Счастливчик

— Пятнадцать на Счастливчика! — Двадцать пять! — Десять на новичка! Вопли со всех сторон оглушают Игоря, мешают осмотреться и понять, что происходит, мешают найти главных на этом празднике жизни. Но вдруг всё стихает. В гробовой тишине раздаётся нервный смех, резкий вдох и тихий щелчок. Зал снова шумит радостной волной, хотя криков сейчас значительно меньше, и Игорь, пробравшись к более удобному месту, наконец видит импровизированную сцену. Одного взгляда на револьвер у виска достаточно, чтобы понять суть ставок: русская рулетка. Бля, с этим так просто не разобраться, Игорю бы смотаться из душной толпы побыстрее, вызвать подкрепление и повязать всех — участников и зачинщиков, — но взгляд прилипает к худощавому парню, бледному, измученному, потухшему, который почти не замирает перед тем, как спустить курок. Щелчок барабана в мёртвой тишине звучит набатом, зрители взрываются овациями, повышают ставки на Счастливчика, а сам парнишка без эмоций кладёт револьвер на стол и толкает к товарищу по несчастью. Тот выглядит законченным наркоманом, трясётся и нервно облизывает губы, дрожащими руками поднимая оружие. Счастливчик закрывает глаза и вздрагивает, когда раздаётся выстрел. В мгновение ока он, заляпанный чужой кровью, побеждает в этой схватке со смертью, и Игорь с ужасом наконец осознаёт, что опоздал со своим служебным долгом. Победители ставок ликуют, проигравшие стонут и ругаются, в сутолке пробраться к выходу даже такому великану, как Игорю, будет непросто. Светить удостоверением сейчас всё равно что громко крикнуть организаторам «бегите», поэтому Гром клянёт себя, на чём свет стоит, и старается выплыть из здания вместе с толпой. Не привлекая внимания, и, в идеале, разнюхав, кто за этим стоит и когда будет ещё. В том, что это не разовое мероприятие, он не сомневается. Краем глаза Гром замечает, как Счастливчика грубо хватают под локоть и уводят со сцены, а тот идёт следом, словно тряпичная кукла. Игорь убежден, что парень оказался здесь по своей собственной вине, но его всё равно жаль. Не больше и не меньше, чем проигравшего, но жаль. Развесив уши, он слушает, как возбуждённые игроки делятся впечатлениями, и даже улучает момент спросить: — И давно Счастливчик играет? — Дык полгода уже, — восторженно отвечают откуда-то справа, — везучий малый, скольких уже пережил. И скольких ещё переживёт! На нём озолотиться можно! — Зато только представь, какой куш сорвёт тот, кто предугадает его проигрыш! — гыгыкает кто-то ещё. — Вечно везти не будет, помяните моё слово. Полгода уже телепается, ещё немного и баста! Мурашки пробегают по загривку Игоря. Полгода видеть, как люди умирают от пули, которая лишь чудом не достаётся тебе. Полгода выживать ценой чужой крови и ждать, когда будешь следующим. Неудивительно, что Счастливчик не делает пауз перед выстрелом в собственный висок, но не смотрит на то, как стреляет противник. Это звучит как бесконечный ад. Выходя из здания вместе с толпой, Игорь успевает узнать примерный распорядок игр, относительно надёжные кликухи организаторов и даже способ распространения времени и места следующих ставок. Пусть он и выглядит каланчой в куче людей среднестатистического роста, ссадины на лице и потёртая кожанка достаточно играют ему на руку, чтобы не вызывать подозрений. К тому же, образ жизни и круг общения накладывает свой отпечаток на манеру речи, так что сойти за своего в этой толпе не составляет труда. Информацию он фиксирует сначала мысленно, а потом, отойдя на достаточное расстояние, в блокнот за пазухой, и сразу же топает в Управление. Пусть на тотализатор его привело расследование мелкой магазинной кражи, пока он всего-то следовал за воришкой, зато сейчас дело приобретает реальный размах. Нужно отчитаться Фёдору Ивановичу, заручиться поддержкой, продумать план захвата и прекратить этот праздник жизни и смерти уже к следующей неделе.

