Без названия

. «за кулисами тишины» Тишина в уютной квартире на улице Фатыха Амирхана была густой, сладкой и обманчивой. Алмаз, уставший после рабочей смены и пропахший дорожной пылью с автовокзала, развалился на диване, но видел только одно — Дамиса. Полгода он прятал это. Полгода. Дверь щелкнула, ушли последние гости. Гулкий покой после шумных посиделок обрушился на комнату, и в нём зазвенела натянутая струна их вдвоём. Алмаз потянулся, позвонки жалобно хрустнули. — Ну, выдворили. Илья с Эвелиной унесли-таки своё цирковое шоу, — проворчал он, скидывая тяжелые ботинки. Взгляд его прилип к Дамису, который с почти сценической грацией собирал пустые пачки от сигарет и стаканы. — Да, цирк уехал, клоуны остались, — парировал Дамис голосом, поставленным в театральном — низким, чуть насмешливым, несущим в себе эхо уроков сценической речи. — Эвелина сегодня выдала такой монолог ревности бывшему по телефону, что я чуть не начал аплодировать. Натуральность — на грани фола. И энергетики ей для этого хватило на три акта. — А помнишь, как она в первый раз пришла, ещё в той хате в Октябрьском городке? — Алмаз фыркнул, вспоминая. — Испугалась тебя, будто ты не студент-театрал, а дух из «Макбета» явился. Сидела, глаза по пять копеек, шептала, что у тебя взгляд маньяка-рецидивиста. Дамис повернулся, оперся о стол, и в его позе была вся выученная пластика. — Это, дорогой, не моя вина. Это она тогда с альфа-ПВП переборщила. У неё от соли и чайник мог показаться агентом ФСБ. А я-то всего лишь читал «Гамлета» в углу, чтобы голос не терять. Видимо, слишком проникновенно. — Слишком, — согласился Алмаз, и смех его потонул во внезапно сгустившейся тишине. Он снова смотрел на Дамиса. На его выразительные руки, на то, как свет от гирлянды играет в его тёмных волосах, на четкий контур губ. Как можно было не потерять голову из-за этих глаз? Карих, как старый коньяк, таких глубоких и изменчивых, что в них можно было утонуть, как в сценической роли. Хотелось раствориться в этом взгляде, стать его единственным зрителем. Тишина между ними стала физической, плотной, как занавес перед третьим актом. — Дамис… — голос Алмаза сорвался на хриплый, усталый шепот, будто он пробивался сквозь эту ткань молчания. Он не носил очки, и мир без них был чётким, резким, особенно здесь и сейчас. Его пальцы, шершавые от работы, нашли запястье друга, и это прикосновение стало единственной реальной точкой в плывущем пространстве. — Да, Алмаз? — Губы Дамиса приоткрылись, не для реплики, а просто так. Взгляд его, всегда такой контролируемый, будто ищущий камеру, теперь метнулся к губам Алмаза, потерял фокус, сдался. В этом сломе профессиональной брони было что-то щемяще искреннее. — Знаешь, ты… — Алмаз замолчал, сглотнув комок в горле. Шутки про чужой бэд-трип кончились. Осталась только его собственная, трезвая и всепоглощающая правда. Он больше не мог играть в дружбу. — Ты так невыносимо красиво сейчас выглядишь. Чёрт… прости. Слова повисли в воздухе, неуместные и жаркие, как признание на сцене, сорвавшееся невпопад.