, забыл вложить в письмо свой волос для обратного адреса. Три дня пути с Леголасом — это большое расстояние, а Тауриэль не знает, насколько долгая у почтовых воронов память. Она прислоняется спиной к стволу, упирается каблуком в развилку ветки и кладёт письменные принадлежности на колено. Что она может сказать? В письме Кили осыпал её любезностями. Тауриэль никогда не умела красиво говорить — вот почему они с Леголасом так хорошо ладят. Странно, что она так привязана к болтуну; до встречи с Кили она никогда бы не включила красноречие в список желанных для неё мужских качеств. На самом деле любой список, который она могла бы сочинить, очень сильно напоминал бы Леголаса. И всё-таки, наблюдая за тем, как её друг ходит внизу, Тауриэль с некоторым удивлением замечает, что не испытывает к нему совершенно никакого влечения. По сравнению с Кили, Леголас — это просто любимая тётушка. Он будто бы угадывает её мысли и останавливается под деревом, на котором она сидит. Чтобы позлить его, Тауриэль срывает с ветки жёлудь и швыряет вниз. Жёлудь отскакивает от верхней части его лука, падает на мягкую хвою у его ног. Леголас выглядит глубоко оскорблённым. Тауриэль улыбается про себя: игра началась. Он не успокоится, пока не отомстит. Она возвращается к письму. «Самый низкорослый и самый болтливый из мужчин. Твоё воображение создало мне устрашающую репутацию, которую я никак не могу подтвердить. На моём пути случалось намного меньше обезглавленных орков и намного больше походов, чем мне бы хотелось. Мой спутник очень расстроен недостатком мишеней; я только что запустила в него жёлудем, чтобы ему было чем заняться», она покусывает кончик пера, пытаясь решить, сколько правды будет в её ответе. Как всегда, когда ей приходит в голову вопрос о правдивости, она — скорее, из склонности к самоуничижению — вынуждена озвучить мысль, которая и вызвала этот вопрос. « Он невысокого мнения о тебе», пишет она, «Однако за те шесть сотен лет, что я его знаю, он так же отзывался о дюжине прекрасных королей Эребора, о жрице, которая умела исцелять тяжёлые раны, как и о нескольких полнолуниях, которые мне казались необычайно красивыми», Тауриэль улыбается, довольная своим сомнительным комплиментом. Конечно же, Кили обязательно всё поймёт. Но что писать дальше? Она перечитывает его письмо, которое уже стало знакомым, как колыбельная. Жёлудь вылетает из ниоткуда и приземляется прямо в середине страницы. Леголаса нигде не видно. Тауриэль поднимает крошечный жёлудь, рассматривает его. Он зелёный, только что сорванный с дерева. Она улыбается, обдумывая, что сказать, и снова подносит перо к письму, «Однако я прошу тебя скорее пожалеть моего спутника за нелестное мнение, а не осудить его. Он совсем ничего не смыслит в кладовках для лука.» Ну вот. Этого должно быть достаточно. Вместо подписи она ставит росчерк, не торопясь отрывать перо от бумаги, как будто может дотянуться через пространство и оставить эти изящные завитки прямо на самом Кили. Потом она привязывает письмо к лапке ворона, угощает горстью хлебных крошек и отправляет его в путь, а сама приступает к очень важному делу — найти Леголаса и засунуть жёлудь ему за шиворот. ***** — Удивительно, откуда у людей, которые привыкли жить у воды, могла появиться такая любовь к коврам, — ворчит Фили впервые за почти шесть часов изнурительного труда. Они перетаскивают пожитки жителей Дейла из дымящихся руин на озере в растущий лагерь беженцев на берегу. У озёрных жителей на удивление много вещей. — А я что говорил? — возмущается Кили. За прошедшие шесть часов он и в самом деле говорил это и ещё много чего другого. Бофур уже в который раз выражает желание умереть. — Можно подумать, что одна только плесень могла бы их вразумить! Но нет, как можно обойтись без всех этих гобеленов и занавесок, и вычурных тяжёлых ковров, и… Бофур, что это за штука такая? — Кили поднимает длинный кусок ткани с оборками. — Исподняя юбка, — отвечает ему Бофур, — Женщины используют их в особые дни. Кили сразу отшвыривает ткань, как будто она обжигает пальцы, и торопливо отходит, а Бофур подмигивает Фили. Молчание длится целых девять секунд, прежде чем Кили спрашивает: — Погоди-ка, а как? — Ты дуралей, — говорит Оин, ковыляя за ним с охапкой кухонных мисок, — Бофур просто подшутил над тобой. Это тут ни при чём. — Вечно ты всё портишь, — замечает Бофур, пока Кили инстинктивно бурчит «Я так и знал». — Ничего ты не знал, — отвечает брату Фили, — Подними с травы, пока не испачкалась. — Ты всего на пять лет старше, — Кили корчит кислую мину, но всё равно берёт юбку и, держа на вытянутой руке, с опаской разглядывает кружевную отделку, — Нет, правда, а что делают с этой штукой? — В приданом моей жены таких было три, а я до сих пор понятия не имею, для чего они нужны, — Бард развешивает на сушилке громадный свёрток рыболовных сетей, — Я думаю для того, чтобы собирать и хранить пыль. — Люди такие странные, — говорит Кили. — Ну да, наверное, у ваших гномьих женщин не бывает никаких странных безделушек? — интересуется Бард. — Безделушек? Неа, — сообщает Кили, — Разве что маленькие причуды. Наша мать не могла спокойно смотреть, как мимо пробегает ребёнок с топором, ей обязательно надо было плюнуть на клеёнку и начать полировать лезвие. — Моя мать делала то же самое с моими топорами прямо в бою, — проговорил Оин, — Она появлялась буквально из ниоткуда. — Со мной в шахте работала девушка, у которой в бороде жило целое семейство кротов, — говорит Фили, — Это было неприятно. — А у меня была подружка, которая жевала уголь, — задумчиво вспоминает Бофур, — Она носила с собой маленькую чашечку для плевков и всё такое. — Ну вот, теперь я знаю, что не стоит задавать вопросы о жизни гномов, — говорит Бард, — Давайте просто молча вернёмся к работе, ладно? — А зубы у неё не чернели? — спрашивает Кили у Бофура. — Ага. Но дыхание всегда было свежим. — Вот теперь я искренне жалею, что всё это начал, — говорит Бард, и в этот момент появляется почтовый ворон — чёрная точка спускается с неба на землю и садится рядом с Кили на перевёрнутый комод. Остальные гномы делают вид, что это их не касается, пока он читает письмо, но когда он доходит до конца и с радостной улыбкой поднимает голову, вся группа облегчённо вздыхает. — С ней всё хорошо. А ещё она жалуется на нехватку орков, которых можно убить. — Хорошая у тебя девочка, — произносит Оин. Физиономия Кили расплывается в широкой улыбке. — А разве нет? До них слишком поздно доходит, что Оин только что дал Кили новый повод для болтовни. Он не замолкает следующие три часа. ***** Поздно ночью в маленькой палатке, которую он делит с братом, Кили лежит на спине и таращится в потолок. — Я не могу уснуть. Поможешь мне придумать ответ? Фили стонет, уткнувшись лицом в свой спальный мешок. — Ты, наверное, шутишь. Пожалуйста, скажи, что ты пошутил. — Как думаешь, ещё рано говорить о помолвке? — Да. — Я тоже так думаю. Лучше пусть подождёт предложения ещё парочку писем. Девушки любят торопить события. — Мммммф, — Фили мычит, закрывая глаза. — С другой стороны… — Дурин… — Как дедушка всегда говорил, бей, пока враг поднимает дубинку. — По-моему, — говорит Фили, — Он говорил о возможности перерезать вену в подмышке противника, а не о том, как охмурять девиц. — Серьёзно? А я всегда думал, что это одна из его притчей. Ну, знаешь, такая история внутри истории. — Нет. — Ну правда, он же всегда целился именно в это место, — вслух рассуждает Кили, — Хотя, с другой стороны, наш предок был очень низкого роста. — Загляни в зеркало и скажи это ещё раз, — предложил Фили. — Ты просто злишься, что у меня есть девушка, а у тебя нет. — У тебя есть неприятности, которых нет у меня, — отвечает Фили, — Тебе не приходило в голову, что Трандуил может быть против твоих ухаживаний? — Он, конечно, ничего, но всё равно совсем не в моём вкусе… постой-ка, мы же говорим о тебе? — Зачем я вообще с тобой разговариваю? — Потому что ты старше и любишь указывать мне, что делать. — Ты всё равно никогда не слушаешь. — Точно, — невозмутимо соглашается Кили, — Но тебе всё равно стоит продолжать пытаться. Вдруг я когда-нибудь изменюсь? Фили молчит, и в палатке ненадолго становится тихо. Когда он начинает говорить, его голос звучит хрипло и грубо: — Знаешь, о чём меня просила Дис перед тем, как мы ушли? — Ты сейчас скажешь что-нибудь гадкое, вроде «Присмотри за своим бедным беспомощным младшим братом». — Нет. — Присмотри за Торином? — Нет, конечно. — За Бофуром? — Она не просила меня ни за кем присмотреть, — раздражённо ворчит Фили. — Тогда что? — Она сказала: Кили без усилий отдаст своё сердце, а тебе слишком трудно на это решиться. Ты должен стараться сделать так, чтобы вы с братом уравновешивали друг друга. Кили ненадолго задумался. — Думаешь, мама так пыталась поговорить о сексе? — Что… Нет. Почему ты всегда всё превращаешь в шутку? — Нет, ты только подумай. Она имеет в виду, что я очень легкомысленный и стану спать, с кем попало. А ты, мой брат, слишком осторожничаешь и, скорее всего, так и помрёшь девственником. Она и правда всё про нас знает, — радостно разглагольствует Кили. — Вспомни Агну, — угрюмо напоминает Фили. — Если ты пытаешься меня поддеть, не старайся, с этим покончено. Скажи-ка, она когда-нибудь говорила с тобой так, будто ты младенец в пелёнках? Фили смотрит на провисшую ткань палатки, его челюсти легонько подрагивают. Немного погодя, он отвечает: — Нет, только с тобой. — Нет, говорила! — Кили приподнимается на локте, — И о чём? Фили закрывает глаза. — Я… не знаю, — наконец признаётся он и вздыхает, — Это было… странно. — Правда? — Мне было всё равно. — Мне тоже, — Кили опять ложится на спину, — Агна… Интересно, что с ней стало после Смауга. Фили пожинает плечами. — Её народ ушёл за Железные холмы. — Ну да… Разве у них там нет родичей? — Со стороны её бабушки, да. — Дурин, бабушка Агны. Помнишь, она рассказывала истории о том, как в детстве видела каменного мамонта? — Помню. — Ты ей верил? — Родичи Агны никогда не сочиняли фальшивых баек и не жаловались на память. — Да я знаю. Только представь, сколько ей должно быть лет! Увидеть настоящего, живого каменного мамонта! Как думаешь, она может быть ещё жива? Фили сердито ворчит, его дыхание облачками пара клубится в холодном воздухе палатки над его головой. Снаружи, за пологом вдалеке виднеется одинокая звезда. Кили долго молчит, а потом продолжает, в этот раз тише: — Интересно, кого из наших друзей мы когда-нибудь увидим снова? Фили нечего на это ответить. ***** Новости с севера оказываются неутешительными. Удивительное отсутствие орков постепенно перерастает в подозрительное отсутствие орков, потом в зловещее и наконец становится по-настоящему пугающим отсутствием орков. Они находятся в стране орков. Орки должны быть повсюду. А ещё здесь должны быть гоблины, болотные тролли и прочие мерзкие, злобные твари, которые всегда следуют за орками по пятам и разделяют их пристрастие к бесплодным землям, вредным испарениям и огромным лужам из грязи. Но вместо этого вокруг ничего нет. Тауриэль помнит, как пауки впервые появились в Лихолесье — странные толпы диких животных и хищников бежали все вместе, не обращая внимания друг на друга, как будто спасались от большого пожара. Однако пламени не было. Только жуткие пауки. Эта тихая, пустая земля напоминает о тех временах, вот только что за ужас мог заставить орков покинуть свою страну? Она делится своими опасениями с Леголасом, и тот мрачно кивает. — Я подумал о том же, — говорит он, а потом резко разворачивается и эффектно целится в маленькое чёрное пятнышко в небе, которое оказывается просто почтовым вороном. С долгим, страдальческим вздохом Леголас опускает лук, а Тауриэль, пряча ласковую улыбку, протягивает руку, чтобы птица смогла сесть. — Тебе обязательно нужно что-то делать, мэллон, — Тауриэль поглаживает пальцем перья на груди ворона, рассматривая грубый, угловатый почерк, который проглядывает даже через толстый пергамент, — Должно быть, твои учителя были в отчаянии, когда пытались усадить тебя за парту. — Да, так всегда и было, — сухо отвечает ей Леголас. — Ты не виноват, — Тауриэль говорит мягко, она понимает, что плывёт против течения мнения короля, поэтому очень тщательно подбирает слова, — Плох тот военачальник, который предпочитает отсиживаться в лагере, а не наблюдать за врагом с вершины самого высокого дерева. Леголас смотрит на неё непроницаемым взглядом, но позволяет ворону легко перепрыгнуть с руки Тауриэль на свою, чтобы она могла обеими руками развязать тонкий шнурок, которым письмо привязано к лапке птицы. Когда она заканчивает, он спускается вниз по склону, давая ей возможность спокойно развернуть письмо и прочитать его. Самая высокая и самая разочарованная