***

На захват Игорь не успевает: в последний момент объявляется свидетель по висяку трёхмесячной давности, так что он вынужден подхватить Димку и нестись на другой конец области, чтобы успеть опросить мужика до того, как его кто-то грохнет в лучших традициях жанра. Поэтому он нервно стучит ногой по резиновому коврику служебной машины и сдерживает себя от звонка командиру спецназа. Дима раздражённо поправляет очки и громко прочищает горло, но ничего не говорит. Свидетель толком не помогает, но Игорь ответственно его благодарит, обещает связаться в ближайшее время и несётся обратно в участок, куда к этому моменту должны были доставить всех задержанных. Только ступив под крышу гудящего Управления, он понимает, что зря торопился. — Гром, четвёртая допросная и вперёд, — бросает ему подполковник Жаров, проходя мимо. Игорь чешет репу, поправляет кепку и топает куда сказали, по пути перехватывая Стасяна из оперов, чтобы хоть расспросить, как, собственно, всё прошло. — Да че, сначала Витьку заслали, он говорит начали уже, из оружия: револьвер на сцене и два простых глока у охранников. Пока старшаки решали как быть, долбоёбы уже стреляться начали. Витька внимание на себя, там спецназ заходит, тыры-пыры, всё уже почти в ажуре, тут один из этих смертников хватает револьвер, с визгом «деньги мои» стреляет себе в висок, везде кровь, вопли, давка, кое-как всех упаковали и распихали по машинам, и вот мы здесь. Допросы только начали, так что больше по существу ничего не скажу. — Ясно, пасиб, — бросает Игорь, хлопая Стасяна по плечу, и пробирается к четвёртой допросной через плотные ряды сотрудников и свидетелей. В допросной сидит Счастливчик. Игоря аж дрожь пробирает. Значит опять он сегодня стрелялся, значит опять выжил. — Майор Игорь Гром, добрый вечер. Счастливчик окидывает его равнодушным взглядом и кивает. — Чё, вот так сразу и молчать? Никакой вежливости? Тот смотрит на него устало: — Добрый вечер, — тихо и сипло бормочет он, и Игорю становится стыдно. — Чё с голосом? Счастливчик указывает на кривой уродливый шрам на горле: — Связки. Действительно, можно было и догадаться. Игорь ещё тогда, в первый раз заметил этот шрам, но не подумал о его последствиях. — Сожалею, но поговорить нам всё равно придётся. Можете писать, если вслух больно. — Не больно. Просто неприятно. Игорь кивает и приступает к допросу, проговорив все необходимые формальности. — Итак, Счастливчик, настоящее имя Пётр Юрьевич Хазин, двадцать четыре года, место рождения Москва, — зачитывает он с листа, сунутого дежурным. — Как попал на сцену? Счастливчик, в смысле, Пётр Юрьевич, пожимает плечами, опускает взгляд: — Денег задолжал. — Много? — Полмиллиона. Игорь присвистывает. Так-то, конечно, дохера, но неужто за такие деньги сразу стреляться? — А чё, кредит не дали, раз ты к таким людям за деньгами пошёл? Счастливчик как-то уродливо, безжалостно и горько ухмыляется, проводя по лицу ладонями. Узкими, бледными до серости, наверняка ледяными ладонями. — Может и дали бы, да только я дурак, даже не попробовал. Торопился. — Куда? Пётр Юрьевич смотрит на Игоря долгим сломленным взглядом и наконец пожимает плечами: — Да хер его знает. — Ты мне зубы не заговаривай, — фыркает Игорь, — зачем тебе столько денег-то? Губы у пацана нервные какие-то, тонкие, сухие, так и хочется ему воды подвинуть поближе, и Игорь не сдерживается. К счастью, притащенную с собой бутылку он ещё открыть не успел. — Это имеет отношение к