Алмаз попытался отвести руку, но ладонь Дамиса была уже поверх его. Теплая, легкая, удерживающая. — Эй, нет, все хорошо, — голос Дамиса, такой душевный и успокаивающий, прозвучал тихо, почти по-детски. Он улыбнулся — той самой милой, открытой улыбкой, которая заставляла Алмаза забывать обо всем на свете. — Ты чего так? Ничего страшного. — Я просто не могу больше, — выдохнул Алмаз, и слова понеслись, срываясь с губ. Он не смотрел в глаза, боясь увидеть в них отторжение. — Не могу это скрывать, Дамис. Неужели ты правда не видишь? Каждый день, каждый взгляд... Я с ума схожу. Рука Дамиса мягко сжала его пальцы, заставила поднять взгляд. И тут Алмаз увидел. Не испуг, не удивление. В этих карих, шоколадных глазах, таких глубоких и нежных, плескалось то же самое смятение. Та же давняя, тщательно скрываемая нежность. Они не сдержались. Взгляд зацепился за взгляд, высек ту самую искру, которую так долго тушили. Их губы встретились первым, неловким, испуганным поцелуем. Больше похожим на вопрос, чем на уверенность. Они тут же отпрянули, отводя взгляды, заливаясь краской смущения. Сердца колотились, как в клетке. Алмаз почувствовал, как по его щекам растекается жар, а Дамис опустил глаза, его длинные ресницы отбрасывали тени. Но пауза длилась лишь мгновение. В ней сконцентрировалось все, что они подавляли месяцами. Страх растаял, смытый мощной, неудержимой волной страсти. Больше не было сил сдерживаться. В этот раз инициатива была за Алмазом. Он снова нашел губы Дамиса — уже не вопрошая, а утверждая, заявляя свои права. Поцелуй стал глубже, увереннее, в нем чувствовался весь груз ожидания. В ответ послышался тихий, сдавленный стон — не протеста, а полной капитуляции. Руки бородатого татарина, сильные, смуглые, покрытые легкой щеткой темных волос, нашли хрупкую талию хрупкого мальчика. Они плавно, почти с благоговением, скользнули по узкой спине, чувствуя под тонкой тканью футболки каждый позвонок, каждую дрожь. Алмаз притянул Дамиса к себе, и тот казался таким маленьким на фоне его широкой, мускулистой груди, совсем как ребенок. Он был воплощенной нежностью — тонкие запястья, хрупкие ключицы, ямочки на щеках, когда он пытался улыбнуться сквозь поцелуй. — Я так долго… так долго этого хотел, — прошептал Алмаз прямо в его губы, и его голос, всегда такой грубоватый и уверенный, дрогнул. — Я знаю, — выдохнул Дамис, его пальцы вцепились в мощные плечи Алмаза, как в якорь. — Я тоже. Боялся… Больше слов не было. Их заменили прикосновения — жадные, нетерпеливые, но в то же время бесконечно бережные со стороны Алмаза. Мужественный, брутальный Алмаз, чья внешность с густой бородой и резкими чертами лица напоминала дикого, благородного волка из горных легенд, теперь двигался с невероятной, трогательной осторожностью, словно боялся раздавить хрустальную фигурку в своих руках. Его большие ладони обнимали лицо Дамиса, большие пальцы стирали слезинки, которые сами же и вызвали. Он начал раздевать его. Не рвал одежду, а медленно, задерживаясь на каждом сантиметре открывающейся кожи, снимал футболку. Потом позволил Дамису стянуть свою. Контраст был разительным: загорелое, покрытое татуировками и жесткими волосами тело Алмаза — и фарфорово-белая, почти лишенная растительности, тонкая кожа Дамиса. — Ты такой… прекрасный, — хрипло сказал Алмаз, опускаясь на колени перед ним. Его губы, скрытые в бороде, коснулись плоского живота, почувствовали, как тот вздрагивает. — Весь такой… мой. Руки молодого, но мужественного татарина скользнули вниз, к поясничке, к бедрам в узких джинсах. Он снял их с Дамиса так же медленно, благоговейно, открывая длинные, стройные ноги. И когда маленький, нежный Дамис стоял перед ним, дрожа от стыда и желания, Алмаз только смотрел, пьянея от вида. — Не бойся, — его голос звучал как приказ, но в глазах читалась мольба. — Я тебе боли не причиню. Никогда. Он поднял Дамиса на руки — легко, как перышко, демонстрируя всю свою грубую силу, — и перенес на диван. Оказавшись сверху, заслонив его своим телом, он снова покрыл его лицо, шею, плечи поцелуями — влажными, горячими, бесконечными....