из дам. Я понимаю, должно быть, ужасно скучно целыми днями находиться в пути, когда совершенно некого застрелить, обезглавить, изувечить или затащить в кладовку для лука, чтобы зацеловать до смерти. Я и сам иногда люблю слегка кого-нибудь покалечить, когда приходит весна (вообще-то, в истории моего рода было достаточно много сражений, причиной которых стало именно это сезонное обострение, в том числе, к несчастью, одна битва первого мая около двенадцати сотен лет назад с эльфами Лихолесья). Я должен попросить у тебя прощения — мои предки просто так развлекались — но если ты желаешь возмещения ущерба, справедливость требует, чтобы я, их потомок, принёс себя в жертву и предложил тебе своё тело. Только, пожалуйста, больше не надо никакой Чёрной чумы. Что угодно, только не это. Я буду целовать тебя столько, сколько ты пожелаешь. P. S. Моя лодыжка уже почти зажила. P. P. S. Спроси Леголаса, как ему удаётся сохранять свои волосы такими блестящими. Он будет рассказывать об этом несколько дней. P. P. P. S. Я правда буду целовать тебя столько, сколько захочешь. Тауриэль неподвижно стоит на сухой траве, её обдувает ветер, а кровь оглушительно грохочет в ушах. Я правда буду целовать тебя, сколько захочешь. Ей кажется, что она играет в какую-то детскую игру, в которой один игрок медленно, постепенно приближается к другому; она долго думала, что с лёгкостью сможет устоять, но теперь он навалился на неё всем своим весом, и она шатается, падает под тяжестью своих желаний. Дело не в том, что Кили сказал что-то особенно откровенное. Дело в том, что он без труда разгадал её тайный, звериный голод. Должно быть, это было написано у меня на лице, в отчаянии думает она, Неудивительно, что Леголас так на меня злится. Она смотрит на своего друга, который высоко поднимает ворона у себя на предплечье. Леголас задумчиво разглядывает птицу, а та смотрит на него в ответ. Он действительно прекрасный предводитель, и для эльфов и для зверей. Однажды он станет великим королём, если только сможет превзойти своего отца. Тауриэль уже долгое время держит язык за зубами, когда речь идёт о позёрстве Трандуила, его слабостях, его плохо скрываемом страхе, что однажды сын сможет его затмить. Теперь же ей приходит в голову, что, поступая так, она сама была настоящей трусихой. Впервые она понимает, что, возможно, Леголасу очень нужен был друг, который может сказать правду. А теперь уже может быть слишком поздно. Тауриэль складывает письмо и прячет его в карман, прежде чем спуститься с холма. ***** Следующие три недели, когда он не получает писем, Кили изо всех сил старается делать вид, что не сходит с ума. На самом деле, это не так уж и сложно, потому что вокруг так много тех, кто действительно теряет рассудок. Вообще-то, это не повод для шуток. Это слишком ужасно. Но о чём ещё сейчас можно шутить? После того, как вы выгребли из главного зала своего королевства несколько тысяч мешков с монетами, похоронили бесчисленное количество высохших трупов и в отчаяньи швырнули об стену рунный камень удачи, который вам подарила мать, остаётся только одно, чем можно занять свой ум. А Кили ужасно устал снова и снова прокручивать в голове одни и те же мысли, как шахтёрский осёл, который знает дорогу только вниз и обратно. Что, если она передумала? Если заблудилась в северных пустошах и не может вернуться? А вдруг её захватили орки? Или она умерла? Всё те же четыре мысли, опять и опять в разной последовательности: передумала, заблудилась, в плену, умерла — врезаются в его мозг с таким же безжалостным постоянством, с которым вода разрушает гранит. Лучше уж подраться с каждым угрюмым гномом в этой мрачной горе, чем закапываться в это всё глубже. И это действительно безрадостная гора. Когда они вернули себе Эребор, Кили думал, что это будет торжественное событие, прилив света, весны и воздуха в залы, которые он помнит такими же открытыми, ослепительными и священными, как сводчатый лес, который Тауриэль — передумавшая, потерявшаяся, пленённая или мёртвая, варг его задери — и остальные эльфы почитают. Эребор уже не такой, как раньше, если вообще когда-либо был таким. Теперь, когда проклятый Смауг оставил после себя одну только тьму, Кили тоскует по свежему воздуху и относительному спокойствию Лихолесья. Драконью болезнь здесь можно почувствовать, она буквально стекает по стенам, и всё равно, первый приказ, который отдаёт Торин — запереться, забаррикадировать двери, не впускать целебный свет и не выпускать отравленный воздух, чтобы было удобнее сидеть и чахнуть над своим огромным и незащищённым богатством. И с этим нельзя спорить, что бы там ни говорил Фили — их четырнадцать, а снаружи собирается громадная толпа попрошаек, кредиторов, тех, кто командует армиями и умеет считать. Ничем хорошим это точно не кончится, если только не удастся убедить Фили помочь ему связать Торина, оттащить его к ближайшей вентиляционной шахте и заставить глубоко дышать до тех пор, пока недуг не оставит его. Хотя, Торин и так будет дышать полной грудью, потому что снести им обоим головы и растереть их в порошок хоть и займёт у дяди не больше пары минут, всё равно потребует немалых усилий. А значит, у Кили опять нет никаких идей, в сердце полно мучительных страхов, а в кармане лежит треснувший рунный камень. Теперь он водит большим пальцем по рунному камню, разглядывая поверх наспех построенных баррикад растущую за ними толпу. Где-то там, в этой неразберихе выжившие жители Дейла, в том числе Бард и его дети, пытаются наладить свои разрушенные жизни — те самые жизни, которые Кили и его сородичи помогли уничтожить. Золота в этой горе более, чем достаточно, чтобы заново отстроить Дейл не одну тысячу раз, но Торин и слышать не хочет о том, чтобы возместить ущерб. Каждая монета, которую мы дадим этим людям, вернётся к нам на наконечниках их стрел, говорит он, и это напоминает Кили странного паразита, который обитает в подземных водах и охотится на слепых рыб. Он выгрызает у своей жертвы язык, а потом влезает на его место, говорит за рыбу и ест её пищу. Теперь Торин — та самая рыба; драконья болезнь сидит у него в голове, говорит его языком и смотрит на мир его глазами с такой одержимостью, которая могла бы служить иллюстрацией к военному словарю. Безумный король. И его дни сочтены. Что по-настоящему поражает Кили, так это то, как быстро всё катится под откос — как только Торин ступил на землю Эребора, увидел эту гору из золота, его сразу же охватило безумие, и уже через несколько дней они рассорились со всеми друзьями и нажили новых врагов. И худшим из них, без сомнения, является Трандуил. Кили мог бы сражаться с орками весь день напролёт, но этот изворотливый древесный червяк очень хитёр и, кроме того, у него есть то, чего Кили отчаянно хочет, и это даёт ему преимущество, которого никогда не было у орков. Ну что ж. Если только третий по счёту страх Кили не окажется правдой, и Тауриэль не попала в плен к оркам, Трандуил может пойти повеситься, потому что Кили отправится на север так быстро, как только смогут нести его короткие (а теперь ещё более короткие с одной стороны) ноги. Он рассеянно тянется вниз, чтобы почесать ноющее бедро, и вдруг видит это. Почтовый ворон. Тёмное пятнышко приближается, рассекая крыльями воздух, мчится к нему через сотни саженей ярко-синего неба; иссиня-чёрная полоса несётся вниз, а потом падает. Кили видит, но не понимает, что происходит, пока не замечает одного из лучников Трандуила, идущего по грязи. Он наклоняется, подбирает ворона и вытаскивает из него древко стрелы. Мёртвую птицу бросают в грязь, стрелу убирают обратно в колчан, а Кили остаётся стоять и смотреть, как лучник спокойно возвращается в лагерь. С его письмом.                                                                   Проблема низкой позиции На севере Тауриэль и Леголас узнают как кое-что хорошее, так и плохое. По сравнению с хорошими плохих новостей так много, что это кажется просто нелепым, но наверное, важно зацепиться хоть за какую-нибудь пусть и самую малую радость, когда смотришь на огромный военный лагерь, который тянется до самого горизонта и полон знамён почти всех главных орочьих кланов, известных эльфам, есть даже такие, о которых ни Леголас, ни Тауриэль никогда слыхом не слыхивали. Хорошая новость заключается в том, что они хотя бы нашли орков. — Их там, должно быть, тысяч шестьдесят! — шипит Тауриэль, пока они с Леголасом лежат на животе на гребне невысокого выжженного холма над орочьим лагерем, — Проклятье, и что нам теперь делать? Леголас заканчивает считать кишащие орками участки земли, которые он может покрыть раскрытой ладонью, не двигая головой — старый трюк, который использовали разведчики в те недобрые времена, когда эльфы и люди гибли, как трава под косой. — Их восемьдесят тысяч. — Как я и сказала! — восклицает Тауриэль. — Успокойся, — говорит Леголас, — Ветер против нас. Тауриэль чувствует, как лёгкий ветерок треплет её волосы, она понимает, что Леголас прав: ветер скоро изменится, подхватит их запах и разнесёт по округе, как знамя их собственного клана. Она прижимается лицом к сухому, сыпучему камню, заставляя себя успокоиться, и молится, чтобы холодный пот, который стекает по её шее, не попал в чувствительные носы орков. Леголас кладёт руку ей на спину, несильно надавливает; его прикосновение странно успокаивает её посреди всего этого ужаса. — Мы отправимся назад в Лихолесье, — говорит он, — А если твой ворон найдёт нас в дороге, мы отправим его вперёд, предупредить моего отца. Тауриэль молча кивает, прижимается лицом к мелкой гальке. Сердце бешено колотится в груди — странно, что она вдруг так сильно испугалась смерти, ведь всего несколько дней назад она бы просто плюнула ей в лицо. Леголас виновато похлопывает её по спине, а потом убирает руку. — Идём. Они ползут на животах в обратную сторону, цепляясь одеждой за мелкие острые камни. Когда они спускаются достаточно далеко, чтобы можно было пригнуться, то начинают ползти, и это уже не так тяжело, если не считать того, что камушки режут колени. — Знаешь, — как бы невзначай говорит Леголас, не сводя глаз с горизонта, — Если они пойдут на Одинокую гору, им придётся пройти мимо Лихолесья. — Я в курсе, — задыхаясь, отвечает Тауриэль, она оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что они не угодили в ловушку. Ненадолго Леголас замолкает, и Тауриэль спрашивает себя, не провалила ли она какую-то проверку на верность. — Мой отец не захочет ввязываться в войну, — наконец говорит он. Она соглашается. — Нет, не захочет. — Два возможных врага только ослабят друг друга. Самое мудрое — воздержаться. — Да. — Он ничего не выиграет, если вмешается. — Нет, ничего. — Враг моего врага — мой друг, и всё такое. — Да, — отвечает Тауриэль. Ей кажется, последняя фраза не подкрепляет доводы Леголаса, а ещё она думает, что не слышала, чтобы он так много говорил, по крайней мере, за последние сто лет. Вообще-то, она так занята своими мыслями, что чуть не пропускает следующие слова принца, и не зря, потому что из-за них она чуть не катится кубарем по крутому склону холма. — Отец очень удивится, когда обнаружит, что мы с тобой взбунтовались. Тауриэль глядит на него, разинув рот, всю дорогу, пока они спускаются к подножию холма, а потом опять поднимаются и несутся к небольшому откосу, где привязаны лошади — Леголас больше ничего не говорит, только молча натягивает поводья через голову своей лошади. Но его глаза всё-таки встречаются с её удивлённым взглядом, на очень короткое время, когда они разворачивают лошадей в сторону дома. В его глазах она видит искреннее веселье. Он не перестаёт её удивлять. ***** — Что ж, — говорит Бофур, — Это и впрямь неожиданно, — он присоединяется к Кили на баррикадах, чтобы оглядеть широкое грязное поле с палатками и кострами, которое теперь простирается насколько хватает глаз, — Их стало ещё больше с тех пор, как я решил, что больше не буду смотреть. Фили, стоящий по другую сторону от младшего брата, согласно фыркает. — По-моему, здесь собрались все армии Средиземья. — Хоббитов тут нет, — замечает Бофур. — Сомневаюсь, что у хоббитов есть армия, — говорит Кили. — Ну, теперь понятно, почему их здесь нет, — отвечает мориец, — А если бы и была, мы бы умудрились разозлить и их тоже. — Кого разозлить? — интересуется Бильбо, появляясь у них за спиной. — Хоббитов, — объясняет Фили, — У твоего народа есть армия? — У нас есть отряды местной самообороны. Их собирают, когда возникает чрезвычайная ситуация или угроза, — хоббит становится рядом с ними на крепостном валу и смотрит на море палаток. — Их когда-нибудь собирали? — спрашивает Кили. — Только один раз, примерно восемьдесят три года назад. Но это оказался просто дикий