делу? — произносит Пётр Юрьевич устало. Не так, словно скрывает что-то, а так, словно действительно считает, что нет смысла это обсуждать. — Я здесь вообще как кто? Подозреваемый? Свидетель? Преступник? К бутылке он тянется не сразу, но открыв её, пьёт жадно. Игорю почему-то очень сильно его жаль. — Зависит от того, в каком качестве ты был на сцене, — Гром откладывает тему о мотивах заёма, потому что это реально не настолько важно прямо сейчас. Скорее, просто любопытно. — В качестве раба, — просто сообщает Пётр Юрьевич, — таковы были условия заёма. Беру деньги, возвращаю — свободен, не возвращаю — становлюсь вещью. Живу, где скажут, жру, что скажут, делаю, что скажут. Пиздец, конечно, условия. — Да ради чего вообще можно согласиться на такое?! Может, болел у него там кто? Жить негде было? Игорь вообще не представляет, что могло вдохновить молодого мужика на такой заём, кроме вопроса жизни и смерти. Пётр Юрьевич закрывает глаза, облизывает губы и сжимает пальцы на пластиковой бутылке до хруста. Игорь ожидает исповеди, трагической истории, какой-то горячей попытки оправдать свой собственный бездумный риск, но тот произносит только: — Тщеславие. — Чего? — Игорь моргает. — Сказал же, что дурак, — он горько усмехается. Игорь не знает, что на это ответить. Он думал, что спасает мальчишку, которого удерживали насильно, принудили к ужасному риску и всё такое, а получается… Получается, это всё — расплата за глупость? Впрочем, он быстро напоминает себе, что даже дураков надо спасать. Работа такая. — И что ты делал в качестве… — он запинается, прочищает горло, — раба? Счастливчик снова пожимает плечами и отвечает всё так же устало, почти без эмоций: — В основном стрелялся. Раз в неделю, иногда в две. Несколько раз потрахался, с кем сказали, но в постели я бревно, так что со ставок прибыли хозяину было больше. — Насиловали? Это всё звучит только пиздецовее и пиздецовее, а Пётр Юрьевич только хмыкает, опустив глаза на бутылку воды в руках: — Зависит от терминологии. — Чё, бля? — В любом случае, — он поднимает взгляд, и голос его звучит ещё глуше и болезненнее, чем раньше, — я никого против воли не брал, и пистолет приставлял только к собственной голове, так что, если хотите меня за что-то посадить, то найдите другую причину. Игорю почему-то кажется, что если причина будет достаточно убедительной, опровергать её Пётр Юрьевич не станет. Он выглядит слишком покорным и в то же время каким-то безбашенно-борзым для того, кто хотел бы уйти из допросной побыстрее и по возможности не в наручниках. — Сколько таких, как ты? Счастливчик пожимает плечами. — Вам считать тех, кто откинулся на дуэлях? — Живых. Где они, как их найти, есть ли ещё такие клубы, знаешь главарей? Главарей Пётр Юрьевич знает и без выебонов сдаёт их по именам и кликухам. Кого-то спецназ повязал сегодня, кого-то ещё только предстоит найти, но основной владелец «активов» сегодня был на представлении и сейчас сидит во второй допросной, что можно считать успехом. Может, Игорю за такой улов и подпола дадут? Так-то ему не очень надо, но было бы приятно. Счастливчик называет также адреса всех мест проведения, которые помнит, хотя в городе ориентируется плохо. Он выражает сомнение, что туда кто-то ещё вернётся. Игорь с ним согласен, но послушно конспектирует всё в протокол. Имён и численность других рабов, вынужденных стреляться, Пётр Юрьевич не знает, но уверенно предполагает, что как минимум каждый второй из тех, кто