В России опасно

      Проигрыш сборной России должен был радовать Шейна Холландера.       Он радовал всех — болельщиков, журналистов, тренеров, соперников. Зрители смотрят спорт, чтобы переживать эмоции, им нужны истории о громких победах или оглушительных поражениях. Позорный проигрыш сборной России по хоккею стал главной темой Олимпиады. Командные виды спорта отзываются в сердцах зрителей более тесной ассоциацией со страной, поэтому их победа или проигрыш воспринимается острее, чем успех или поражения отдельного спортсмена.       В любой драме есть герои и антигерои. Очень легко из одной роли перейти в другую. Илья Розанов, капитан поверженной сборной, стал главным антигероем, несущим крест поражения. Сегодня тебя поднимают на пьедестал, а завтра смешивают с грязью. Такова участь всех громких спортсменов, такое случалось со многими, но ещё ни разу с Ильёй.       Для сборной Канады Россия была более принципиальным соперником, но и более сложным, так что сложившаяся ситуация была канадцам только на руку. Были довольны все, кроме Шейна Холландера.       Он обожал играть против Розанова. Близость между ними наэлектризовывала воздух, когда они стояли в центре поля и ждали падения шайбы. Совместный матч означал, что скоро в размеренной идеальной жизни Шейна Холландера снова вспыхнет искра. Их соперничество на льду будоражило миллионы зрителей, но ни на йоту не сильнее, чем для них самих.       Самая искусная ложь в его жизни — ненавидеть Илью Розанова на глазах у всех. Это давало право смотреть на него, впиваться взглядом, обсуждать в раздевалке и следить за его жизнью. Каждая их стычка у борта под свист трибун была отчасти публичной шалостью, заигрыванием, о котором никто не догадывался.       Совместный матч означал, что они увидятся и будут рядом в течение пары часов. С их расписаниями это целая вечность.              Шейн пассивно участвовал в диалоге с американскими друзьями, которые обсуждали выступление фигуристов-одиночников. Его мысли витали вокруг Розанова.       — В России опасно для таких людей. Открытых геев, я имею в виду.       — Э, да, конечно, — рассеянно ответил Шейн.       Он не до конца задумывался о причинах, почему они не увидятся на Олимпиаде. Думал, что все дело только в телевизионщиках и отсутствии личного пространства.       Шейн с тревогой, близкой к панике, читал статьи о жизни геев в России. Он до ужаса боялся, что правда о его ориентации всплывет, ведь это поставит крест на его карьере. Но никак не скажется на его безопасности, Канада одна из самых гей-френдли стран в мире. А вот Россия… Для Шейна это были лишь буквы на экране, а для многих — печальная реальность. Должно быть, Илья чувствовал себя загнанным в угол.       Эгоистичное желание увидеть Илью ощущалось теперь не как страсть, а как потенциальная угроза. Намного большая, чем казалось раньше.              Шейн заметил Илью, застывшего мрачной тенью под потолком арены. Ни о чем больше не думая, он в очередной раз вынужденно соврал и поспешил к лестнице. Ему оставалось лишь надеяться, что никто не заметит, как он поднимался вверх.       — Возвращайся на свое место.       Илья не смотрел в сторону Шейна. В его голосе было столько холода, что можно было залить целую ледовую арену.       Стоило уйти прямо сейчас, но Шейна несло вперед как шайбу после верного отточенного удара. Только он не был уверен, что шайба попадет в ворота, а не окажется в руках соперника.       Они стояли в нескольких метрах, но эти метры ощущались пропастью. Шейн попытался преодолеть её и сделал шаг вперед.       — Я подумал, что мы могли бы…       — Мы — никто друг другу. Уходи, Холландер. — Илья смотрел на него с отчаянной злостью. Он грубил, и это было больно.       Шейн выругался и отступил. Ему вообще не стоило подходить, самое главное в их особых отношениях — держать дистанцию. Как Розанов переживает поражение — не его дело. Почему Розанов стоит здесь с видом человека, идущего на казнь — тем более не его. Его здесь быть не должно.       Он развернулся, делая шаг прочь, но что-то внутри сопротивлялось этому движению. Ему хотелось двигаться вперед, к Илье, а не уходить от него. Особенно сейчас, когда он видел напряжение в плечах и нарочито прямую спину человека, пытавшегося сказать миру, что проигрыш его не задевает.       Шейн стиснул зубы. Он говорил себе, что это не его ответственность. Что он ступает на чужую территорию, где ему не рады, где его не ждут. Он вспомнил статьи, осторожные формулировки про «традиционные ценности», длинные абзацы о том, кто виноват во всех бедах. Мысль о том, что Розанов останется один с бесконечной критикой и ролью национального предателя, причиняла боль. Это было глупо, опасно и совершенно на него не похоже. Он всегда умел уходить вовремя, выстраивать границы, держать поле под контролем. Однако сейчас контроль рассыпался, поэтому он сорвался.       