кабан, который рылся в кустах крыжовника. Его выманили картофельными очистками и сумели загнать в загон. Судя по всему, из него получился отличный праздничный ужин. Они наблюдают, как солдаты внизу чистят доспехи и разводят костры. Наконец Бофур нарушает молчание. — Один из лучников Трандуила забрал письмо, которое, по нашему мнению, предназначалось для Кили. Новость вызывает у всех испуганный вздох. — Это плохо… — Зачем она вообще посылает воронов? Разве она не знает, что сейчас война? — А что было в письме? — Откуда мне знать, я его не читал… — раздражённо бурчит Кили, но Фили прерывает его. — А ты угадай! — Ага, у нас появился чудесный план получить информацию, — говорит Кили. На секунду всем кажется, что Фили сейчас стукнет его, но Бильбо втискивается между двумя братьями. — Полегче, друзья. Давайте не забывать, как этот мерзкий драконий дух влияет на наш рассудок. Сегодня я уже дважды поймал себя на том, что досаждаю Оину заковыристыми вопросами, — когда смешки затихают, и все опять успокаиваются, Бильбо продолжает, — А если я сейчас спущусь вниз, чтобы тихонько пролезть в лагерь и забрать оттуда письмо, это поможет? Я же взломщик. — Точно, — соглашается Бофур, — И на твоём счету аж целый один настоящий грабёж. — По правде говоря, грабёж был что надо, — поправляет Бильбо. — Ещё бы. — Да, постоялец был очень расстроен и зол. — Не напоминайте, — говорит Бофур, — Пожалуйста. — Бильбо, с твоей стороны очень любезно предложить свою помощь, — произносит Фили, — Особенно после всего, что ты для нас сделал. Но именно поэтому ты не можешь пойти. Если Трандуил застанет тебя в своём лагере… — он выразительно поглядывает на двух других гномов. Все серьёзно кивают. Им прекрасно известно, что сделает король эльфов, если такой козырь попадёт к нему в руки. Бофур хлопает Бильбо по плечу. — Если бы письмо можно было вернуть, ты был бы самым подходящим хоббитом для этой работы, — говорит он, — Но Кили прав. Не стоит так рисковать ради того, чтобы заполучить информацию, которую Трандуил и так уже знает. Кили молча кивает. Бофур смотрит на него с сочувствием. — Ну, не то, чтобы мы все не хотели, чтобы Кили вернули то, что ему принадлежит, — тихо произносит он, и Фили опускает глаза. — Да ничего, — Кили старается выглядеть беззаботным, — Я сам заберу его из лагеря Трандуила, когда всё закончится, и мы будем делить добычу. Как думаешь сколько будет стоить владыка Лихолесья, если разрезать его на четырнадцать частей? — Лучше разрежь на пятьсот четырнадцать, — хмыкает Фили, и Кили уже собирается ответить что-то вроде Только не говори, что ты тоже рехнулся, но тут замечает, куда смотрит его брат. Фили глядит вверх, на далёкий гребень. На тёмный, резко очерченный горный хребет, на котором стоят пятьсот гномов в тяжёлых доспехах. Они вооружены до зубов и несут боевое знамя Железных холмов. ***** — Ещё никогда в жизни я так не радовался при виде кузена Даина, — Кили несётся следом за братом в сердце горы, где Торин скорее всего чахнет над грудами золота, — Если кто и может привести дядюшку в чувство, так это он. — А ты когда-нибудь встречался с кузеном Даином? — пыхтит Фили. — Не знаю, а должен был? Думаю, что на день Ауле наверняка. — Он может нам помочь, но так же легко может и прийти воевать с нами просто так, ради забавы, — коротко отвечает Фили, он останавливается, чтобы прихватить три лишних топорика из шкафа с оружием возле дверей в буфетную. — Это для украшения, — подсказывает Кили. — Гномам из Железных холмов всё равно, — мрачно огрызается Фили, — Они отобьют головки и используют рукоятки, как пики, — он бросает топорики брату в руки, — Найди, где их спрятать. — Мы находимся в укреплённой пещере посреди горной крепости, а вокруг полно оружия, — Кили бежит за братом по высокому проходу над прачечной, — Ты правда собираешься забрать всё оружие в горе, прежде чем Даин сможет войти? — Только то, что попадётся под руку. Фили хватает несколько длинных деревянных лопат для стирки и бросает их в вяло текущую воду внизу. — Я начинаю бояться, что ты не в своём уме, братец, — Кили наблюдает, как медленная река, бурлящая щёлоком, поглощает лопаты. — Лучше побеспокойся о Трандуиле, — Фили снимает с кронштейна рядом с котлами большую охапку длинных железных крюков, — Он ведь и в самом деле хочет тебя убить, — он перекидывает крюки через плечо и поднимается в большой зал, а эхо от его голоса разносится по коридору, — И в зависимости от того, что написала твоя подружка в том письме, у него для этого могут быть причины. Дубощит сидит в большом зале, подперев щёку кулаком, и лениво поигрывает большим драгоценным камнем; он скорее похож на скучающую королевишну, чем на трудолюбивого гнома и законного короля рода Дурина. — Торин, — Фили бросает крюки на гранитный пол перед троном, где они гремят, как ночной горшок Дурина в Серых горах, — Тебе надо вооружиться, прямо сейчас. Кили, который из-за безумия дяди по возможности старается не смотреть ему в глаза и избегать разговоров, ошалело смотрит на брата. Да и сам Торин, кажется, тоже несколько удивлён. — Зачем? — грубо рявкает он, как медведь, недовольный тем, что его разбудили от зимней спячки. — Даин здесь. Фили карабкается сверху на трон, выбивает драгоценный камень из руки Торина и вместо него суёт дяде королевский меч. Потом он тянется за королевским боевым шлемом, но Торин резко хватает его за запястье. Кили, в ужасе от того, что сейчас брата убьют прямо у него на глазах, перестаёт даже дышать; на секунду всё вокруг замирает, даже пылинки, парящие в тусклом пурпурном свете большого зала, кажется, застывают. Голос Торина, низкий и хриплый из-за драконьей болезни и долгого молчания, звучит тихо. — Даин привёл с собой солдат? — Примерно пять сотен, — Кили наконец обретает дар речи. Хватка на запястье Фили немножко ослабевает. Дубощит переводит взгляд на младшего из племянников. — У них есть оружие? — Да, — Кили не сводит глаз с руки короля, которая держит меч. — Какое? — Боевые топоры, высокие и низкие щиты, боевые свиньи, железные осадные крюки и пики весом где-то под треть тонны, шлемы с защитой от стрел, — перечисляет Кили, — Я как следует разглядел их за добрых восемь секунд. Торин отпускает руку племянника, и Фили отступает, потирая запястье. — Значит, они пришли, чтобы драться с эльфами, а не с нами, — говорит Дубощит, встаёт и надевает шлем, — Давайте пойдём им навстречу. ***** На второй день пути Тауриэль уже не может молчать. — Ворон уже должен вернуться, — говорит она. — Я знаю, — Леголас не сводит глаз с далёкого горизонта. Он тщетно вглядывается в даль с самого рассвета, а Тауриэль следит за дорогой позади них. Лошади выбились из сил и еле плетутся, но остановится на ночлег невозможно, потому что за ними идёт армия орков. — Ты думаешь, его перехватили? Тауриэль уверена, что за вопросом, который она задала вслух, Леголас услышит другой: кто? — Не знаю, — он наверняка отвечает на тот второй, молчаливый вопрос. Он смотрит на неё виноватым взглядом, и она не может понять, почему. Он не виноват в том, что письмо попало не в те руки. Она просто хочет поддержать беседу о том, что в намного более счастливые времена посчитали бы прекрасным осенним вечером. Их лошади непослушно фыркают друг на друга, когда они неторопливо едут рядом, занимая собой всю дорогу, отчего их наставники по верховой езде пришли бы в совершенный ужас. Они слишком устали, чтобы обращать на это внимание, а угощение в виде яблок и свежей травы помогло им убедить животных продолжать путь. До Лихолесья остаётся около часа езды. Они преодолевают ещё четверть мили. — Когда мы приедем, тебе следует заняться лошадьми, — говорит Леголас, — Их нужно накормить, напоить и хорошенько обтереть, пока я буду советоваться с отцом. И лучше пусть тебя там не будет. — Согласна. И если мне удастся оседлать двух самых свежих и быстрых лошадей… — А ещё набить седельную сумку припасами? Тауриэль улыбается, а он выпрямляет спину. — Конечно, есть вероятность, что всё пройдёт хорошо. — Да, есть, — соглашается она. — Мой отец может решить, что в союзе с гномами есть своя выгода. — Может быть. Леголас бросает на неё косой взгляд, и Тауриэль понимает, что он считает такую возможность ничтожной. Ещё через четверть мили он задумчиво произносит: — Давай на секунду представим, что он в самом деле увидел выгоду в более тесном союзе с гномами. Тауриэль понимает, что разговор незаметно перешёл от военных тем к матримониальным планам. А раз уж Трандуил никогда не пошёл бы на это, для такого шага неизбежно потребовалась бы смена правления. Поэтому в предположении Леголаса «он» — это сам Леголас. Говорить об этой неизбежности будет предательством. Думать — просто хорошая мысль. Тауриэль чуть заметно улыбается, знаком просит его продолжать. — Что он будет делать, когда гномы обратятся к нему за помощью в своих бесконечных войнах с людьми, орками и другими кланами гномов? Это разумный вопрос. За то недолгое время, пока она была капитаном, случилось не меньше трёх войн с участием гномов, две из которых задели границы эльфов. Когда твои соседи похожи на всклочных мускусных крыс, позиция невмешательства — самое мудрое, что можно придумать. Кроме того, надменное нежелание Трандуила вмешиваться имеет свою пусть и уродливую, но жестокую логику: гном живёт всего около трёх сотен лет. Человек — меньше семидесяти. Эльф может прожить девять тысяч лет. Исходя из этого, остаётся вопрос: как можно сравнить смерть — а точнее, жизнь — эльфа со смертью гнома или человека? С каждым эльфом уходит в небытие огромный кусок истории, знаний и понимания природы вещей, подобных которым нет среди других живых существ в Средиземье. В глубине души Тауриэль считает этот довод откровенной глупостью — как может жизнь эльфа быть для эльфа более долгой и ценной, чем жизнь гнома для гнома или жизнь человека для человека? — но не решается оспаривать его с такой точки зрения. — Торговый союз не обязательно означает союз в войне, — говорит она, — Кроме того, многие войны между гномами случались из-за бедности, а не из-за богатства. Помнишь, когда гномы владели Эребором до того, как рассеялись по всему Средиземью, стычек было немного, да и то, они были больше похожи на семейные ссоры. — Богатый сосед — мирный сосед? — Леголас выгибает бровь, и Тауриэль покорно пожимает плечами в знак согласия; они проходят примерно двадцать шагов, пока он думает над её словами, — В этом есть смысл. Особенно, если вспомнить о хоббитах. Теперь уже Тауриэль удивлённо приподнимает брови. Леголас продолжает говорить, когда они поднимаются на холм, поросший ореховыми деревьями. — До встречи с той компанией в Лихолесье тебе приходилось видеть других хоббитов? — Нет, — отвечает она, — Мне показалось, что они редко покидают свою родину. — Так и есть. А ты когда-нибудь бывала в Шире? — Нет. — А я был. Это странное место. Очень простое, но изобильное. Их домики по виду очень похожи на кроличьи норы, а жизнь — забавное стремление поесть до отвала. И всё-таки, не смотря ни на что, они не голодают и не испытывают нужды, их земля плодородна и у них нет врагов. — Это кажется странным, — замечает Тауриэль. — В самом деле. Их секрет прост. Им нужно совсем немного. Им хватает их крошечного клочка земли. За десять тысяч лет хоббиты ни разу не расширяли своих владений. Они никогда не завоёвывали и не осваивали новых земель, никогда даже не покупают новые пастбища. Они просто по очереди засевают старые пастбища и свежевспаханные поля. Они никогда не стремились иметь больше земель, поэтому не нажили себе ни одного врага, — Леголас смотрит на Тауриэль, — Ты бы повела нас по этому пути, если бы давала советы нашему королю? Тауриэль раздумывает примерно тридцать шагов, чтобы быть уверенной в ответе. — Именно так. Леголас смотрит на неё, с улыбкой цокает языком, и они вместе едут по тропинке в Лихолесье. Когда они добираются до места, там почти никого нет. ***** — Где все? — спрашивает кузен Даин, заходя в большой зал. Под предлогом переговоров он привёл с собой в гору своего сына (которого по недоразумению тоже зовут Торин, хотя этот Торин намного моложе и, судя по всему, в своём уме) и небольшой отряд стражи, — Я думал, что к этому времени почти весь народ Дурина уже вернулся в Одинокую гору, узнав о вашей победе. — Пока ещё нет, — говорит Дубощит, на этом разговор затихает, пока Торин — сын Даина — не подаёт голос. Он обращается к Кили. — Это не ты перетягивал канат на день Ауле? Кили щурится, но вспомнив, скалится в улыбке. — Да! А ты был первым из мальчишек Железностопа, верно? — Точно! Меня всегда ставили первым, потому что я был самым маленьким для своих лет, — с виноватой улыбкой говорит Торин, сын Даина, — Боюсь, с тех пор мало что изменилось. — Ага, со