Приятной тишины…

Утро 14 февраля в отеле Хазбин началось слишком громко. Я проснулась от того, что где-то внизу Чарли уже репетировала свою «праздничную речь». Её голос пробивался сквозь стены — высокий, полный энтузиазма, как будто она пыталась убедить весь Ад, что сегодня можно быть счастливым. Я лежала в постели, уставившись в потолок, и чувствовала, как уши инстинктивно прижимаются к голове. Даже сквозь подушку звук резал — не больно, но раздражающе, как песок в глазах. Я встала, подошла к окну. За стеклом — привычный багровый рассвет Пентаграмм-Сити: неоновые вывески мигали сердечками и розами, демоны внизу уже таскали букеты из шипов и ядовитых цветов, кто-то орал «С днём любви, суки!», а где-то вдалеке взорвалась петарда в форме сердца. Всё это было слишком ярким, слишком громким, слишком… чужим. Я закрыла шторы. Комната погрузилась в полумрак — только слабый красный свет пробивался сквозь щели. Здесь было тише. Я села на край кровати, провела пальцами по ушам — они всё ещё дрожали от утреннего шума. В такие дни я обычно просто не выходила из комнаты. Сидела, слушала собственное дыхание, иногда включала старый радиоприёмник на самой низкой громкости и ждала, пока день пройдёт. Но сегодня Чарли объявила «обязательное мероприятие». «Для сплочения коллектива», как она сказала вчера вечером с такой улыбкой, что отказать было почти невозможно. Я вздохнула. Отказать Чарли — всё равно что отказать ребёнку в конфете: можно, но потом весь отель будет смотреть на тебя укоризненно. А мне и так хватает взглядов. День тянулся медленно и шумно. Энджел с утра начал напевать какую-то слащавую песенку из своего репертуара, Хаск рычал на него из-за стойки, Ниффти носилась по коридорам с тряпкой и кричала «Сегодня всё должно блестеть от любви!». Я старалась держаться подальше от общих зон — сидела в библиотеке, где было относительно тихо, но даже там доносились обрывки разговоров: кто-то обсуждал «идеальный подарок», кто-то жаловался на одиночество, кто-то хохотал над чужими неудачными свиданиями. К обеду я уже чувствовала, как нервы натянуты, как струны. Уши болели от постоянного напряжения — я то и дело заставляла их расслабляться, но они снова прижимались, реагируя на каждый новый всплеск звука. Я подумала: если вечером будет ещё хуже, я просто уйду. В сад, на крышу, куда угодно, где нет этих сердец и смеха. Но Чарли поймала меня в коридоре, когда я хотела сходить перекусить. — Морвен! Ты придёшь сегодня вечером? — её глаза сияли, как будто она уже видела, как мы все обнимаемся под гирляндами. — Это будет так здорово! Мы разобьёмся на парочки, поделимся историями… ну, или просто посидим вместе. Пожалуйста? Я посмотрела на неё. Отказать было бы легко, но в её взгляде была такая искренняя надежда, что я просто кивнула. Один раз. Коротко. — Приду. Она взвизгнула от радости и убежала развешивать очередные сердечки. А я осталась стоять, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Вечер обещал быть адом. Буквально. К семи часам я уже была в главном зале. Холл тонул в алом: сердечки из колючей проволоки свисали с люстры и тихо позвякивали при каждом сквозняке, розы в вазах шипели ядом, выпуская крошечные капли, а на барной стойке Хаск выставил бутылки с этикетками "Любовь — это яд". Чарли стояла посреди всего этого безумия в красном платье с яблочными мотивами, сияя так, будто Ад внезапно превратился в райский сад. — Добрый вечер, мои дорогие! — её голос звенел, как всегда слишком громко для моих ушей. — Сегодня День Валентина, и я подумала: а почему бы не устроить вечер посиделок парочками? Это поможет нам лучше понять друг друга, поделиться историями… ну, вы знаете, любовными историями! Или хотя бы тем, что у нас было вместо любви. Это же искупление! Вегги закатила глаза, но когда Чарли взяла её за руку и объявила: «Мы — первая пара!», просто вздохнула и позволила увести себя в уголок с диваном. Они уселись близко, Чарли уже шептала что-то нежное, а Вегги краснела, но не отстранялась. Энджел Даст схватил Хаска за лапу с театральным: «О мы вместе? Это судьба!» Хаск буркнул: «Отвали», но не вырвался. Они направились к бару — Энджел уже наливал им обоим, подмигивая и начиная рассказывать какую-то скабрезную историю из своей «карьеры», а Хаск только хмыкал, но слушал. Ниффти вцепилась в Бакстера. — Ура! Мы пара! Давай чистить твои пробирки — это романтично! Бедный учёный пискнул, но она уже тащила его в вниз, в подвал, обещая «убрать всё до блеска». А я осталась стоять в стороне. Уши плотно прижаты к макушке. «Жребий» обошёл меня стороной — или, точнее, все уже разобрались, и остался только он. Аластор материализовался из тени у лестницы, его улыбка сияла шире обычного. Статический треск пробежал по воздуху, как лёгкий разряд. — Похоже, мы — последняя пара, моя дорогая, — произнёс он, наклоняя голову. — Чарли настаивает на «посиделках» и обмене историями. Не разочаруем же принцессу? Я коротко кивнула. Шум от других пар уже царапал нервы — смех Энджела, взрывы Ниффти где-то снизу, шёпот Чарли. Слишком много звуков. Аластор, заметив, как мои уши снова прижимаются, предложил. — Здесь слишком шумно для твоей… эстетики, — сказал он тихо, без привычного усилителя. — Пойдём в радиовышку. Там действительно тихо. Идеальное место, чтобы поговорить без чужих ушей. Я не стала спорить. Мы поднялись по лестнице, потом по узкой винтовой — вверх, мимо старых проводов и ламп, которые мигали красным. Дверь в вышку открылась с тихим скрипом. Внутри — полумрак, старые радиоприёмники вдоль стен, микрофон на столе. Воздух пах озоном, старым винилом и чем-то металлическим. Здесь действительно было тихо — только лёгкий гул аппаратуры и наше дыхание. Аластор указал на старое кресло у окна с видом на багровый Пентаграмм-Сити. Сам сел напротив, опираясь на трость-микрофон. — Итак, — начал он, улыбаясь, но без театральности. — Чарли требует «любовный опыт». Твоя очередь первой, Морвен. Расскажи что-нибудь… трогательное. Я села, чувствуя, как уши медленно разворачиваются — здесь не было давления чужих голосов. Только его статика, но она уже не резала. — Ты действительно собираешься участвовать во всём этом? — спросила я, не скрывая лёгкого удивления в голосе. — Я тебя не узнаю. Аластор чуть наклонил голову, улыбка осталась на месте, но в глазах мелькнуло что-то похожее на азарт — не насмешку, а скорее признание, что я попала в точку. — О, дорогая, — ответил он, постукивая пальцами по микрофону-трости в знакомом рваном ритме. — Я всегда участвую в хорошем шоу. А это… — он обвёл взглядом вышку, старые радиоприёмники, — …это лучшее из возможных мест для такого фарса. Никто не услышит, кроме нас. И Чарли будет довольна — она получит свои «откровения». К тому же, раз выпала такая возможность узнать такую, как ты, почему бы не воспользоваться? Последние слова повисли в воздухе, как лёгкий статический разряд. Он произнёс их спокойно, почти небрежно, но я почувствовала, как мои уши невольно дёрнулись — не от раздражения, а от чего-то другого. Он смотрел прямо на меня, не отводя глаз, и в этот момент в его улыбке не было привычной театральности. Только любопытство. Чистое, острое, как лезвие. Я медленно выдохнула, позволяя ушам развернуться полностью. Здесь, среди гула аппаратуры и его статики, давление чужих голосов исчезло. Только мы. — Хорошо, — сказала я. — Моя очередь. Но не жди слёз и соплей. У меня не было «любовного опыта» в том смысле, в каком его понимают остальные. Единственный, кого я считаю родным мне человеком, это моя наставница. Никто больше не подходил ближе. Никто не хотел слышать тишину вместо криков. Я пожала плечами, словно это всё, что стоило сказать. И в общем-то так и было. Аластор молчал пару секунд — ровно столько, сколько требовалось, чтобы его улыбка стала чуть мягче, почти незаметно. — Кратко. Чётко. Эффективно, — произнёс он наконец, постукивая пальцами по микрофону. — Мне нравится. Никаких лишних нот. Только суть. Он откинулся в кресле, глядя в багровое небо за окном. — Что ж, полагаю, настала моя очередь, раз уж мы играем по правилам Чарли. У меня никогда никого не было. Ни в Новом Орлеане, ни здесь. Никогда. — Он произнёс это спокойно, без тени сожаления или бравады. Просто факт. — Я не вижу в этом смысла. Любовь, привязанность, всё это… требует слишком много шума и внимания. Слишком много слов, обещаний, ожиданий. А я предпочитаю хаос. Абсолютный. Всё остальное — лишь кратковременное развлечение, которое заканчивается, как только перестаёт быть