I'm preying on you tonight

Mu-khang ta-tay, 1-2-3, go!

Jeong Jeong Jeong Jeong

Song Song Song Song

Девятый класс. Танцевальная академия сынри. Зал, взгляд, шаг, улыбка, быстрый контакт. Игра в Фифу после занятия. Звонкий смех, теплые ладони, азарт в его глазах. Школьная столовая. "Я слышал, ты опять обедаешь в одиночестве", занятое рядом место, полные заботой черные, как ночь, очи. – Минги... Очередной сон. Телефонный звонок перед днем Х. Пожелание удачи перед кастингом. Щемящее чувство в груди. Встреча в KQ. Случайная. Не запланированная. От того полная радости, поддержки и глубоких размышлений о судьбе, вселенских планах или божественном проведении. Каждый волен верить и звать это так, как хочет сердце. Но его сердце сегодня особенно быстро отбивает ритм в груди. – Пожалуйста, прекрати. Очередной стон. Очередное сноведение. Долгая подготовка. Упорные тренировки. Стервозность. Холод и безразличие к кому угодно, но только не к нему. Он стал вторым. Он теплый, отзывчивый и добродушный. Он мог объяснить им его поведение. Совместный дебют. Совместный первый год. Второй. Третий. Пятый. Седьмой. Одна команда, одна цель, одна жизнь. – Прошу тебя.