мной то же самое, — отвечает Кили, — Я нахожу, что это очень удобно, чтобы пролезать в трещины. — Да! Однажды я попал в медную шахту, которая вела в сланцы, и не побоюсь сказать, что там было ужасно узко… Даин и Торин обмениваются одним-единственным испуганным взглядом, когда два младших гнома начинают обмениваться байками о том, кто и где застревал, а Фили просто закрывает лицо руками. Бофур вежливо прерывает их воспоминания: — Жаль вас отвлекать, джентльмены, но снаружи назревает опасная заварушка, и мы приготовили для вас стол с военными картами и медовухой. Пока гномы рассаживаются и начинают обсуждать тактический план, Кили украдкой наблюдает за Бильбо через стол. Хоббиту, которому, как обычно, нет равных в умении быть незаметным, поручают обязанности метрдотеля: он разливает медовуху и уносит пустые бутылки, но его цепкий взгляд отмечает каждое движение рук и лиц, молчаливый язык дипломатии. Кили не сомневается, что если бы Бильбо не был воришкой, из него получился бы превосходный шпион. Конечно, говорить такое в присутствии Торина, до сих пор одержимого грузом подозрений и тёмных теней, очень опасно. Дубощит уже дважды что-то переспрашивает у тех, кто молчит, и постоянно озирается через плечо. Такое поведение короля вызывает у Железностопа тревогу, а его сын Торин с любопытством поглядывает на Кили. При первой же возможности два молодых гнома выходят передохнуть и перекинуться парой слов. — Значит, — заявляет юный Торин с восхитительной прямотой, — Драконья болезнь. Кили досадливо морщится. — Боюсь, что так. А что, сильно заметно? — Ну, нет. Нет. Я бы сказал, только для членов семьи, — неубедительно возражает сын Даина, а потом проводит рукой по лицу и тяжело вздыхает, — Нет. Подожди. Проклятье, я в этом не силён. Прости, но да. Это очень заметно. Мой отец уже всё понял. — Зараза. — Мне жаль. Я бы хотел сказать что-то другое, но в таких случаях не стоит щадить семейные чувства. — Конечно, нет, — говорит Кили, — Ты совершенно прав. В конце концов, всё так и есть. — И сколько он уже в таком состоянии? — С тех пор, как мы зашли в эту проклятую гору, — Кили поднимает голову и виновато разглядывает сводчатый потолок зала; он так давно не бывал в гномьих подземельях, что полностью забыл некоторые привычные суеверия — например то, что нельзя проклинать потолок над своей головой. Торин, сын Даина, легко пропускает его богохульство мимо ушей. — Есть идеи, что делать? — Ещё спрашиваешь, — хмыкает Кили, — Ничего стоящего, кроме как вытащить Торина из этого места и заставить вдохнуть свежего воздуха. Сын Железностопа кивает. — Кажется, это единственное, что можно сделать. И знаешь, кузен, я бы сказал, что судя по тому, как здесь обстоят дела, его могут вытащить отсюда, хочет он того или нет. — Да, — Кили угрюмо кивает в ответ — Я тоже об этом думал. Скажи, неужели все армии в Средиземье пришли с нами воевать? — Хоббиты нет, — замечает Торин, сын Даина, и разумеется, в этот момент рядом с Кили появляется Бильбо. — Хоббиты «нет» что? — У них ещё есть время, — Кили подмигивает молодому Торину, который быстро прячет улыбку. — Ничего, мастер Бильбо. А теперь расскажи мне, потому что я умираю от любопытства. Как получилось, что ты присоединился к отряду моего дяди? — Ну, сначала я этого не хотел, — Бильбо совершенно сбит с толку, и сын Даина ведёт их обратно к столу. ***** — Где все? — голос Леголаса эхом разносится по огромному центральному залу королевского дерева в Лихолесье. Они уже долго бродят по коридорам и арочным переходам дворца, но не встречают никого, кроме стражников, которые и впустили их внутрь. — Если бы это не было так неуместно, я бы вернулся и спросил у стражи. — Я знаю, — Тауриэль легко перепрыгивает через низенькие перила, догоняя Леголаса на дорожке возле солярия, — Но мы не можем признаться, что ничего не знаем. — Это немыслимо. — Очень неловко. — Весьма. — Итак? Они осматривают пустую комнату и солярий за ней. Леголас переводит взгляд на Тауриэль. — Я дам тебе пять золотых, если ты пойдёшь и спросишь у них. Она весело фыркает. — Я? Их капитан? Лучше ты, маленький принц. Меньше чем за двадцать я не соглашусь. Лицо Леголаса мрачнеет, и Тауриэль вдруг думает, что, возможно, позволила себе слишком много, но нет, он просто рыщет в карманах в поисках монет. Находит и со страдальческим вздохом протягивает их ей. — Вы умеете торговаться, капитан. Тауриэль с лёгкой улыбкой кладёт добычу в карман. Леголаса, который никогда не торговался на рынках, легко обвести вокруг пальца. Она бы справилась всего за десять монет. Она с лёгкостью перепрыгивает перила и спускается по лабиринту из арок к главным воротам дворца, у которых, словно статуи, стоят двое часовых. Там она достаёт монеты, которые ей дал Леголас. — По десять золотых каждому, если вы точно скажете, куда все ушли, а потом забудете, что я вообще спрашивала. ***** — О боги, забудьте, что я вообще спрашивал! — стонет Даин Железностоп. Он уже явно теряет терпение после почти четырёх часов бесконечных военных обсуждений и планов. После первого часа начальный состав совета сильно поредел, потому что стражники Даина и большая часть компании Дубощита устали. Бильбо, у которого, как у всех хоббитов очень развито чутьё на послеобеденный перекус, ведёт их на кухню, где они почти сразу после обеда разжигают маленький костерок рядом с одним из старых каминов. Таким образом, возле военных карт остаются только Торин, Даин, его сын, Фили, Кили и Балин. И карт этих ещё целая уйма. Балин успевает найти только первые тридцать тайных входов в гору и ужасно раздосадован тем, что его прервали прежде, чем он смог добраться до среднего яруса. Кили свято уверен: одна из тех вещей, которые другие всегда недооценивают в гномах — хитрость. Отличный способ защититься — говорить всем, что в гору ведёт только один вход, ну, в крайнем случае, два. Поэтому, конечно, они уверили Бильбо, что вход только один, разыграв спектакль с лунным светом и всё остальное. На самом деле дверь, которую они открыли в день Дурина, была просто самым удобным входом, который можно было попытаться найти в это время года, да ещё когда в компании есть чужак. В конце концов, какова вероятность того, что вор-хоббит когда-нибудь соберёт армию и вернётся, чтобы напасть на гору — поодиночке — через дверь, которая открывается всего раз в году? Меньше некуда. По сравнению с необходимостью внезапно бежать из горы из-за пожара, потопа или обрушения свода, уместность иметь несколько выходов становится вполне очевидной. Однако прямо сейчас, стоя над картой горы, которая, будто дырявый кусок коралла, пестрит возможными точками входа, Даин выглядит так, словно вот-вот начнёт швыряться вещами. Кили чуть-чуть отодвигается от кузена и, заметив на столе увесистые пресс-папье, начинает понимать, зачем брат собирался прятать всё холодное оружие в округе до того, как родичи попадут внутрь. — В Железных холмах, — грозно вещает Даин, — Война — дело простое. Ты или вверху или внизу. Или у тебя есть преимущество или нет, и тебе нужно его получить. Иногда река усложняет задачу, но опять же, это проблема только если ты находишься внизу, а не на высоте. А вот это, — он в ярости тычет пальцем в карту, — Здесь одна сплошная низина! — И что ты нам предлагаешь? — хриплый голос Торина звучит угрожающе, — Оставить эту гору во второй раз? — Нет, кузен, я бы предпочёл, чтобы ты её сохранил, — отвечает ему Даин, — Но единственный способ это сделать — выйти отсюда и принять бой там! — он выразительно указывает на дверь из зала совета; впечатление портит тот факт, что он перепутал направление и по ошибке показывает на дверь, которая ведёт в кухню. Фили тактично покашливает, а остальные гномы самоотверженно стараются сохранить спокойные лица. Торин, однако, пристально смотрит кузену прямо в лицо. Даин, в свою очередь, таращится на короля; он не моргает, в усах не шевелится ни один волосок. Кили наблюдает за столкновением двух своих родичей и чувствует, как смех застревает в горле. Он прекрасно понимает, что если переговоры провалятся, Торин может сорваться и напасть. Краем глаза он замечает, как Фили сжимает руку, которую всё это время держал на рукояти меча. Торин, обладающий непревзойдённой склонностью к показушным эффектам, выдерживает короткую паузу, а потом с громким смехом встаёт и берёт Даина за руку. — Ты прав, мой кузен. Мы дадим им бой! ***** Когда Тауриэль возвращается, Леголас старательно делает вид, что только что не дремал под тёплыми солнечными лучами. Увидев её лицо, он бледнеет. — Они все отправились за белыми самоцветами Лихолесья, — она чувствует оцепенение и лёгкую слабость, — Они идут на Эребор. Леголас тут же берёт её под руку, разворачивает и тащит к конюшне. — Тогда нельзя терять ни минуты. — Они уже там, — запинаясь, отвечает она, — Гвардейцы сказали, что они ушли девять дней назад. — Тогда, по моим подсчётам, у нас остаётся три дня на переговоры, прежде чем мой отец нападёт, — угрюмо говорит Леголас, он быстро тащит её через хранилище для зерна, по пути хватает две маленькие попоны и пару уздечек. Когда они добираются до конюшни, он суёт их ей в руки, — Оседлай Ястреба и Вертлявку. Я скоро вернусь. Не позволяй Вертлявке надувать живот, ты знаешь, как она ненавидит подпругу. Он исчезает в оружейной, а ей, совершенно растерянной, остаётся только подчиниться. Она дважды неправильно надевает уздечку на Ястреба, а когда подходит к нему в третий раз, жеребец прижимает уши, потому что чувствует, что что-то не так. В конце концов ей удаётся надеть на него уздечку и она уже сражается с Вертлявкой за подпругу, когда появляется увешанный оружием Леголас. Он закидывает поклажу на спину Ястреба и подходит, чтобы помочь ей с Вертлявкой. — Мы спустимся по горной дороге, — говорит он, — Так будет быстрее всего, а по пути сможем узнать, насколько хорошо вооружён мой отец. Ты не получала никаких новых вестей от Кили? Тауриэль невольно бросает взгляд на его лицо; она в первый раз слышит, как Леголас называет гнома по имени. — Нет. — Попробуй ещё раз. Если есть хоть какая-то возможность связаться с ним, мы должны ей воспользоваться. Сходи в конюшни за вороном. Я закончу с подпругой, — он оборачивается через плечо с того места, где затягивает подпругу, туда, где стоит оцепеневшая от страха Тауриэль, — Иди! Она проходит мимо конюшни три раза, прежде чем находит нужную дверь, ещё пять минут ищет бумагу, перо и чернила, но в конце концов находит всё, что нужно, заворачивает в подол юбки, а потом отпирает клетку с вороном и выпускает птицу — маленькую серую самку, взъерошенную и буроватую после линьки, которая сразу вспархивает к ней на руку. Скорее всего, ничем не примечательный ворон сможет незаметно проскользнуть мимо армии Трандуила. Тауриэль понятия не имеет, как птица сможет попасть внутрь горы. Она яростно отгоняет мысль о том, что Кили уже, возможно, вышел за пределы горы и бьётся за свою жизнь. Вернувшись в стойла, она видит, что обе лошади уже оседланы и готовы отправиться в путь, а Леголас держит их под уздцы. — Садись, — говорит он, — Моя лошадь может вести твою, пока ты будешь писать, а потом мы наверстаем упущенное время. Тауриэль забирается в седло, а Леголас быстрой рысью ведёт их прочь из Лихолесья, из-за чего писать становится очень трудно. Ещё хуже, чем писать верхом на скачущей лошади — это не знать, что сказать. Пожалуйста, не считай, что гора дороже твоей жизни. Прошу, не сражайся с моим королём, который пришёл воевать с вами. Пожалуйста, не умирай. А под всеми этими мыслями тлеет маленький, эгоистичный огонёк. Ты слишком мало меня целовал. В конце она пишет только одну фразу: Держись. Я иду за тобой. ***** — Если честно, если бы я знал, что всё будет настолько плохо, то просто отправил бы за вами орлов и послал Эребор куда подальше, — говорит Торин, сын Даина, глядя в маленькую подзорную трубу. Он, Фили и Кили забрались по вентиляции к третьему входу в медную шахту с развилкой в виде буквы V, чтобы осмотреть вражеские войска, которых за последние два часа стало намного больше. — Неужели у вас нет других дальних родственников, которых вы могли бы позвать, когда собираетесь лезть в драку против двух грёбаных армий. — Мы тоже тебя любим, кузен, — отвечает Кили, — А теперь заткнись и помоги нам составить план сражения. — Да идите вы с вашим планом в мою румяную задницу, — ворчит молодой Торин, но опять подносит к глазам подзорную трубу. Здесь, сразу за первым плато Одинокой горы видна рыхлая каменистая осыпь, там нет ни цветов, ни травы, которая могла бы колыхаться на ветру. Вокруг очень тихо, слышно только дыхание трёх гномов. Наконец сын Даина опускает подзорную трубу и тяжело вздыхает. — Вы точно в этом уверены? — спрашивает