делал ставки, пытается таким образом отыграть свой долг, чтобы не садиться за стол с револьвером. Игорь берёт это на заметку, потому что опрашивать остальных ему ещё только предстоит. Предъявить Петру Юрьевичу он пока ничего не может, так что, получив подпись под протоколом, Игорь его отпускает. И только пригласив в допросную следующего «клиента», понимает, что не спросил адрес, где этого Счастливчика можно найти. Впрочем, всё должно быть у дежурного, который его оформлял перед допросом и устанавливал личность. Наверное. Допросы проходят один за другим, имена и причины нахождения на шоу сливаются для Игоря в одну сплошную мешанину, разгребать всех товарищей он заканчивает только к десяти утра, когда глаза слипаются от усталости. На выходе из допросной он сталкивается с подполковником Жаровым, они устало кивают друг другу и нестройным шагом направляются в комнату отдыха за порцией кофе. — Ну удружил ты, Игорёк, конечно, — хмыкает Николай Саныч, хлопая его по плечу, — сорок допросов за ночь, штрафы, аресты, и почти все с признанием вины. Вот это я понимаю закрыл месяц. Игорь потирает шею и пытается не уснуть прямо здесь. — Я только этого, Хазина, который Счастливчик, отпустил, — зевая, признаётся он. Может и не стоило выпинывать его из допросной так легко. В конце концов то, что он исключительно жертва, ещё не подтверждено, но подполковник прав — улов и без того богатый. — Хазин, — задумчиво кусает губу Жаров, — это этот что ли, который тогда в Москве шороху наделал? — В смысле? — Ща, — он отхёбывает кофе, хмурится, с заметным скрипом перебирая что-то в памяти, и кивает, — Ну точно, он. Жена у меня оперу очень любит, каждые выходные таскается. И новости все оттуда слушает, так вот этот Пётр Хазин ошарашил всю белокаменную своим каким-то там великим голосом и попыткой самоубийства прям на сцене в день премьеры. Горло, говорят, себе перерезал. Жена мне потом все уши прожужжала теориями о том, куда он делся. А он вон, глядите, из револьверов по подвалам стреляется. Николай Саныч устало хмыкает и решает добавить сахарку в кофе, а Игорь задумчиво моргает в пустоту. На сцене пытался самоубиться — не получилось, полгода в висок себе стрелял — не застрелился, а зовут всё равно «Счастливчиком». Пиздец, Игорь ведь его просто отпустил, мало ли что он… — А если он из Москвы, — осознавая себя сидящим на диванчике, бормочет Гром себе под нос, — без денег и документов. Он куда щас пошёл-то? Подполковник сонно моргает на него в ответ: — Не похер ли? Нам и без него есть чем заняться. Игорь, конечно, согласен, но как-то жалко становится мужика. Впрочем, его почему-то жалко было всё время, а тут такие подробности. — Я это, поищу его пойду. Николай Саныч ловит его, когда Гром путается в собственных ногах. — Ты лучше отдохни, а. Я Прокопенычу доложусь и тоже пойду, от нас сейчас никакого толку. Игорь не спорит, но искать пацана всё равно собирается. Мы в ответе за тех, кого не скрутили, и всё такое. Солнце за дверями управления какое-то не по-питерски яркое, бесит. Не греет почти, как и полагается в начале осени, так что кожанка как никогда кстати, но это только сильнее раздражает после бессонной ночи. Будь он бывшим оперным певцом без денег и крыши над головой, куда бы он пошёл? Да хер его знает, никуда бы не пошёл, наверное. Игорь смотрит по сторонам. — О, Пётр Юрьевич, — тот действительно сидит на ближайшей к Управлению скамейке и жмурится от солнца. В одной только застиранной