***

Голова у Минги с самого утра беспощадно трещит. Завтрак дается с трудом, а к обеду аппетита совсем не прибавляется. Погода в Сеуле ясная, осадков не было давно, и не ожидаются в ближайшее время. Солнце греет промерзшую землю, что месяцами хранила низкую температуру, и заливает золотом каждую комнату, в которую может пробиться сквозь окна. Даже птицы будто ожили – их звонкие голоса все чаще рассыпаются над улицами, пока они подставляют крылья под горячие лучи. Кажется, жизнь поистине становится лучше, когда капризная зима дарит людям оттепель. Но Минги холодно. Ему холодно, и это пиздец как не правильно. Нет, он не может и не должен чувствовать себя так, словно кусок льда застрял в его горле, медленно подтаивая и обжигая нежную слизистую. Мешковатое худи висит на широких, опущенных плечах, когда парень прожигает взглядом тарелку с карри перед ним. Блюдо давно утратило жар, пряный соус заставляет рис размокать еще сильнее, палочки бесцельно тычутся в кусочек курицы. Еда оседает в животе тяжестью, но не насыщает. Не греет. Это раздражает сильнее, чем если бы он вообще не ел. Мир снаружи такой яркий, будто существует в другой реальности, не имеющей к нему никакого отношения. Здесь же, в этой кухне, в этом теле все по-прежнему застывшее и холодное. Сон проводит большим пальцем по краю тарелки, чувствуя, как керамика уже остыла, и это почему-то почти обидно. Он не голоден. Он сыт мыслями, догадками, образами, которые сам себе рисует и от которых не может избавиться. Он не хочет смотреть на Юнхо, но взгляд все равно упрямо тянется к нему. Тот стоит у окна, что-то оживленно рассказывая Уёну, смеется, наклоняется ближе, и этот обычный наклон почему-то прожигает Минги насквозь. В груди вспыхивает что-то злое и глупое. Он знает, что это не имеет права существовать. Но от этого не легче. Это его Юнхо. Тот самый, с которым они делили школьные коридоры и аромат дешевого кофе, усталые вечера и слишком громкие мечты. Тот, кто знает его смех и его тишину, кто видел его слабым задолго до сцены и света софитов. Юнхо, который всегда умел находить его везде, даже когда Минги сам себя терял. Слишком привязанный Минги. Слишком живой Юнхо. Слишком теплый. Слишком... не с ним. Глаза неожиданно встречаются. Мир замирает. Чон видит все: напряженную челюсть, сжимающиеся непроизвольно кулаки, закрытую позу. Он вдруг понимает, что это не про усталость, и на его лице появляется что-то, напоминающее волнение. Сон отводит взгляд, но тянущее, липкое чувство остается, будто что-то медленно выкручивают внутри грудной клетки. Ощущение, что его разоблачили. Что его самые некрасивые, самые эгоистичные чувства стали видимыми. Чепуха какая-то. Юнхо просто дружелюбный, добродушный, мягкий и отзывчивый. Просто до чертиков любвеобильный, жаждущий, готовый принимать любое внимание ото всюду. Сейчас он просто разговаривает, просто улыбается, просто существует рядом с другими людьми. Но ревность не спрашивает разрешения – она приходит и занимает собой все пространство в легких, перекрывая дыхание. – Уже наелся? – звучит к нему голос Сонхва, что тихо вошел в светлую, просторную кухню. Блять. Еще один. Вот уж кого здесь действительно не хватало. И без того хрупкое равновесие парня трескается. Минги не поднимает головы, но чувствует присутствие хёна так же остро, как чувствуют чужое тепло слишком близко к своей коже. Он все знает. Он всегда знал. Знал, как Юнхо смотрит на Сонхва – чуть дольше, чем на остальных. Как его голос становится мягче, движения осторожнее, будто он боится спугнуть что-то важное. Это не то, что бросается в глаза, но Минги замечает такие вещи. Он слишком давно рядом, и слишком хорошо знает Юнхо, чтобы не различать оттенки его внимания. Именно поэтому внутри все горит. Сонхва – не просто старший. Он тот, к кому Юнхо тянется так же естественно, как к свету, тот, рядом с кем он становится особенно мягким, особенно живым. И это бесит до скрежета зубов. Минги медленно сжимает пальцы на краю стола, чувствуя под подушечками гладкую поверхность. Ему хочется что-то сломать, да хотя бы перевернуть эту чертову тарелку, лишь бы перестать ощущать, как внутри все скручивается в тугой узел. Юнхо стоит, даже не подозревая, что для Сона он сейчас как открытая рана. Или, может быть, подозревая, а это еще хуже. Ревность жжет, как кислота. Она не громкая, не истеричная – она тихая и цепкая, медленно впивающаяся в ребра, оставляющая за собой следы, которые никто не видит. Она шепчет ему, что он лишний. Что его место можно занять, и Юнхо волен болт положить на любое проявление его чувств. Сонхва улыбается Минги вежливо, тепло, и от этого становится только херовее. Потому что он не враг. Он ничего не делает неправильно. Он просто существует. И иногда этого достаточно, чтобы разрушить чье-то спокойствие. Да... просто существует. Просто хён. Просто видел Юнхо во всех позах, просто тянет его в свою комнату всякий раз, когда почувствует нужду. Просто ложится под него, когда Хонджун не может дать ему то, что ему нужно. Просто сжимается вокруг его члена, не сдерживаясь выстанывая имя Чона так, что это слышит почти вся общага. Просто отсасывает ему как в последний в жизни раз, не удосужившись проверить, запер ли дверь в ванную комнату. Просто даже не пытается остановиться, когда в нее неожиданно входит Минги, у которого от вида закатывающихся глаз и вздернутых бровей Юнхо пах наливается кровью. Это, блять, его Юнхо. По всем законам жанра, по всем избитым клише, по всем фанартам эйтини, которые Сон иногда тайком пересматривает глубокой ночью, проверяя не сошел ли он с ума. Это его школьная любовь. Та самая, что выросла вместе с ним, из неловких взглядов и слишком долгих разговоров после уроков, из касаний, которые вроде бы ничего не значили, но оставались под кожей. Любовь, которую он столько лет подавлял, делая вид, что ее не существует. Он закапывал ее под репетициями, под гастролями, под шумом сцены и обязанностями. Говорил себе, что это просто привязанность, привычка, что так бывает, когда ты слишком долго рядом с одним и тем же человеком. Но сердце помнит чувства лучше головы. Теперь эта любовь смотрит на другого, и Сон не имеет права злиться. Юнхо никогда не принадлежал ему. И все же, все внутри него кричит обратное. – Ги-я? – Сонхва тянет ладонь к его плечу, но парень быстро встает с места, устремляется к выходу, и бросая низкое "плохо себя чувствую" закрывает за собой дверь. Осторожно этого сделать не вышло. Дерево дрожит в косяке, когда на кухне воцаряется неловкая тишина. Солнечный свет заливает стол, отражается в стекле и фарфоре, стелится по полу. Воздух меняется, становится плотнее. Пальцы Сонхва, что так и не коснулись Минги, замирают, прежде чем он неловко сжимает их в кулак. – Он не так выходит, когда у него просто плохое самочувствие. – ровно произносит Уён, переводя взгляд на старшего Чона. Тот опускает глаза. Где-то глубоко внутри у него возникает неприятное, тяжелое предчувствие. В солнечных лучах медленно плывут пылинки. Мир снаружи все так же яркий, живой, равнодушный к их маленькой буре. – Пойдешь за ним? – тихо спрашивает Пак, разворачиваясь. – Ему нужно время. Загляну вечером.