он, — В это время года в Железных холмах очень красиво. — Торин, — начинает Фили с убийственным выражением на лице, но сын Даина жестом прерывает его. — Ладно. Начнём с того, что всё не так страшно, как кажется. Да, эльфы заняли все высоты вокруг горы, а люди полностью перекрыли вам выход, так что, если вы захотите выбраться, придётся продираться под градом эльфийских стрел, которые полетят вам на головы. — Лучше переходи к той части, где всё не так страшно, — говорит Фили. — Что ж, у вас есть гора с высокими, хорошо укреплёнными бастионами, с которых хорошо видно всех ваших врагов, почти миллион галлонов расплавленного металла и смолы, а ещё много снарядов и разных горючих веществ. Этого хватит, чтобы в ближайшем будущем здорово подпортить им жизнь. Фили и Кили переглядываются. Этот план не так уж и плох, но требует выдержки и терпения — как раз именно эти качества напрочь отсутствуют и у Торина, и у Даина Железностопа. Теперь, когда оба правителя пришли к соглашению, они ждут плана сражения, а не долгой ответной атаки. Все трое долго молчат, глядя на похожий на муравейник военный лагерь внизу. С такого расстояния, в тишине высоты гор картина кажется почти безмятежной. Если не обращать внимания на осадные машины, катапульты и боевые колесницы. — Конечно, — продолжает Торин, — Есть одна старая тактика: с воплями выбежать наружу и посмотреть, скольких мы можем забрать с собой перед тем, как убьют нас. — Это больше подходит нашим традициям, — говорит Кили. — Так и есть, — замечает Торин, — Ты не думаешь, что наши традиции ужасно глупы? — Каждый день, — отвечает ему Кили. Фили не говорит ничего. ***** К тому времени, когда на горную дорогу опускается темнота, Тауриэль уже почти засыпает в седле. Она знает, что Леголас, должно быть, тоже чуть не падает с лошади, но он слишком воспитан, чтобы показать это. Ради неё он скачет уже почти пятьдесят часов, так что это она должна предложить ему отдохнуть. — Примерно в трёх лигах отсюда есть людская деревня, — говорит она, — К тому времени лошадям понадобится вода и сон. Леголас смотрит на усыпанное звёздами небо над их головами. — У нас есть ещё как минимум час до того, как появятся волки. Тауриэль понимает, что это изящная ложь. Уже почти полчаса в горах слышится волчий вой, но Леголас не обращает на него никакого внимания, чтобы доставить её как можно ближе к Эребору. Воистину, он не только прекрасный командир, но и верный друг. Он тоже упадёт от усталости, если она не присмотрит за ним. — Мне тоже нужно отдохнуть, прежде чем я смогу вступить в бой. — Тогда решено, — говорит Леголас, — Мы остановимся в деревне. — Спасибо, мэллон. — Не за что, — отвечает ей Леголас; они едут в молчании ещё около лиги перед тем, как он продолжает, — Твой гном. Тауриэль удивлённо поднимает глаза. Леголас сидит к ней спиной, и она не видит его лица, но можно предположить: то, что он опять называет Кили по расе, а не по имени, говорит о том, что ему неловко. Она ждёт. — Он того стоит? Тауриэль поражена прямотой вопроса. Темнота и усталость может развязать языки, но она никак не ожидала услышать от Леголаса таких слов, разве что он выпил бы по меньшей мере тринадцать кружек медовухи. Прислушайся к тому, что стоит за вопросом, напоминает она себе, А не только к тому, как он звучит. Она бесконечно прокручивает в голове голос Леголаса, вспоминает его оттенки и тембр, как ткач разделяет нити на ткацком станке, и с удивлением отмечает, что больше всего в нём не ревности, а тоски. Что это значит? Тауриэль снова и снова задаёт себе этот вопрос, распутывает клубок его интонаций, пока не начинает понимать истину — ту, что скрывается в глубине: Стоит ли он того? Стоит ли это того? Стоит ли всего этого любовь? Теперь она знает, что Леголас никогда не был влюблён. Он спрашивает её об этом, как командир спрашивает разведчика, который спустился с верхушек самых высоких деревьев. Как описать эти земли, этот солнечный свет? Это так же невозможно, как описать воздух. — Да, — просто отвечает она, — Он… Оно того стоит. ***** — Я беру обратно всё, что я говорил о желании снова увидеть Эребор, — говорит Кили на следующее утро, — Оно того не стоит. Бофур и Кили стоят на крепостном валу вместе с Торином Даина, разглядывая армии внизу, которые перестали увеличиваться, но только потому, что начали выстраиваться в боевые порядки. Заварушка, со всеми вытекающими последствиями, без сомнения, уже не за горами. Даин уже вернулся к своим войскам и строго-настрого приказал сыну вернуться, как только начнут гасить утренние костры. А после этого… ну, будет видно. — Не унывай, кузен Кили, — говорит молодой Торин, — В битве у горы Долмед у нас бывало и хуже. — Казад проиграли ту битву, — отмечает Кили, и лицо Торина становится печальным и растерянным, когда он вспоминает события шестнадцатилетней давности. — Ты уверен? Я готов был поклясться, что мы победили. — Нет, — отвечает Бофур, — На самом деле в память об этой битве каждое второе солнцестояние мы отмечаем День скорби. — Так вот что мы отмечаем? А я всегда думал, что мы скорбим о чём-то другом. Может, о нашей кухне. — Ага, и об этом тоже, — произносит Бофур, — Но в основном о многих тысячах убитых. Они осматривают войска. По большей части все приготовления почти закончены. Поднимаются знамёна, надеваются шлемы с плюмажем, боевые кони начищаются до зеркального блеска. Во всей этой возне есть что-то непристойное, но Кили не может понять, в чём дело. Молодой Торин выглядит таким же растерянным. — Не стоит заставлять отца ждать, — говорит он и протягивает руку сначала Кили, а потом Бофуру, — Увидимся позже. Он надевает шлем и с грохотом спускается вниз по узкой каменной тропинке к склону холма, где армия Даина готовится к бою. Боевые свиньи сопят и похрюкивают, маленький серо-коричневый ворон скачет по лагерю, разглядывая гномов, которые тушат костры и ставят котлы на землю. Бофур ласково хлопает Кили по плечу. — Пойдём, парень. Кили бросает последний тоскливый взгляд в белёсое небо и идёт следом за ним.                                                                    Опустевшая земля Позже Тауриэль будет гадать, насколько близко они с Кили подошли друг к другу в бою. Быть может, когда орки хлынули из-под земли, как муравьи, их пронесло мимо друг друга, как пловцов, которые попали в водоворот и гребут в разные стороны. А может, стоя где-то на высоте и выбирая, куда отправить следующую стрелу, она смотрела на побоище внизу, прямо посреди которого был он. Все это было вполне возможно. Она видела Леголаса мельком, его тень только раз привлекла её внимание, прежде чем он исчез в этом хаосе, так быстро, что было просто невозможно ничего разглядеть. Ты пинаешься, дерёшься и рубишь, не останавливаясь, не имея возможности перевести дух. Здесь нет места для осознанных мыслей, для узнавания, вообще ни для чего, кроме угрозы и попыток от неё отбиться. И когда всё заканчивается, ты можешь посмотреть на себя сверху вниз и заметить глубокую рану, что половина твоего платья разорвана, или увидеть, что у тебя больше нет ногтей. Что до Тауриэль, то когда всё было кончено, она посмотрела вниз и вдруг поняла, что у неё больше нет сердца. Конечно, на её месте по-прежнему была какая-то женщина, она двигалась и ходила так же, как это делала Тауриэль, говорила на её языке и смотрела на мир её глазами. Но эта женщина была только незваной гостьей, самозванкой в пустом доме, где когда-то жила Тауриэль. Она бессмысленно плыла по течению жизни, как летящий в пустоте лист. Иногда её звали по имени — чаще всего это был Леголас; он брал её за руку и поворачивал туда, куда нужно было идти. Когда наступало время поесть, он давал ей еду, а когда приходила пора ложиться спать, говорил ей об этом. Со своей стороны, эти напоминания казались Тауриэль немножко нелепыми. Кому какое дело, когда нужно вставать, есть или мыть голову? Почему сидеть ночью на крыше считается странным? С чего вдруг кого-то волнует, пьёт она воду из чашки, из своих рук или прямо из холодных глубин озера, покрытого пеплом? Смерть — это только вопрос времени, и смерть без сомнения не заставит себя ждать; она найдёт Тауриэль повсюду, будь то в уютной постели или на крыше конюшни под луной. Именно там Леголас и находит её через шесть месяцев после Битвы Пяти армий, залитую светом необыкновенно голубой весенней луны. Он уже давно не упрекает её за то, что она забирается, где повыше, хотя сам с трудом скрывает собственную нелюбовь к высоте. Он просто сидит рядом, свесив ноги, и молча смотрит на Лихолесье вместе с ней. — Ворон, которого я послала, так и не вернулся, — говорит Тауриэль какое-то время спустя, — Я думала, он в конце концов вернётся обратно. Даже если потерялся или был ранен. Но, наверное, он до сих пор ищет его. Лицо Леголаса становится похожим на скомканное покрывало, которое быстро расправили — короткая гримаса, которая сразу же исчезает. — Как думаешь, он получил письмо? — продолжает Тауриэль; она не щадит его чувства, ей просто любопытно. Она вообще не понимает, зачем Леголас пришёл сюда говорить с ней. Должен же он понимать, что просто бросает камни в окна пустого дома. Принц опускает взгляд на колени своих брюк, теребит их пальцами. — Я так и не попросил у тебя прощения, — говорит он. Тауриэль не может понять, где тут ответ на её вопрос. — За что? — спрашивает она. — За то, что не привёл тебя к нему раньше. За то, что не предотвратил то… что случилось. Она громко смеётся. Леголас выглядит ужасно напуганным, и от этого она смеётся ещё громче. Мысль о том, что он уже несколько месяцев терзается этим нелепым чувством вины, одновременно смешна и печальна. — Мэллон, ты думаешь, что смог бы что-то изменить? Нет. Его судьба была предрешена, когда он родился в роду Дубощита, — говорит она, — Сын короля всегда раб судьбы. Как только Тауриэль произносит эти слова, ей вдруг приходит в голову, что она наконец нанесла смертельный удар. Леголас молча встаёт и уходит, а она с грустной улыбкой продолжает смотреть на луну. В конце концов, лучше довести дело до конца. ***** Сначала она идёт на север, до самой страны орков. Её никто не тревожит; эти земли теперь пусты. Иногда вдалеке она видит дым от небольших костров, но там в основном женщины и дети, а у неё нет желания мстить. Те, кто виноват в его смерти, уже либо мертвы, либо правят. Ей все равно. Они уже отняли у неё всё, что может испытывать хоть какие-то чувства. Она не разводит костров и не оставляет следов. Над ней кружится бесконечное, непостижимое небо. Когда Тауриэль попадает в страну людей, это происходит почти случайно. Деревни становятся городами, а с наступлением зимы она обнаруживает себя в безвестном городишке, в маленькой комнатке над портновской мастерской. Она сидит на подоконнике и смотрит, как падает снег. В феврале ей вдруг приходит в голову, что он так ни разу и не сказал, что любит её. Ранним утром Тауриэль спускается по тёмной лестнице, и эта мысль заставляет её замереть; она стоит на ступеньке, слушает, как портной внизу зажигает лампы, вдыхает запах керосина. Осознание расходится по телу, как рябь на воде, после которой остаётся только тишина. Тауриэль думает, что всё это не имеет значения, потому что она знает — Кили в самом деле любил её, это знание настолько же глубоко, как и тогда, когда она знала, что её цель верна, и в этот момент абсолютной ясности весь мир, затаив дыхание, замирает. В это утро Тауриэль идёт к портному и просит взять её в ученицы. Она остаётся и четыре года учится ремеслу, орудует иглой вместо ножа, меча или лука; работа становится её призванием, рутиной, в которую она погружается каждый день, снова, снова и снова. Встать с постели, спуститься по лестнице к очагу, к заготовленным выкройкам, портновским манекенам и к швейным столам, изо дня в день, опять и опять, пока Тауриэль не начинает чувствовать себя такой же отупевшей, как вол мельника, бесконечно вращающий жернова. Однажды утром у неё убегает каша, и вместе с этим приходит воспоминание: кровь Кили, пузырящаяся у него на губах. Должно быть, её лицо выражает крайнее удивление, потому что портной вдруг спрашивает, что с ней случилось. Тауриэль не знает, что ответить: впервые за почти пять лет у неё появилось хоть какое-то чувство. Потом приходит воспоминание о его голосе, это происходит однажды днём во время тёплого дождя. Чарующая завеса отгораживает мастерскую от прохожих на улице, цокота лошадиных копыт и остального привычного шума. Тауриэль вышивает белые звёздочки на корсете свадебного платья, когда вдруг слышит его голос так ясно, как будто это было вчера. Я сказал, что женюсь на тебе, как только вы трое опять соединитесь в одну. Она замирает; капля крови на её проколотом пальце красной