футболке и спортивных штанах. — А я как раз тебя ищу. Счастливчик приоткрывает один глаз: — Что, нашли статью, по которой меня посадить? — хрипит он не слишком-то взволнованно и протягивает обе руки вперёд, словно ожидает наручников. — Я согласен. Непонятно, то ли прикалывается, то ли серьёзно, такой ровный тон и усталая полуулыбка на лице не даёт никаких подсказок. — Хорош выпендриваться, ты тут окоченел наверное. Некуда пойти? Пётр Юрьевич опускает руки и снова разваливается на скамейке, чуть двигаясь, чтобы Игорь поместился рядом: — Некуда. Да и смысла нет. — Почему? Игорь закуривает, а собеседник прожигает взглядом сигарету. — Поделиться? — Никогда не курил, — хрипя, признаётся тот с очередной уродливой болезненной усмешкой. — Вредно для голоса. Игорь молча протягивает ему пачку. Тот так же молча берет сигарету, крутит её в длинных пальцах и сжимает губами, как профессионал. Так и не поверишь, что неопытный. С другой стороны, он же актёр, ему положено красиво притворяться кем-то другим. С первой затяжки слегка закашливается, выпуская дым рваными комками, но со второй уже справляется лучше. — Так чё там со смыслом? — напоминает Игорь. — Долг не покрыт ещё, явятся за мной, куда бы ни сунулся. Выпускает дым тонкой струйкой, жмурится под солнцем, губы облизывает. Игорь тоже затягивается, хотя изящества ему, конечно, не достаёт. — Посадят этого твоего Давида Георгиевича, никуда не рыпнется. И подельников его найдём. Ты хороший список дал, да и не ты один. Мне работы хватит на пару месяцев, всех пересажаем. — На сколько? Лет на семь, десять? Если доживу до его выхода, опять стреляться потащат. От таких, как он, не сбегают. — Во-первых, доведение до самоубийства само по себе тянет на пятнашку, помножь на количество жмуриков, плюс организация азартных игр в особо крупном, и это не считая уклонения от налогов, похищений и всего остального. Он сам до своего выхода не доживёт. А во-вторых, чё, откупиться не вариант? Пётр Юрьевич лающе смеётся и кашляет дымом, голос у него садится ещё сильнее, становясь почти беззвучным. — На какие шиши, дядь? — затягивается, выдыхает дым. — Да и не договаривались мы о сроках и суммах. Я уверен был, что верну всё, условий толком не слушал, вот пожизненно себя и продал, — снова затяжка, снова дым. Игорь видит, как трясутся его пальцы, но думает, что если отдаст сейчас ему свою кожанку, прервёт исповедь. — Да даже если б и не продал. Я в опере пел раньше, представляешь? Сам себе горло порезал, сам себя голоса лишил, а кроме этого нихера не умею. Думал сдохну, и не придётся жить с последствиями своего долбоебизма, а гляди-ка, полгода себе в башку стреляю и всё никак не прострелю. Игорю его пиздец жаль, даже если мозгом он понимает, что Хазин сам дурак и вины своей не отрицает. Похерил жизнь свою к чертям ради непонятно чего, и живёт полгода по принуждению, без настоящего и будущего. Да и бороться, похоже, уже не собирается. — Ко мне пойдешь? Шаву купим, дома диван есть, хоть не окочуришься. — Нахера? — Работа у меня такая, сирым и убогим помогать, — почти даже не врёт Игорь. Говорить правду о том, что на Петра Юрьевича он смотрит как на побитого кошака на обочине трассы, не хочется. Вряд ли мужик оценит. Хазин оглядывает его с ног до головы, усталое сомнение так и плещется в его глазах. — Ладно, — только и говорит он, туша сигарету об урну рядом с лавочкой. — Пойдём. Надоем — выгонишь. Игорь отдаёт ему свою куртку и ведёт к себе.