интересным. Повисла пауза. Не тяжёлая. Просто… честная. — Значит, мы оба знаем, — сказала я тихо, — что настоящая близость — это когда кто-то не боится твоей тишины. И не пытается её заполнить шумом. Он повернулся ко мне, глаза сузились — оценивающе, но без угрозы. — Именно. Поэтому я и привёл тебя сюда. Не для Чарли. Не для отчёта. Чтобы… послушать. Вместе. Без чужих голосов. Я не ответила словами. Просто кивнула и откинулась в кресле, закрыв глаза. Радиоприёмники тихо гудели, статика мягко потрескивала, как далёкий дождь. Мои уши ловили каждый его вдох — ровный, спокойный. Впервые за вечер я не старалась спрятаться от этого шума. Я просто… слушала. Аластор не двигался несколько мгновений. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс. — Знаешь… иногда даже в тишине хочется добавить немного цвета. Не шума. Просто… мелодии. Ничего громкого. Старый джаз, который не режет уши, а просто лежит фоном, как дым. Он сделал паузу, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по мне — осторожно, без давления. — Если позволишь, я поставлю одну пластинку. Ненадолго. Я открыла глаза и посмотрела на него. Его улыбка была всё той же — широкой, но в этот момент в ней не было ни капли насмешки. Только вопрос. Мои уши чуть дрогнули — не от раздражения, а от неожиданности. Он ждал. По-настоящему ждал. — Я не против. — Ответила я тихо. Он кивнул — коротко, почти незаметно. Поднялся, подошёл к старому проигрывателю в углу вышки. Пальцы пробежались по стопке пластинок, выбрали одну — потрёпанную, с выцветшей этикеткой. Поставил иглу. Мелодия полилась медленно, мягко: низкий саксофон, ленивый контрабас, редкие ноты фортепиано. Не вторгалась. Просто плыла рядом с тишиной, как тень в полумраке. Не заполняла её — дополняла. Аластор вернулся в кресло. Сел неспешно, опустив трость-микрофон между коленями, и слегка откинулся назад, скрестив ноги. Его пальцы легли на подлокотник — не постукивали, как обычно, а просто лежали, расслабленные. Взгляд устремился в окно, на багровое небо Пентаграмм-Сити, где вспыхивали далёкие неоновые всполохи. Он не смотрел на меня, но уголки его губ чуть приподнялись — не в привычной широкой ухмылке, а в чём-то более спокойном, почти задумчивом. Мы сидели молча, слушая. Джаз не мешал — он был частью этой вышки, частью его, частью нас в этот момент. — Знаешь, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от окна, — обычно я не терплю, когда кто-то делит мою тишину. Голос прозвучал ниже обычного, без привычного статического треска — словно он нарочно убрал усиление. Пальцы на подлокотнике слегка шевельнулись, будто он хотел постучать, но передумал. Он всё ещё смотрел наружу, но плечи чуть опустились — расслабились. Я чуть повернула голову. Не резко — медленно, чтобы не нарушить равновесие момента. Мои уши, уже полностью развернутые, мягко качнулись в такт движению. — А я не терплю, когда кто-то пытается её заполнить. Мои слова прозвучали ровно, почти шёпотом, но без напряжения. Я не отводила глаз от его профиля — видела, как уголок его рта дрогнул в ответ на мои слова. Пальцы правой руки, лежавшие на подлокотнике, медленно сжались в лёгкий кулак, а потом снова расслабились. Он хмыкнул — коротко, почти беззвучно. Статический шум на миг усилился, как будто его собственная магия отреагировала на неожиданную близость момента, но тут же утихла. Аластор наконец повернул голову — медленно, чтобы не спугнуть тишину. Его красные глаза встретились с моими. В них не было привычного голода или насмешки — только тихое, почти удивлённое любопытство. — Значит, мы оба делаем исключение. — Похоже на то, — ответила я, и уголок моих губ дрогнул в едва заметной улыбке. Улыбка вышла маленькой, почти незаметной — только лёгкое движение губ, но мои уши чуть шевельнулись вперёд, выдавая, что это не просто вежливость. Я не отводила взгляд. Просто сидела, чуть наклонив голову, и позволила мелодии течь между нами. Аластор смотрел на меня ещё несколько секунд — долго, по его меркам. Потом уголки его глаз смягчились, и он снова отвернулся к окну, но теперь улыбка осталась — не широкая, не театральная, а тихая, почти человеческая. Счастливого Валентина, Аластор. Или, как говорят здесь: приятной тишины… с небольшой мелодией на фоне.