розой расцветает среди белых звёздчатых цветов. А в ответ — только тишина. — Да уж, ты много чего говорил, — бормочет она себе под нос, оттирая пятно. В следующий раз, когда Тауриэль снова неожиданно слышит его голос, она бросает нож через всю спальню в ту сторону, где появилась иллюзия; нож застревает в дверном косяке, и она чувствует себя ужасно глупо, пытаясь вытащить его обратно. Она так давно не метала ножей. Спустя какое-то время становится очевидно, что воспоминания вернутся, хочет Тауриэль этого или нет. И раз уж не имеет значения, будет она мучить себя, пытаясь бороться, или же полностью поддастся безумию, она выбирает наиболее лёгкий путь и даёт призраку Кили место у своего очага. Он ходит за ней по пятам, комментируя всё, что она делает. — Знаешь, тебе и правда стоит почаще бывать голой. Может, я и не настоящий, но это не значит, что мне не нравится. — Хочешь ещё чаю? Ты не будешь спать всю ночь, а я просто гном. — Неудивительно, что ты стала солдатом; хозяйка из тебя так себе. Только пойми меня правильно, именно за это я тебя и люблю. — Я тоже люблю тебя, — рассеянно произносит она однажды, а когда поднимает глаза от вымытых рук, его иллюзия исчезает. Тауриэль собирает вещи и уезжает из города; она опять отправляется в далекие земли с тремя рулонами ткани, добрыми пожеланиями портного и собственным горем, гладким, как маленький чёрный камушек, отполированный её беспокойными пальцами. Когда она въезжает в Шир, Бильбо видит её первым. На секунду его лицо искажается, и Тауриэль понимает, что с её появлением к нему будто бы вернулась частичка войны. Глядя на него, она испытывает те же самые чувства — у него серьёзное, измученное лицо — точно такое, как то, что смотрело на неё на зловонном поле боя почти пять лет назад: грязное, перекошенное от испуга и горя. Сейчас она больше не вспоминает о тех годах. Бильбо спускается, чтобы встретить её у садовых ворот, молча протягивает руку к поводьям её лошади. — Ты останешься здесь по крайней мере на два месяца, — заявляет он, привязывая Эффлит к калитке, чтобы лошадь могла пощипать свежей травы, — И мне всё равно, даже если завтра ты должна прибыть в залы Гондолина. Потом он подходит и помогает ей спешиться, опускает на землю с такой решимостью, что эльфийка понимает: её возражения не помогут. — Гондолин был разграблен больше двух тысяч четырёхсот лет назад, — отвечает Тауриэль; она закидывает на плечо свой дорожный мешок, и они вдвоём идут обратно вверх по садовой дорожке. — Вот именно, — говорит Бильбо, не поворачивая головы. Она остаётся в Шире намного дольше, чем на два месяца, и они обнаруживают, что обоим по-настоящему нравится проводить время вместе. Война сделала Бильбо гораздо менее любопытным, и часто за целый день они не говорят друг другу ни единого слова. Тишина между ними становится мягкой и уютной, как кошка. Хоббит не возражает, когда Тауриэль часами сидит на подоконнике и смотрит на дождь — только приносит ей чай. А когда эльфийка видит, как Бильбо безучастно таращится в холодный камин, просто накидывает плед ему на плечи и оставляет наедине с самим собой. Разумеется, вся округа гудит, как растревоженное осиное гнездо. Несколько соседских детей поранились, пытаясь забраться на крышу дома мистера Бэггинса, чтобы подглядеть за странной эльфийкой, а сплетни на рынке (по всеобщему мнению) — откровенно непристойны в своей изобретательности, однако Тауриэль ходит с высоко поднятой головой, а Бильбо… если его когда-то и волновала его репутация, теперь это в прошлом. — Тауриэль, послушай меня, не обращай на них внимания, — говорит он, — Никто из них никогда даже не задумывался о том, что находится за пределами Шира. Он подбрасывает берёзовое полено в третий за эту зиму костёр, выпрямляется и отряхивает руки от грязи. — Но мне не нравится, когда они злословят о тебе, — эльфийка расслабленно сидит в кресле с подлокотниками, потягивая из большой кружки дымящийся отвар из тысячелистника. Простуда застала её врасплох. — Если они не будут плохо говорить обо мне, обязательно будут обсуждать кого-то другого. Именно этим все и занимаются здесь зимой. Можно сказать, это наше единственное развлечение. Ну, и ещё каштаны. В любом случае, тебе не стоит принимать это на свой счёт. Они с радостью будут судачить о том, кто слишком вызывающе носит юбку или пасёт отдельно своих овец, а может, предпочитает другой вид любви. На последних словах Бильбо легонько прокашливается, и Тауриэль тихонько прячет эту мысль где-то в уголке своего сознания. Не дождавшись от неё ответа, хоббит продолжает: — Ты никогда не сможешь им угодить, так что лучше даже не пытайся, и просто оставайся собой. Я так и сделал, и считаю, что такая образованная, благородная и храбрая леди, как ты, должна гордиться тем, что поступила так же. Тауриэль быстро моргает, пытаясь обуздать свои чувства, а потом вспоминает, что она больше не при дворе Трандуила, и окончательно сдаётся. На глаза наворачиваются слёзы, но она улыбается хоббиту, а он улыбается ей в ответ. За окном бесшумно падает снег. ***** Ключ к сердцам большой компании хоббитских сплетниц оказался совсем не ключом, а иглой. Во время долгой зимы в уютной гостиной Бильбо Тауриэль почти нечем заняться, кроме своего ремесла. Когда она впервые приносит своё рукоделие на рынок, это вызывает настоящий переполох. Обычно хоббитанки вяжут и шьют лоскутные одеяла, но оказалось, что они вполне способны оценить изящную вышивку, и эльфийские узоры, которыми она украшает салфетки, скатерти и носовые платки — совершенно обыкновенные, по её скромному мнению — кажутся им диковинкой. За один день не менее шести пожилых уважаемых хоббитанок называют её «дорогая», она быстро распродаёт все свои изделия и получает ещё больше заказов. Очень скоро её принимают в кружок шитья, и на этом её неприятности в жизни общины заканчиваются. Теперь она пусть и очень высокая, но своя. — Слышал бы ты, какую сплетню мне рассказали сегодня, — говорит она, стоя в дверях дома Бильбо и стряхивая с плаща мокрый снег. — Ты собираешься вогнать меня в краску? — Нет, но, думаю, мне стоит уйти, пока меня не втянули в склоку между Клэйхенгерами и Ноуксами. Бильбо презрительно фыркает. — Это до сих пор продолжается? — Валар, да. И судя по всему теперь уже их дети дерутся друг с другом на школьном дворе. Можно предположить, что они впитали эту вражду вместе с молоком матерей. — Подумать только, а ведь всё началось из-за рецепта маринованных огурцов. — Ещё через пару поколений начнётся война. Разумеется, это была шутка, но на следующий день, слушая, как Лалия Клэйхенгер перечисляет свои бесконечные обиды на Ноуксов, Тауриэль понимает, что в этой шутке кроется изрядная доля правды. Она уже чувствует, как Шир начинает затягивать её в свой замкнутый удобный мирок. Здесь очень уютно, но этот уют напоминает тёплое пуховое одеяло, которое душит, отчего ей отчаянно хочется вдохнуть полную грудь холодного свежего воздуха. Поэтому, когда наступает весна, Тауриэль снова садится на Эффлит и отправляется в путь, прихватив с собой оружие, которым не пользовалась уже очень давно, набор для шитья и просто невероятное количество снеди из кладовки Бильбо (когда она пытается отказаться от целой головки сыра, его лицо так вытягивается от горя, что ей приходится оставить у него целый рулон шёлка, только бы втиснуть этот сыр в свои пожитки и избавиться от чувства вины). — Ты должна вернуться до следующего затмения, — строго говорит он, — Не забывай, что моя жизнь просто до смешного короткая по сравнению с твоей. И я не хочу ждать, пока стану совсем дряхлой развалиной, чтобы снова тебя увидеть. — Я ни за что не забуду тебя навестить, — Тауриэль смахивает слёзы с глаз, — Перестань так ужасно себя вести. — Не могу, — отвечает Бильбо, — Я не могу по-другому, я же взломщик. *****        Она скачет по южным холмам, радуясь тому, что опять может вдыхать свежий воздух. Птицы, которые ищут еду в ближайшем подлеске, капли дождя, стекающие по листьям деревьев, лёгкий ветер — все эти звуки кажутся ей давно забытой песней, слова которой она теперь с упоением вспоминает. Так что Тауриэль просто плывёт по течению, ночует под любым подходящим деревом и позволяет Эффлит выбирать путь. И когда она приезжает в Лихолесье, это происходит почти без её участия. Однажды она просто поднимает глаза и понимает, что она уже здесь. Словно бы лес поймал её на крючок, как глупую рыбу, и медленно, но верно тянет обратно, из-за чего она на миг испытывает к нему сильную злость. Тауриэль дёргает поводья Эффлит, а потом замечает вдалеке Леголаса — принц стоит на крыше конюшни и смотрит, как она подъезжает. Он не окликает её, не машет рукой, не поднимает тревоги; он стоит неподвижно, как будто наблюдает за ней с тех пор, когда она была только маленькой точкой на горизонте. Тауриэль понимает, ей дают время — время до того, как ворота откроются и стражники объявят о ней, время до того, как Трандуил узнает, что она здесь, — чтобы она могла передумать. Она не поворачивает обратно. Аудиенция у короля оказывается весьма неприятной. Трандуил так зол из-за её долгого отсутствия при дворе, что «забывает» дать ей позволение распрямиться, и ей приходится отвечать на вопросы, замерев в глубоком поклоне, с дрожащими коленями и опущенным в пол взглядом. Потом он рявкает, чтобы она перестала корчить из себя дурочку и встала, будто бы она по своей воле нарушила правила этикета. Когда владыка делает вид, что отвлёкся на на кого-то из слуг, который что-то прошептал ему на ухо, Тауриэль, вынужденная застыть в мучительном ожидании, замечает, как Леголас тихо заходит в комнату; он стоит у стены, чтобы не попасться отцу на глаза. Она смотрит на него мельком, краем глаза замечает его улыбку перед тем, как он опять исчезает. Она глубоко вздыхает, готовая к новой порции назойливых расспросов. В глубине души она понимает, что Трандуил, скорее всего, даже не замечал её отсутствия, пока её возвращение не заставило его вспомнить о ней — если бы владыка действительно хотел её найти, то уже давно послал бы за ней своих шпионов. Хотя, возможно, он их посылал, но они не пошли дальше безопасных границ леса. Она так давно не была во дворце. А может, власть короля Лихолесья ослабла, и он больше не мог полагаться на верность своей стражи. Тауриэль просто ждёт, пока гнев владыки погаснет, как догорающая свеча; когда он наконец падает в кресло и отмахивается от неё, как от назойливой мухи, она поспешно уходит и направляется прямо туда, где по её мнению, находится Леголас. ***** — Я так и думала, что найду тебя здесь, — говорит она, заходя на конюшню. Уже почти вечер, и лучи света, которые попадают внутрь, золотятся от пыли. — И ты нашла, — тихо шепчет в ответ Леголас. Он успокаивает красивую пустельгу с хохолком, усаживает её на жёрдочку. Когда птица начинает чистить пёрышки перед сном, он поворачивается и, пройдя через всю комнату, ласково обнимает её. Тауриэль так сильно удивлена, что не сразу отвечает на его объятия. — Я думала, ты меня ненавидишь, — глухо бормочет она, утыкаясь ему в плечо, её голос дрожит от неожиданных слёз, — Я ушла так… — Ерунда, — твёрдо говорит он, — Я только рад видеть, что с тобой всё хорошо. Мой отец сильно огорчил тебя, когда я уехал? — Ничего такого, с чем я бы не справилась. — И всё равно, ты такого не заслужила. Тебя должны были встретить с музыкой и весельем, как любимую дочь Лихолесья. — Ах, меллон, ты же знаешь, такое представление не пришлось бы мне по душе. — Всё равно. — Всё равно это было бы глупо. Я вернулась только ради тебя, мой друг, — как только Тауриэль произносит эти слова, она понимает, что это чистая правда. Надежда помириться с Леголасом — это единственная невидимая ниточка, которая до сих пор притягивает её в Лихолесье. Подумать только, что она приняла это желание за какую-то тёмную силу. Единственная тьма здесь — это её собственная вина. Она вытирает глаза. — Присядь, — говорит Леголас, — Ты выглядишь так, будто не спала много сотен лет. — Это самое ужасное, что только можно сказать даме, — говорит она, когда они садятся на одну из скамеек, стоящих вдоль столов для выделки кож. — Прости, — отвечает он, — Мне давно не приходилось говорить с дамами. Что-то в изгибе его губ, какая-то застенчивая хитринка привлекает её внимание, заставляет повернуться, чтобы получше его рассмотреть. — Леголас. Он улыбается, как кот, который налакался сметаны. — Леголас. Мэллон, ты должен мне всё рассказать. В чём дело? Или в ком? — Нет, ничего такого особенного. Просто пока тебя не было, я кое-что понял, — его глаза светятся от лукавства, — Ты не единственная, кто разочаровал моего отца. Она медленно открывает рот. — Нет. — О, да. — Нет. — Перестань, ты ведь должна была