***

— А слушай, товарищ майор, у тебя тут прям атмосферно, — сообщает Пётр Юрьевич, наступая на задники стоптанных кроссов. — Винтаж-гараж, всё по красоте, с налётом времени. Улыбается так, что не поймёшь: прикалывается или реально комплимент делает. Игорь неопределённо мычит на случай того и другого и достаёт чистое полотенце. Может не очень вежливо вот так с порога мужика в душ отправлять, но на нём до сих пор капли крови от последнего соперника, да и одежда явно не первой свежести. — Ванна на кухне для полноты картины, — и кивает в нужную сторону. Хазин удивлённо смотрит в направлении кухни и шлёндает туда ногами в дырявых носках. Вот тебе и оперная элита. — А дверь — часть экспозиции или лень чинить? — Сначала было второе. Теперь первое. Смех у Петра Юрьевича тоже какой-то сорванный, лающий, но слишком искренний для кого-то, кто полгода пытается самоубиться. Воду он настраивает долго, а вот залезает в ванну резво, безо всяких метаний скидывая одежду на пол. — Шторки нет, но я смотреть не буду, — обозначает Игорь, поворачиваясь к нему спиной, чтобы заварить чай, купленный по пути. Растерянно осматривает пакет с шавой и думает, стоит ли достать тарелки или и так сойдёт. — Да мне похер. Хочешь — смотри, хотя тут особо не на что. Я во время учёбы даже на сцене голым ходил, это стыд, знаешь ли, отбивает напрочь. Вода шумит, но моется он аккуратно — на босые ступни Игоря не попадает даже брызг, а стоит ванна довольно близко. — Шампунь возьму? — Бери. А что, оперу голыми тоже поют? — В театре, дядь, почти всё зависит от придури режиссёра. А в девятнадцать лет придури хоть отбавляй. В этот раз смеются вместе. Игорю внезапно кажется, что не только жалость его к этому мужику притягивает. Комната наполняется паром от горячей воды и ароматом «мужского» геля для душа, которым иногда Гром и посуду может помыть. Плюнув на попытки сервировать шавуху и чай в пакетиках, Игорь ставит всё на стол и вспоминает, что гостю бы труселя и одежду какую-то организовать. Вариантов немного, так что он достаёт самую приличную футболку (она потому и самая приличная, что с любимой девчачьей певицей, и носить этот Юлькин подарок даже по дому иногда немного стрёмно), находит севшие после стирки штаны, чистые трусы и носки без дырок. Потратив на поиски больше времени, чем на готовку ужина, он возвращается на кухню. — Пётр Юрич, ну ты чего! Игорь не краснеет, конечно, но смущение внутри дёргается от вида голого тела, стоящего в ванне. В общем-то красивого тела, хотя и слишком худого. — Тащ майор, я у вас на кухне причиндалы проветриваю, какой ещё «Пётр Юрич», — сипло хмыкает Хазин вытирая мокрые волосы полотенцем, — давай просто Петя, а. И побриться можно? Игорь отдаёт ему одежду и даже на автомате протягивает руку, чтобы помочь выбраться из ванны. К его удивлению, Петя не отказывается. Его всё ещё слегка трясёт, хотя после горячего душа кожа теплая, и ноги держат как будто бы неуверенно. — Пасиб. Пока он одевается, Игорь находит в ящике новую одноразовую бритву, початую пену для бритья и остатки любимого лосьона. Да, бреется он не каждый день, но если уж идёт на это, то предпочитает со всем комфортом. Спать хочется невероятно, но торопить Хазина, тоже разомлевшего от тепла, кажется кощунственным, так что Игорь садится за стол и, подперев щёку кулаком, почти философски наблюдает, как тот мажется пеной над кухонной раковиной, разглядывая себя в ручное зеркало. — Нравлюсь я тебе, дядь? — хрипит Петя, вычищая щёку от неровной щетины. — Игорь я, — сонно поправляет залипший Гром, — у нас разница пять лет, какой «дядя». Хазин хмыкает: — Да эт я так, привычка прилипла в последние полгода. Вместе со всем дерьмом. Сорян. Игорь так Игорь. Собственное имя из его уст звучит красиво, даже несмотря на покорёженный тембр. Чтобы хоть как-то держать себя в пространстве, приходится