По хлебным крошкам

Запах сырой плоти пробирался в ноздри даже сквозь тканевую повязку, завязанную на лице, вызывая тошноту и раздражение. Помещение разделочной хранило в себе какую-то педантичную чистоту по сравнению с той сранью, что творилась за её пределами. Мужчина умело орудовал ножами: поддевал лезвием кожу, стягивал её с плоти, подрезал сухожилия и выкручивал их, освежёвывал и снимал мясо с костей — так, чтобы на них не осталось ни грамма ценной плоти. Для каждой части тела у него был свой нож — затачиваемый собственноручно и оберегаемый от налёта ржавчины и коррозии. В этом мире рассыпаться пылью могло что и кто угодно, но только не они. Закончив с ногой, мужчина дёргано скинул кости, мясо и кожу по разным вёдрам. Окинув дело рук своих помутившимся взглядом, он тыльной стороной ладони стёр выступившую испарину, повёл плечами и снова посмотрел на лежащую перед ним тушу: частично подгнившие куски следовало отрезать и выкинуть, чтобы не нагонять вони. Взяв тесак побольше, Джон, морщась, начал отделять непригодные для употребления конечности и, наконец закончив, подхватил ведро, наполненное мясом, и быстро, будто мчась подальше, двинулся на нижний этаж. Проведённое внутри электричество давало мало света, но его было вполне достаточно, чтобы не сломать себе шею по пути вниз. Чем дальше он опускался, тем сильнее поднималась уже привычная волна беспокойства и страха. Каждая переступаемая им ступенька накидывала на плечи по паре десятков кило. Каждый спуск вниз ощущался слепой дорогой по минному полю — никогда не знаешь, чем обернётся следующий шаг. Стоило ему отворить железную дверь и шагнуть внутрь небольшой комнаты, озаряемой светом из одинокого узкого окошка практически под потолком, как по помещению прокатился многозвучный рокот. Дрожащий всем телом, Джон сглотнул вязкую слюну и сняв с лица тряпку, поставил на пол жестяное ведро. У дальней стены послышался металлический лязг цепей, и через мгновение от пола по его телу прошлась вибрация тяжёлых шагов. Соуп каждый раз с нетерпением ждал этого мгновения — и истово ненавидел его. То, что приближалось к нему из глубины комнаты, издавало ужасающие звуки, но не потому, что рычало либо скалилось. Нет. Потому что стоило Соупу переступить порог этой комнаты, как три разных рта начинали наперебой произносить: — Джонни… — Джонни… — Джонни… Уже совсем чужими интонациями и тональностями, совсем чужими голосами. Уже никогда — голосом Саймона. Чудовище, приблизившееся на максимальную длину сдерживающих его цепей, каждый раз упирало в Джона три пары своих помутневших глаз и следило за ним, поворачивая головы. Соуп ненавидел его кормить, ненавидел разделывать ебаные человеческие трупы, ненавидел треск костей и звук отдираемой от них плоти, но ему необходимо было совершать эти действия, чтобы утолить жажду гиганта, так напоминающего некогда его напарника и самого близкого ему человека — Саймона Райли. Ставшего теперь будто насмешкой всем его чувствам и эмоциям — мёртвым мутировавшим зомби, зовущим его той формой имени, которую Джон ненавидел от любого другого, кроме Саймона. Каждый ёбаный раз Джон надеялся, что тот сдох, самоликвидировался, сбежал, в конце концов вырвал с корнем удерживающие его железки, которые, Соуп был уверен, тот мог оторвать даже не напрягаясь. Но каждый ёбаный раз тот послушно поднимался со своего места и ждал, пока Джон не начнёт кидать ему куски человеческого мяса. Сука. То, что сейчас пожирало истекающую кровью плоть безымянного тела, не было его Саймоном. Тот погиб на очередной вылазке. Не успел среагировать вовремя и был утащен обезумевшей толпой зомби. Соуп это видел. Соуп был там. Соуп хотел рвануть следом, но был остановлен тяжёлой рукой капитана. Джон рычал, орал и отбивался, но скрутившие его члены команды и слышать не хотели о том, чтобы идти за лейтенантом. «Лейтенант мёртв, парень. Смирись», — сказал тогда кэп, жёстко глядя в слезящиеся глаза Соупа. И он поверил. Скрепя сердце смирился с этой мыслью. Смог остаться в сознании, несмотря на раздирающую боль. А в следующий раз он увидел уже это — извращённую насмешку судьбы над всем тем, что он считал искренним и светлым в этом ебнутом мире: чудовище в подвале их дома — прикованный цепями оживший труп Саймона Райли. Как команда его нашла? Чем приманила? Для чего вообще оставила в живых и показала ему? Соуп орал, что есть силы и задавал один единственный вопрос: почему? Почему вы его привели? Почему не сжалились и не убили? Почему вы так поступили с ним? «Это ради защиты, Джон. Так будет лучше для всех, Джон. Он пошёл за нами сам, Джон. Он может быть полезным инструментом, Джон». Ин-стру-мент. Больше это существо не было для команды Саймоном Гоустом Райли — а только полезным активом. Соупа выворачивало от отвращения и злобы; от боли и разочарования; от несправедливости и гнева. Каждый ёбаный раз они выводили чудовище из подвала через заднюю дверь на рейды и ставили рядом с Джоном. Потому что только его команды тот слушал и безоговорочно выполнял. А потом склонялся над ним, источая тошнотворный запах, и будто просил ласку — за послушание, за проделанную работу. Соуп стискивал зубы и, отворачиваясь, шёл прочь, ощущая лопатками нечитаемый взгляд мутных глаз. Так продолжалось недолго — в один день с вылазки не вернулась команда. Не вернулись они и позже, оставив его наедине со своим ожившим страхом. И Соупу пришлось кормить. Опасаясь, что, слетев с катушек от голода, зомби вырвется и растерзает его. Поэтому он кромсал, нарезал, крошил. День за днём. Отыскивал всё новые и новые трупы. Думал, что сможет. Что больше не тот Джонни, а чудовище — не Райли. Но грёбаное послушание, проклятая трепыхающаяся внутри надежда и выёбывающее «Джонни» переполнили сосуд. Соуп хотел знать — есть ли там внутри его Саймон. Поэтому стоило последнему куску исчезнуть в пасти одной из голов, Соуп, дрожа всем телом и кусая и без того изжёванные губы, шагнул ближе. Шаг за шагом, пока не уткнулся лицом в пропитанную чужой кровью ткань на твёрдой холодной груди; пока не ощутил на спине подрагивающие конечности; пока не услышал треск голосов, окруживших его куполом; пока не разрыдался как ребёнок, цепляясь за чужие руки от горя и несправедливости происходящего, укачиваемый ледяными ладонями в нелепой, безжизненной попытке унять настигшую его истерику. О, ёбнутый и дивный мир! Будь оно всё проклято… У Соупа не осталось никого и ничего — только пародия на жизнь, по плесневелым хлебным крошкам которой он теперь пойдёт, стискивая ладонь ожившего трупа, некогда бывшего любимым им человеком — призрака, вернувшегося с того света, видимо лишь затем, чтобы не дать ему окончательно слететь с катушек.