знать. — Возможно, я и подозревала, но никогда не знала наверняка. — Ну вот, теперь знаешь. — И никто особенный не помог тебе это понять? Леголас пожимает плечами, тихо улыбается в потолок. — Ну, не то, чтобы очень. Но у меня есть надежда. Тауриэль переплетает свои пальцы с его, сжимает его ладонь, кладёт свою голову ему на плечо. — Тогда я тоже буду надеяться для тебя. Он вздыхает, с показным удовольствием прижимается к её макушке щекой, большим пальцем поглаживает костяшки её пальцев. — Так приятно снова поговорить с тобой, — спокойно замечает он. — Поговорить! — восклицает она, — За последние пять минут ты наговорил больше, чем за первые четверть века, что ты меня знаешь! — Неужели? Я правда был таким молчуном? — Именно так. И когда это ты успел стать настолько болтливым? — Наверное, постепенно. Да и без тебя с кем мне было говорить? — они недолго сидят в тишине, наслаждаясь всё более ярким светом от фонарей на стенах конюшни на фоне темнеющего вечера за окном. Наконец Леголас спрашивает, — Кстати, где ты была? — Везде. На севере, потом на западе, потом немного на юге. Она чувствует его улыбку в своих волосах. — А потом опять пошла на восток? — Да, опять на восток. *****        В конце концов к Леголасу возвращается прежняя властность, когда он решительно заявляет, что она будет жить в его покоях. — В любом случае, о моих склонностях уже судачат все в этом лесу, — он неторопливо устраивал для неё подстилку для сна, — Вряд ли кто-то подумает, что здесь происходит что-то предосудительное. Тауриэль смотрит на него с удивлением. — Подумать только, всего пять лет назад твой отец прямо требовал от меня не покушаться на твою добродетель. Леголас с ухмылкой встряхивает простыню, накрывая ею матрас. — Тогда ты легко бы справилась с этой задачей. — И это была бы ужасная трагедия для нас обоих. — Для тебя безусловно. А вот для меня это была бы большая удача, — преданно говорит он. — Перестань, мы оба были бы несчастны, и ты это знаешь, — Тауриэль неторопливо стягивает с ног туфли. — Это ты так считаешь, мэллон, а не я. Леголас достаёт подушку из кедрового сундука, а потом подходит, чтобы помочь ей расслабить тугой корсаж. Пока он помогает ей расшнуровывать плотную кожу, она чувствует на себе его взгляд. — Я сильно изменилась? — беззаботно спрашивает она. — Я только что понял, — вдруг говорит Леголас, — Я ведь никогда не спрашивал. О вас с Кили. — А. Его ладони ласково ложатся на её плечи. — Ты носила его ребёнка? Поэтому ты ушла? — Ребёнка… Нет, — бормочет она, запинаясь, и поворачивается к нему, — Это то, о чём все говорят? Стыд на его лице говорит всё, что ей нужно знать. Тауриэль сердито хмыкает, сбрасывает лиф на пол и принимается за наручи. — Должно быть, до твоего отца дошли слухи. — Я хотел их переубедить, я старался, как мог, но меня мало кто слушал. Ведь они знали, что я твой друг. — Кажется, я вернулась как раз вовремя для этой истории. — Да, прости. — Тебе не за что извиняться, мэллон. Ты не сделал ничего плохого. — Я должен был пойти за тобой. Тауриэль качает головой. — Нет, не должен. Она подходит к низкому письменному столу, садится и начинает расплетать косы. Леголас становится у неё за спиной, мягко отводит в стороны её руки и ловко распутывает тонкие косички. Его прикосновения успокаивают, когда он прочёсывает её волосы пальцами, ощущая их тяжесть. — Расскажешь, куда ты ходила? Она понимает, что он имеет в виду не только стороны света. — Со временем, — сонно бормочет она, нежась под его руками, которые зарываются ей в волосы. Когда Леголас наконец-то укладывает её в постель, она спит, как убитая, и её пальцы во сне не пытаются схватить лук. ***** Это так странно — снова вернуться в Лихолесье. Она больше не капитан стражи — то, что она уже давно лишилась благосклонности Трандуила, ни для кого не секрет, но всё-таки то, что она делит кров с сыном короля заставляет её недоброжелателей придержать языки. Впрочем, это ненадолго, потому что вскоре все вокруг начинают сплетничать с новой силой, горячо обсуждая её отношения с Леголасом. — По-моему, они упускают из виду твои главные качества, — деликатно замечает она, когда принц впервые рассказывает ей то, что недавно услыхал в прачечной. Судя по всему, кое-кто подслушал тихие стоны, которые издавала Тауриэль, пока Леголас играл с её волосами, и добавил им непристойности. — Они слишком многое упускают, — насмешливо говорит он, усаживаясь позади неё с гребнем в руке. Тауриэль довольно мурлычет, когда он начинает свой ежевечерний ритуал. Пока её не было, Леголас стал непривычно чувствительным, и ей очень грустно оттого, что она знает, почему. — Тебе было очень одиноко? — спрашивает она. Шорох за её спиной затихает. — Я одинок всю свою жизнь, — через несколько мгновений отвечает ей Леголас. Гребень опять начинает прочёсывать её волосы. Тауриэль сглатывает слёзы, она тянется к его руке, останавливая движение. Несколько минут они глядят друг на друга, неловко держась за руки. ***** Конечно, она не может остаться. Лихолесье, некогда бывшее центром её вселенной, теперь раздражает своей убогостью, теснотой и нетерпимостью к чужакам. Дворцовые интриги, которые она когда-то считала эпической драмой, теперь кажутся просто мелкими сварами, вроде тех ссор, которые каждый день случаются у Клэйхенгеров и Ноксов. И разумеется, Леголас утверждает, что именно поэтому ей и нужно остаться. — Нам просто необходим свежий взгляд того, кто был за границами нашего мира, кто видел других и жил с ними, — убеждает он, когда они вместе забираются на верхушку огромной ели на юго-восточной окраине леса. — Вовсе нет. Нам нужно, чтобы как можно больше из нас уходили из леса и сами становились другими, — резко отвечает Тауриэль, отцепляя прилипшую к юбке ветку, — Мой опыт никому здесь не поможет, если никто не станет меня слушать. Вода не может впитаться в камень. Леголасу до сих пор тяжело слышать любые слова, которые осуждают эльфов. — Ты должна дать им больше времени. — Сколько ещё лет своей жизни я должна отдать тем, кто не может открыть свой разум, мэллон? — хмуро возражает она, хоть не особенно рассчитывает на ответ. Ей в глаз попал кусочек коры, и она отвлекается на него, поэтому удивляется, когда он отвечает. — Я тоже спрашивал себя об этом. Тауриэль чуть не падает с дерева. — Наследник Лихолесья задаёт себе этот вопрос? — Ну перестань, — Леголас умело перепрыгивает с ветки на ветку. Это несправедливо, что он так ловко лазает по деревьям, думает она про себя, ведь это же она лесной эльф, а не он, — Будь моей спутницей, а не капитаном. — Я не смогла бы стать твоим капитаном, даже если бы захотела. Я в опале, и скорее всего так и останется на ближайшую тысячу лет. — У моего отца не настолько долгая память, — говорит Леголас, — Со временем он простит тебя. А вот меня он не простит. Теперь они забрались так далеко, как только можно было залезть; и вот он уже сидит на ветке и болтает ногами. — Почему ты так решил? — Тауриэль усаживается напротив и тоже свешивает ноги вниз. Здесь, наверху, воздух свежий и чистый, а солнечный свет даёт так много тепла. Леголас, сидящий по другую сторону ствола, пожимает плечами. — Я думаю о нём не так, как думаешь ты. — Что бы ты ни думал, это только ему на пользу, — твёрдо произносит Тауриэль. — Я думал, что ты говоришь не как капитан. — Я говорю и как капитан, и как твой товарищ. Я просто не могу по-другому. Ты прекрасный друг, и однажды из тебя выйдет прекрасный король. Они оглядывают бескрайний лес, который раскинулся на многие мили вокруг. — В любом королевстве, — очень тихо добавляет она. ***** Когда восемь дней спустя Леголас возвращается на час раньше обычного с тремя дорожными сумками и самым лёгким из своих колчанов, Тауриэль, жующая тост, вздрагивает от неожиданности. Щёки у принца горят румянцем, глаза ярко блестят, и он взволнованно дышит. — Ну что, готова? — спрашивает он и исчезает за дверью. Снаружи раздаётся пыхтение — это Эффлит. Тауриэль подходит к двери и видит, что Эффлит и Файра уже ждут их, привязанные к перилам крыльца. — Куда поедем сначала? — Леголас, стоя у бока лошади, затягивает на ней пояс. — Пойдём? — переспрашивает Тауриэль с тостом во рту. — Да. Я только что сказал отцу, что нам, наверное, стоит уйти. Так что давай быстрее, пока он не приказал закрыть все ворота. Тауриэль одним махом глотает тост. Путешествовать вместе с Леголасом оказывается намного веселее, чем в одиночестве. Освободившись от деспотизма отца, он становится более беззаботным, чем она помнит: он поёт, шутит, выдумывает забавы. А сегодня он искушает судьбу. — Вечером я уступлю тебе лучшее место у костра, если ты попадёшь этим камнем вон в то осиное гнездо. — И заработаю себе сотню шишек впридачу? Спасибо, не надо. — Да брось, просто почувствуй вкус жизни. Это гнездо уже сто лет, как пустует. Тауриэль угрюмо разглядывает гнездо, будто слепленное из серой бумаги. Похоже, там и в самом деле никого нет. — Лучшее место? — Выберешь сама. Тауриэль тяжело вздыхает. Она слезает с лошади и передаёт поводья Эффлит Леголасу, который самодовольно ухмыляется ей в ответ. Она швыряет камешек в осиное гнездо — оно легонько сминается, но в остальном остаётся целым. Они ждут. Тишина. Тауриэль поворачивается к Леголасу. — Сегодня вечером костёр будет очень кстати для моих натруженных ног. А потом воздух начинает жужжать. Когда рой наконец перестаёт гнаться за ними примерно в семнадцати милях от Глэддена, Леголас всё ещё продолжает смеяться. ***** По обоюдному молчаливому согласию они едут на юг, чтобы посетить Гондор и мир людей. Это единственное королевство, которое не хранит память о Битве пяти воинств, где Леголас никогда не бывал. Они въезжают в Минас Тирит по крутым и извилистым мощёным улочкам, мимо детей, которые, увидев их, визжат от восторга. Тауриэль, уже привыкшая быть диковинной незнакомкой в чужих краях, улыбается, наблюдая за явным смущением Леголаса. — Это просто дети, мэллон, — говорит она, пока он неловко топчется посреди небольшой группы мальчишек, которые тянут руки, чтобы погладить Файру, — Они не сделают тебе ничего плохого. Леголас отвечает ей на эльфийском. — Как бы то ни было, их родители должны приучать их к хорошим манерам. — А где написано, что выбегать на улицу, чтобы поприветствовать незнакомцев — это плохо? — она отвечает ему на том же языке. — Это… — Леголас отчаянно пытается найти подходящий ответ, — У них грязные руки, — наконец говорит он. — Когда-то и у тебя были грязные руки, когда ты был ребёнком, — отвечает она, просто для того, чтобы увидеть возмущение у него на лице. Он всегда был привередой. Они едут вверх по увешанным бельём улочкам, которые становятся всё уже и уже. Лицо Леголаса, когда он понимает, что жители Гондора сушат всю свою одежду на улице, включая то, о чём не принято говорить, становится последней каплей. Тауриэль громко смеётся, и её хохот эхом разносится в пустотах между домов. Когда она наконец берёт себя в руки, Леголас тихо покашливает. — Так где мы остановимся на ночлег? Тауриэль выглядит удивлённой. — Ты позволяешь мне выбирать? — А почему нет? Она пожимает плечами. — Я подумала, ты захочешь похвастаться своими манерами где-нибудь во дворце. Они оба смотрят вверх, на величественный шпиль цитадели. На таком расстоянии кажется, что её странный, остроконечный выступ теряется в облаках. — Я думаю, нет, — решительно говорит Леголас. ***** В конце концов они останавливаются в маленькой таверне, которой управляет мужчина с тремя детьми, немножко младше, чем дети Барда. За ужином Леголас и Тауриэль обмениваются коротким взглядом, но этого достаточно, чтобы понять — они оба вспоминают те несколько ночей в Озёрном городе до того, как появился дракон, до войны, когда все их друзья ещё были живы. Но самая младшая девочка отвлекает их от грустных воспоминаний, она забирается на скамейку рядом с Тауриэль и требует, чтобы ей спели. — Песня! — радостно восклицает Тауриэль, — С чего ты взяла, что я знаю песни? — Все эльфы умеют петь, — убеждённо заявляет малышка. — Ты слышал это, мэллон? — обращается она к Леголасу. — Она явно не слышала, как ты поёшь. — Всё это ложь, — возражает Тауриэль, — Да будет тебе известно, что у меня очень красивый голос, — сообщает она девочке, которая улыбается ей. — Как у лягушки-быка, — говорит Леголас, и девчушка заливается смехом, — Ква, ква. Тауриэль поднимает брови. — Если ты клевещешь на мой певческий голос, полагаю, развлекать ребёнка придётся тебе. — Правда? — спрашивает Леголас, а когда девочка хлопает в ладоши, удивляет всех в зале, красиво исполняя «Пять падающих листьев», а потом «О, потеря, потеря». К тому времени, как он заканчивает песню, к пению присоединяются ещё пять посетителей, и выступление завершается громом аплодисментов. Девочка в совершенном восторге, она с обожанием смотрит на Леголаса, накручивая на указательный палец свою светлую прядь. — По-моему, у тебя только что появилась новая поклонница, — тихонько сообщает Тауриэль Леголасу. — Ей просто нравятся мои волосы, — шепчет он в ответ. Их прерывает странно навязчивая шахтёрская песня гномов, которые расположились через пару столов от них. Пятеро сидящих там рудокопов измотаны работой и вооружены до зубов, но их песня звучит мечтательно, почти романтично — они поют о влюблённом гноме, которого разлучил с возлюбленной обвал в шахте, а в самом конце перед смертью ему чудится лучик света, яркий, как её улыбка. Когда песня умолкает, в таверне наступает долгая, потрясённая тишина. Глаза у Тауриэль наполняются слезами, трактирщик тоже явно пытается не расплакаться. У гномов немного смущённый вид, поэтому Леголас торопливо угощает их выпивкой, пока их смущение не стало враждебным. Трактирщик вытирает глаза фартуком, приносит запотевшие кружки, а Леголас усаживается за стол к гномам. Уже скоро звучит другая, весёлая песня о стирке, в припеве которой поётся о том, как половчей оттереть запястьем пятно. Мужчины из Гондора, чтоб не отстать, исполняют несколько народных куплетов, настолько пошлых, что трактирщик, краснея, отправляет своих детей спать. Оглядывая довольную, дружную толпу людей, эльфов и гномов в этом зале, Тауриэль чувствует, как где-то глубоко в ней крошечное зёрнышко тайной мысли распускает первые листочки навстречу солнцу.                                                              