***

Mu-khang ta-tay, 1-2-3, go!

Song Song Jeong Song

Jeong Song Song Jeong

Минги не помнит, как дошел до студии Хонджуна. Коридоры вытягиваются в длинные, слепые тоннели, лампы бьют по зрачкам, оставляя после себя белые пятна, а внутри все еще клокочет – не боль, не усталость, а что-то гораздо более ядовитое. Не заперто. Изнутри льется глухой бит, ровный и навязчивый, как пульс под кожей. Кажется, лидер снова застрял в очередной идее, как в паутине. Сон не стучит. Он просто распахивает дверь, и музыка в колонках обрывается резким щелчком. – Хён. Тот оборачивается, удивленный внезапным визитом. Его стол полон листами с вариациями текста, на краю кружка с давно остывшим кофе, экран большого ноутбука исполосован дорожками. – Что стало? – хмурится он, – Ты выглядишь... – Мне плевать, как я выгляжу, – перебивает Минги и захлопывает за собой дверь. Звук замка раздается слишком громко, – Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. Хонджун медленно разворачивается в кресле. Вязкая тишина заполняет студию. – Что же? Стоя посреди комнаты парень тщетно сжимает кулаки, будто не зная, куда их деть. Пару мгновений он нерешительно тупится в пол, а после резко поднимает взгляд. – Сонхва. Убери его от Юнхо. Джун замирает, даже не пытаясь скрыть удивление на бледном лице. – Что? – Я серьезно, – он делает шаг вперед, – Скажи ему, что ревнуешь, что больше так не можешь. Пусть перестанет тянуться к нему. Пусть перестанет… – Сон обрывает фразу, давясь словами, – Я знаю, что Юнхо к нему чувствует. Я это понял, может быть, еще раньше, чем он сам. Кэп долго смотрит на него. В темных, вымученных долгой работой за монитором глазах не осуждение, а что-то тяжелое и внимательное. – И ты хочешь, чтобы я просто... – он делает неопределенный жест, – Разрулил это? – Я хочу, чтобы Юнхо был со мной, – блондин говорит резко, отчаянно, слова вырываются, как кровь из вскрытой раны, – Не наполовину. Не где-то между. Моим. В комнате пахнет кофе, электроникой и вязким напряжением. Теплое, и все же зимнее солнце начинает клониться к горизонту. Широкая ладонь быстро находит опору в стене, будто силы внезапно покинули гостя. – Столько лет... – хриплый голос срывается в шепот, – Блять, я столько лет делал вид, что мне наплевать. Ким прикрывает глаза, проводя ладонью по лицу. – Ты не можешь просто запретить людям чувствовать. – Ты сам не заебался, хён?! – басистый тембр младшего неожиданно повышается в тоне, капитан мелко вздрагивает, – Да как ты так спокойно смирился с этим? Как можешь им делиться?! Заебался? Даже это мягко сказано. Смирился? Не с концами, но что Хонджуну делать? Ему уже давно все в этой жизни абсолютно понятно, и в этом отвратительно тяжелом, полном забот и вечного стресса мире он действительно ищет только покоя и умиротворения. Он любит Сонхва до чертиков, до дрожи в коленях, до заикания, до алых щек, и наверное ровно из-за этого позволяет ему брать от других то, что сам дать не всегда в состоянии. Вы видели Пак Сонхва? Безусловно, вы видели. Не увидеть его – огромное жизненное упущение. Темперамент у него бешеный, выжженный изнутри этим его вечным голодом к миру, к людям, к прикосновениям, к признанию. Сонхва не умеет жить вполсилы: если он чувствует – то до боли, если тянется – то так, будто без этого не сможет дышать. Он – огонь, который невозможно просто прикрыть ладонью, не обжегшись. И Хонджун знает это слишком хорошо. Знает, как этот огонь нуждается в подпитке, в чьих-то руках, в чьем-то взгляде, который говорит: "ты нужен, ты прекрасен, ты желанен". А он сам... он почти всегда на пределе. Его мир – это дедлайны, демки, правки, бесконечные решения и ответственность, от которых трескается череп. Он любит Сонхва до болезненной нежности, но часто приходит к нему уже пустым, выжатым до сухих нервов, когда внутри нет ничего, кроме усталости. Не потому что не хочет, а потому что иногда просто не может дать то тепло, ту пульсирующую, ежедневную близость, которую Пак требует всем своим существом. Вот поэтому он молчит, когда Сонхва тянется к Юнхо. Поэтому закрывает глаза и делает вид, что не видит этих слишком долгих взглядов, не замечает этих мягких касаний, не слышит этих громких стонов из его комнаты. Не из равнодушия – из любви. Из той страшной, взрослой любви, которая иногда позволяет брать в стороне то, что ты сам сейчас не в силах преподнести, лишь бы близкий не погас. Да, Хонджун делит его. Да, это режет, как стекло под кожей. Но он предпочитает эту боль пустоте, в которой Сонхва остался бы один. Как Джун теперь должен "убрать" его от Юнхо, благодаря которому их отношения обрели призрачное подобие гармонии? – Я не могу дальше притворяться, – уже тише продолжил Минги, – Если не возьму шанс сейчас – я сойду с ума. Воздух между ними густеет. Колонки молчат, музыка покорно стоит на паузе, студия будто затаила дыхание. – Уверен, что Юнхо этого захочет? – наконец спрашивает старший. В глазах Минги пляшут страх и решимость, переплетенные так тесно, что их невозможно разделить. – Я узнаю. Сегодня. Это звучит как приговор. Хонджун думает, что ему стоит начать волноваться.