Шейн резко рванул назад, схватил Илью за куртку и выдернул в глубину технического этажа. Люди внизу могли бы заметить странно отшатнувшегося мужчину, но не более. Впрочем, сейчас некогда было об этом думать. Он думал только о том, что не может позволить Розанову переживать это в одиночку, и что ему придётся за это заплатить.       На стороне Шейна был эффект неожиданности, поэтому он смог утащить Илью на несколько метров прежде, чем тот опомнился. Они были представителями совершенно разных типажей спортсменов: сила против скорости, мощность против маневренности, агрессия против ледяного спокойствия. На миг всё изменилось, но затем Розанов пришел в себя.       Илья развернулся, отбросив руку Шейна со своей куртки, и резко рванулся вперед, замахиваясь на ходу. Его кулак врезался в предплечье успевшего сгруппироваться противника. Это было по-настоящему больно. Без хоккейной защиты удар нечему было смягчить, но контактный спорт закалил Холландера.       В пылу драки он собрался ударить в ответ, но вовремя заметил, что Илья шокирован собственным поступком и не собирается продолжать. Не собирался продолжать драку. Теперь он схватил Шейна и толкнул к двери с надписью: «Служебное помещение». Не заперто.       — Ты сукин сын. — Шейну не нужен был перевод, чтобы разобрать ругательства. — Что ты, блядь, творишь?!       В подсобке Илья припер Шейна к стене. Его лицо было искажено от гнева, но Шейн не испугался. Не он причина этой ярости, но он может… помочь. Впитать в себя злость, отчаяние, гнев — и этим сократить мучительное расстояние между ними.       — Так неймется отсосать мне? Ну давай, на колени! — Илья сжал плечи Шейна и надавил вниз. Нетипичная злость в голосе причиняла боль, но Шейн осознанно пошел на этот шаг. Он сыграет роль громоотвода.       Физическая близость Розанова в замкнутом пространстве, его яркие, не огранённые, безудержные эмоции — всё это действовало на Шейна. С Ильей он давно перестал стесняться реакций своего тела, но сейчас испытывал стыд от болезненно сильного возбуждения.       И он опустился. Втиснул себя между дверью и стеллажом с очистительными средствами. В узком пространстве они стояли очень близко, колени Шейна задевали кроссовки Ильи, а лицо было буквально в сантиметрах от молнии джинс. Шейн посмотрел в глаза Ильи снизу вверх и увидел, как в них рождается прошлая уверенность и спокойствие. В буре вокруг кое-что остается неизменным. Шейн Холландер хочет Илью Розанова вне зависимости от его побед или поражений.       — Нет, — хрипло сказал Илья и увлек Шейн вверх, поднимая с колен. — Нет.       Шейн удивленно приподнял брови, он хотел рассмотреть лицо Ильи, попытаться прочесть его мысли, но тут же его окутали руки. Прижали к себе крепко-крепко. Шейн уткнулся носом ему в шею и тоже обнял.       Это объятие было тихим, долгим и спокойным. Их бешеный пульс начал успокаиваться, пока не синхронизировался в едином умиротворенном темпе. Только сейчас откуда-то из внешнего мира послышались приглушенные аплодисменты и приветственные крики толпы.       Илья отстранился первым и взял Шейна за подбородок своими сильными, но способными на невероятную нежность пальцами. Он был спокоен, похож на себя и… благодарен. Шейн сглотнул, у него нервно дернулась нижняя губа, и большой палец Ильи тут же успокаивающе погладил её. Тыльная сторона ладони скользнула по щеке, погладила скулу, кончик пальца словно попытался пересчитать веснушки. Шейн закрыл глаза, отдаваясь успокаивающему прикосновению.       Пальцы коснулись живота Ильи сначала через одежду, а затем задрали ткань и погладили обнаженную кожу. Крепкие мышцы напряглись, рельеф ощущался даже при легком контакте.       От исследования Шейна отвлек поцелуй. Медленный, глубокий, интимный. Весь мир встал на паузу, пока язык Ильи переплетался с его языком. Исчезла потребность говорить, дышать, бояться. Шейн растекался, растворялся, рассеивался. Он почувствовал себя в границах своего тела, лишь когда Илья отпустил его.       Ненадолго. Илья также принялся нетерпеливо вытаскивать майку у него из спортивных штанов. Он сам расстегнул свои джинсы и прижался бедрами к бедрам Шейна. Шейн почувствовал, как его член обхватили теплые пальцы Ильи. От одного-единственного прикосновения возбуждение стало сильнее. А когда к нему прижался член Ильи, Шейн впервые в голос застонал.       Сильные пальцы прижимали их друг к другу. Так тесно, даже больно! И так приятно. Шейн впился в губы Ильи, чтобы тот заглушал его стоны, вторящие движением ладони вдоль их напряженных тел.       — М-м-м, — протянул Шейн, вцепившись за воротник куртки. Его колени уже начали подкашиваться, а Илья стоял как монолит, к которому можно и нужно припасть.       Поэтому для него оказалось неожиданностью, когда Илья кончил первым, добавляя к их смазке свою сперму. Он сделал это почти беззвучно, лишь коротко выдохнув. Его рука лишь на миг сбилась с привычного ритма. Так непохоже на шумного, безудержного любовника, к которому Шейн привык. Даже наедине с ним в уединенной коморке Илья не мог быть сам собой до самого конца.       Рука Ильи продолжала двигаться, Шейн был близок. Его желание помочь окупилось невероятным подступающим удовольствием и возможностью прикасаться к Илье, вдыхать его запах, ощущать его руки и губы. Шейн выдохнул и сорвался, выплескивая свое возбуждение, когда кто-то дернул ручку двери.       Внутри всё окаменело.       Он вдруг остро почувствовал собственный пульс в висках, в горле, под кожей. Мир сузился до двери, отделявшей их от разоблачения, и чужого дыхания рядом. В голове вспыхнули обрывки мыслей: камеры, охрана, волонтеры, уборщики, журналисты.       Шейн сглотнул. Он ненавидел терять контроль, ненавидел быть застигнутым врасплох. Сейчас же он остался с пониманием, насколько хрупким оказалось всё, что он так тщательно выстраивал. И, вопреки логике, первая мысль была не о себе, а об Илье. Илья потеряет ещё больше.       Илья мгновенно прижал левую ладонь к его рту, вдавливая в стену. Он прислонился лбом к своей ладони, всем своим напряженным телом фиксируя Шейна от малейшего движения.       Из-за двери послышались русские ругательства, после чего ручка ещё несколько раз опустилась вниз. Крошечная защелка выглядела ненадежно, надави чуть сильнее… Но щетки и пузырьки с бытовой химией оказались не настолько нужны.       Шейн осознал, что не может дышать от страха. Они всегда были очень осторожны: подставные имена, неприметные отели, разные пути. На кону были годы труда и миллионы заработка, карьера и уважение, будущие успехи и прошлые достижения. И всё это дрожало как карточный домик на террасе в ветреную погоду.       Даже в самых неважных матчах Шейн просчитывал ходы, контролировал поле и видел траекторию движения. Юна Холландер научила его важности планирования; строгость и щепетильность ещё ни разу не подводили его. Стоило ему раз отбросить осторожность и пойти на поводу у эмоций, и он оказался здесь.       «В России опасно».       Когда попытки открыть дверь прекратились, Илья не опускал руки ещё несколько секунд. У Шейна выступил пот на висках от попыток расслышать хоть что-нибудь. А если там все ещё кто-нибудь стоит, как им выбраться из этой ловушки?       Вот. Вся их связь — это ловушка, в которой они добровольно оказались. Будучи глупыми мальчишками, они пошли на поводу у иррационального, невозможного, неправильного желания. Прошли годы, и вот они два взрослых мужчины, капитаны своих команд и сборных продолжают расплачиваться за ту слабость.       Илья был более собран, он начал поправлять свою одежду раньше, чем Шейн попытался сделать хоть один вдох, способный нарушить тишину. Шейн попытался приблизиться к Илье, но сорвался вниз.       — Я пойду налево, — тихо сказал Илья. — Подожди десять секунд и выходи в другую сторону. — Нейтральные интонации не могли скрыть пережитый момент нервозного ужаса.       У них было мало времени, а Шейну нужно было ответить хоть что-нибудь. Но его все ещё колотило от страха. За себя и, даже в большей степени, за Илью. Шейн находился на чужой территории и пренебрег правилами, он допустил ошибку.       — И никогда больше… — Илья не закончил, что именно никогда. Он бросил на Шейна короткий взгляд и быстро вышел за дверь.       Что никогда больше? Никогда больше не писать ему сообщений, не пытаться найти в общих графиках подходящий момент для встречи, не целовать его. Да, так будет правильно. Они слишком близко подошли к опасной черте, им пора остановиться.       Благодаря невероятному везению Шейну удалось вернуться на своё место. Долгую отлучку он объяснил телефонным разговором с матерью. Раз все закончилось, то пусть это будет последняя ложь.       Он достал телефон, чтобы заблокировать контакт «Лили». Система переспросила, уверен ли он в своем намерении.       Палец отказался выполнять команду мозга. Потому что мозг просчитывал риски, помнил подписанные контракты, вспоминал прочитанные статьи, а вот палец помнил иное. Прикосновения к золотистой коже Ильи, ощущение бьющегося пульса, покалывание проступающей щетины, красивую родинку на левой щеке. Поколебавшись, Шейн нажал «Нет».              Никогда — это слишком долго.