Продавец историй                                                       — По-моему, это прекрасная мысль, — говорит Бильбо за чашкой чая с булочками четырнадцать месяцев спустя, — Не могу поверить, что никто до сих пор до этого не додумался. — Правда? — спрашивает Тауриэль, — Ты это не просто так говоришь? — Я взломщик, а не льстец. Нет, мысль и в самом деле чудесная. И чем я могу помочь? Тауриэль широко улыбается. — Для начала ты можешь помочь мне умаслить Лалию Клэйхенгер. Бильбо мрачнеет. — А нам обязательно с неё начинать? — Да. У неё самые лучшие узоры, и она обидится, если мы сначала не придём к ней. — Ну что ж, — хоббит со вздохом поднимается с кресла, — Думаю, нам стоит начать с того, чтобы достать сливовую наливку. Согласна? *****                                                                   Как оказалось, Лалия Клэйхенгер просто горит желанием продавать свои прекрасные лоскутные одеяла людям, эльфам, «да даже оркам, если на то пошло», но она категорически против того, чтобы хоть одно из её сокровищ попало в руки гнома. Судя по всему, её пра-пра-прадядя Ойрам погиб от руки гнома около двухсот семидесяти лет назад, и с тех пор её семья испытывает глубокую неприязнь к этой расе. Если Тауриэль правильно поняла смысл рассказа, причиной смерти был несчастный случай, однако со временем хоббиты сильно приукрасили эту историю, да и сама Лалия рассказывает её с явным удовольствием. Они вежливо ждут, пока хозяйка суетится на кухне, чтобы принести ещё чая, быстро и тихо переговариваясь. — Я правильно поняла, что он просто отключился в собственных нечистотах и получил по голове ручным топориком, которым гномы дурачились в баре? — Все Клэйхенгеры пьяницы, — шепчет Бильбо в ответ, — Ты что, не заметила, что она подлила нам в чай? Вообще-то нет, она не заметила. — И как нам её убедить? Бильбо поднимает глаза на идущую по коридору хозяйку дома, которая несёт им огромный поднос с чаем и печеньем. — Предоставь это мне. *****                                                             Три часа спустя Тауриэль и Бильбо собираются уходить. Слегка захмелевшая Лалия Клэйхенгер стоит у двери и машет платочком, пока они спускаются по садовой лестнице — оба тяжело нагружены одеялами. — Это было… — шепчет Тауриэль, когда они запирают за собой калитку, — Невероятно. — Едва ли. — Нет, правда. Это было… — эльфийка подыскивает слова, подбирая те, которые, по её мнению, выбрал бы Кили, — Это как сочинить арию из дерьма. Бильбо издаёт удивлённый смешок. — Ты так думаешь? — Нет, у тебя и в самом деле талант. Помнишь, как ты убедил её, что её собственный двоюродный дед хотел бы, чтобы она примирилась с обидчиком? Тот самый, который умер! Она буквально ела из твоих рук. — Во-первых, это был её прапрапрадядя… — Ах да, Ойрам. Как я могла забыть. — А во-вторых, это было довольно просто. Лалия Клэйхенгер больше всего на свете хочет быть особенной. Знаешь ли, она была пятым ребёнком в семье, в которой было восемь детей. Ей никогда не уделяли слишком много внимания. Тауриэль обдумывает его слова, пока они идут домой под густой россыпью зимних звёзд. Мало у кого из эльфов бывает больше одного брата или сестры. — Даже представить себе не могу. — Что ж, вам, эльфам, нравится ваше уединение, — добродушно говорит Бильбо, — А нам нравится наш уют, а у Клэйхенгеров было уютнее, чем у большинства. На месте Лалии я бы, наверное, рассказал тебе ещё с десяток историй прежде, чем согласился что-то продать. Тауриэль останавливается перед садовой калиткой Бильбо. — Думаешь, это именно то, чего она хотела? Внимания? — О да, — говорит он, — Конечно. Тауриэль прищуривается. — У Куоллы Ноукс лучшие в Шире узоры для вышивания крестиком. Чего хочет она? Бильбо вздыхает, гладит её по руке и открывает калитку в сад. — Не беспокойся о Куолле Ноукс. Я достану для тебя всё, что нужно. Но сначала мне нужно выпить немного той сливовой наливки. Я весь вечер представлял себе её вкус. Бильбо, как всегда, держит слово. Когда Тауриэль покидает Шир, её новая повозка доверху нагружена лучшими товарами, которые только могут создать хоббиты: вышивками Куоллы Ноукс, лоскутными одеялами Лалии, деревянными поделками Гуденафов и чехлами для мебели от Туков. И это первая в своём роде торговая повозка, которая выезжает за пределы Шира. Тауриэль беспокоится, что у неё ничего не получится, что интереса ко всему новому окажется недостаточно, чтобы преодолеть притягательность привычных вещей. Но когда она въезжает в недавно отстроенный Дейл и к концу дня распродаёт четвёртую часть всего своего груза (судя по всему, жители Дейла просто без ума от исподних юбок), она понимает: сложность будет не в том, чтобы убедить представителей разных рас Средиземья преодолеть недоверие и обиды и попробовать простые вещи для жизни друг друга. Самым трудным будет найти достаточно большую тележку. Как и следовало ожидать, эльфам требуется больше всего времени, чтобы привыкнуть. — Значит, теперь ты торговка, — с высокомерным презрением говорит Трандуил, когда Тауриэль впервые возвращается в Лихолесье. Её повозка нагружена товарами не только из Шира, но и из восстановленного Дейла, Рохана и Гондора, Эриадора, земель Рун и Железных холмов. — Да, — просто отвечает она, не упоминая о том, что принимать простую торговку — ниже достоинства короля. Она подозревает, что в этот раз любопытство Трандуила оказалось сильнее его королевского достоинства. — Ты торгуешь кастрюлями, — тон владыки меняется, теперь в его голосе слышится не презрение, а недоверие. Ей нужно придумать, как объясниться, пока её не обвинили в каком-нибудь шпионаже. — Я продаю истории, — она удивляется своим словам не меньше, чем сам король. — Истории? — Да мой господин. Трандуил чуть заметно машет рукой, намекая, что ждёт от неё продолжения. Краем глаза Тауриэль замечает, как Леголас слегка подаётся вперёд, ярко блестя глазами. Она сглатывает. — Это правда, я продаю товары многих народов, — продолжает она, — Но вещь без истории мертва. Мой господин, вы отправились на войну, чтобы забрать из горы белые самоцветы, потому что в них заключён звёздный свет, а для нашего народа он священен. Но для Торина они бесполезны, потому что казад ценят только то, что требует мастерства, и то, что можно как-то использовать, а эти камни никто не создавал, они уже существовали задолго до нас. Сколько крови можно было бы избежать, если бы гномы и эльфы лучше понимали друг друга? Хоббиты из Шира шьют прекрасные лоскутные одеяла, но только они могут прочесть историю, спрятанную в узорах на кайме каждого из одеял, которая рассказывает о создавшей его семье. Насколько лучше мы могли бы понимать историю, если бы умели говорить на этом языке, скрытом от наших глаз? Мы живём в этом мире вместе, но ничего не знаем друг о друге. И это недоверие ведёт к войнам и другим ужасным потерям. Мой господин, вы знаете, я не дипломат, а Леголас утверждает, что я не умею петь. Поэтому я буду возить по миру товары и рассказывать их истории всем, кто захочет слушать. Понимая, что за эти пару минут она наговорила больше, чем за прошедшие двадцать лет, Тауриэль торопливо умолкает и ждёт решения Трандуила, его осуждения или позволения уйти. Ожидаемого осуждения не последовало. Через несколько мгновений Тауриэль поднимает глаза. Трандуил не произносит ни единого слова, он раздражённо отмахивается — просто молчаливое разрешение идти восвояси. С другого конца комнаты ей широко, лучезарно улыбается Леголас. Принц кивает ей, и она понимает, что всё сделала правильно. Иногда это по-прежнему тяжело. Она едет под звёздным небом по высохшим вересковым пустошам, и от одиночества своего положения — всегда в пути, никогда и нигде не задерживаясь надолго — у неё сжимается горло. Лежа без сна в шумной, пропахшей дымом таверне, Тауриэль мечтает опять оказаться дома, среди величественных деревьев и вечной тишины Лихолесья. Иногда блеск гномьего топора заставляет её плакать, и она не может объяснить, почему. Но эти моменты проходят. В таверне становится тихо, трактирщик убирается на ночь, насвистывая «Пять опадающих листьев». Гном из Железных холмов улыбается ей, и она видит это. Её бизнес-план, если так можно назвать все её надежды, имеет успех: одна торговка рыбой из Дейла спрашивает, нет ли у неё ещё той «прекрасной эльфийской паутинки, которую используют для религиозных целей», и они вместе шьют свадебную фату для её дочери, воздушную, как безе, расшитую эльфийской молитвой о долгой жизни. Один из Туков соглашается опробовать рыболовную сетку, которую Тауриэль привезла из Дейла, и они вдвоём проводят жаркий летний день на пруду, забрасывая тяжёлую сеть снова и снова, пока у Тука не получается наловчиться. Всадник из Рохана, потерявший ведущую руку в бою, заказывает у гномов из Железных холмов новый металлический протез с суставами из кожи и терпеливо ждёт, пока Тауриэль совершит свой долгий путь вокруг Средиземья и привезёт ему руку следующей весной, когда приходят дожди. Она не выходит замуж. Кажется, она никак не может освободить своё сердце, поэтому спустя много лет перестаёт даже пытаться. Она позволяет себе быть чуточку странной. Она рассказывает истории незнакомцам, даже если это их удивляет. Она отправляется в страну орков и переживает там множество приключений. Её имя известно всем маленьким детям во всех городах, через которые проходит её ежегодный маршрут. Тауриэль — та самая женщина, которая приносит им новые песни, игры и истории, которую можно уговорить поиграть в классики или перетягивание каната, тогда как их собственные родители на это не способны. Они выбегают ей навстречу, с каждым годом становясь всё выше и выше, пока не начинают приносить к повозке уже своих малышей и поднимают их, чтобы эльфийка их приласкала. В её жизни остаётся место для дружбы: Леголас появляется с непредсказуемым постоянством — на неделю, на месяц — едет с ней на повозке, поёт и смеётся, а потом опять исчезает, чтобы умчаться навстречу другим приключениям. Она разворачивает одеяло и находит пакет с инжиром, который Бильбо тайком припрятал в её вещах, когда она в последний раз была в Шире. Дочь Барда Сигрид, уже взрослая женщина, которая воспитывает троих чудесных детей и неплохо разбирается в цифрах, помогает Тауриэль с подсчётами всякий раз, когда эльфийка приезжает в Дейл. — Даже не знаю, как ты справлялась без меня, — мягко упрекает она. Но эти упрёки звучат не особенно убедительно, потому что Тауриэль дремлет, лёжа на кухонной скамье, положив голову Сигрид на колени, пока та возится с её волосами. Идут долгие затяжные дожди, Тауриэль приезжает в Дейл простуженная и промокшая до нитки. Кажется, она всегда простужается рядом с Дейлом — возможно, из-за сырости или озёрных испарений. А может, дело в том, что она знает: Сигрид будет заботиться о ней, суетиться вокруг и настаивать, чтобы она ещё на неделю осталась в семье, с которой у неё связаны самые счастливые воспоминания. Даже сейчас, когда она засыпает, невозможно сказать, что заставляет её улыбаться — сон или чьи-то пальцы, перебирающие её волосы, что вызывает слёзы — воспоминания или стойкий, одуряющий запах лука.