отхлебнуть чая и втянуть носом аромат шавы. Он не ел, кажется, почти сутки. — Ну так что? — М? Петя смывает пену с лица и весело смотрит на Игоря: — Ладно, прости, невовремя я со своими вопросами. Ясно же, что тебе щас вообще не до сексов. Гром глупо моргает: — А тебе чё, надо? Хазин смеётся, похлопывает свои гладкие щёки ладонями в лосьоне после бритья и садится за стол, делая шумный глоток чая. Морщится, поясняет: — Ну ты ж не просто так меня к себе позвал. А какой от меня ещё прок, если… — Да я не!.. — от возмущения Игорь даже задыхается, — Да чё ты сразу!.. — Ладно-ладно, сорри! — хрипло хихикает Петя, суёт ему в руки шаверму и облизывается, прежде чем жадно откусить свою. — Что, правда, вот просто так предложил пожрать, помыться и поспать? Игорь успевает сжевать четверть шавы, прежде чем находит в себе силы оторваться от неё и пробормотать с набитым ртом: — А нельзя? На улице с оглушительным сигналом пролетает то ли скорая, то ли пожарные, а за стенкой у соседей что-то разбивается — громко и со вкусом. Мир кажется каким-то ватным, и к моменту, когда Петя неуверенно отвечает: «Да можно, наверное», — он уже забывает, какой был вопрос. Они допивают чай и дожёвывают шарму в молчании, потом Хазин забирает пустую чашку у Игоря и сам её моет, пока Гром раздвигает диван и пытается вспомнить почти спящим мозгом, где хранит постельное бельё. — Отец хотел, чтобы я тоже в ментовку пошёл, — отстранённо делится Петя, когда они вдвоем пытаются всунуть колючее одеяло в пододеяльник. — Он у меня генерал, куда угодно запихнуть обещал, со службой помочь, все дела. Лишь бы человеком нормальным стал. А я о сцене мечтал пиздец. Из дома сбежал ради консерватории. В общаге жил, уборщиком в театре подрабатывал, на все подряд массовки соглашался. Думал, вот стану звездой, отец меня сам умолять вернуться будет. Хвастаться своим дружкам, какой сын у него известный, автографы просить. Игорь настолько устал, что не может одновременно бороться с пододеяльником, слушать и сопереживать, поэтому просто делает себе заметку пожалеть беднягу после того, как постель будет побеждена. Хазин не заканчивает свою мысль, но Игорь упрямо держит её в голове до тех пор, пока они не садятся на диван, чтобы перевести дух. — И к чему ты это вспомнил? Петя горько усмехается и толкает его плечом: — А прикинь, коллегами были бы. Может даже напарниками. Я бы тебя бесил пиздец, а ты бы нудел, что я придурочный, но дела мы бы как орешки щёлкали. Наверное. Круто было бы, да? Игорь представляет его в щеголеватой дорогой одежде, с укладкой как у этих звёзд сыска в кино, с ксивой и уверенностью в собственном превосходстве и почти облизывается. Да, было бы круто. — Сто пудов подрались бы в первый же день, — отвечает он вместо этого. Петя мягко улыбается. Умытый и бритый он кажется ещё моложе, чем на первый взгляд, и Игорь залипает на его длинных девчачьих ресницах. Красивый такой, охренеть просто. — Ты прям на глазах засыпаешь, майор. В душ пойдешь? Сил в бренном теле осталось только на то, чтобы донести себя до кровати, поэтому ни в какую ванну он не полезет. — Не-а. Так лягу, потом сполоснусь. — Тогда сладких? — Сладких, — кивает Игорь и зачем-то чмокает его в висок, прежде чем подняться с дивана. Сентябрьский полдень сияет за огромным окном, когда Петя укладывается под многострадальное одеяло, завернувшись в него, словно будущая бабочка. Наверное, он быстро заснёт после очередной пиздецовой ночи, оказавшись в тепле и относительном комфорте. Игорь, позёвывая до хруста в суставе, доплетается до спальни и валится на кровать прямо в одежде, вытягиваясь во весь рост и надеясь, что пятнадцать сегодняшних допросов не будут ему слишком активно сниться. О том, что делать дальше, он подумает после пробуждения. Но что-то ему подсказывает, что Хазина из своей квартиры он уже никогда не выгонит.