***

Танцевальный зал полон ярким светом и отражениями, от которых невозможно спрятаться. Белые лампы режут глаза, зеркала множат движения, лица, напряжение. Воздух плотный, влажный, пахнет резиной кроссовок, потом и пластиком аппаратуры. Здесь нет места лишним эмоциям. Только счет, только дыхание, контроль и восемь тел, работающих как один механизм. Ровный ритм "NASA" заливает пространство, Уён скользит из центра и "отдает честь" перед припевом, чтобы после все одномоментно склонились вперед в танце. Движения Минги слаженные и четкие, но сознание сейчас несется совершенно в другом направлении. Почти восемь вечера, и за стенами этого зала Сеул живет своей жизнью, неумолимо яркой и шумной. В голове вдруг вспыхивает картинка: влажный асфальт, неоновые вывески, уличные фонари, превращающие многочисленные блики в расплавленное золото. Люди спешат по тротуарам с опущенными плечами и поднятыми воротниками, кто-то смеется, кто-то говорит по телефону, кто-то просто идет, глядя в экран, будто этот мир – фон для его мыслей. Сон хочет туда, хочет уйти, чувствует, как эта картина тянет его сильнее, чем ритм музыки. Он представляет, как выходит на холодный вечерний воздух, как легкий ветер скользит по разгоряченной коже, смывая запах пота и напряжения. Охота пройтись пару кварталов, без охраны, без камер, без счета до восьми. В конце улицы, горящий знакомым зелено-красным неоном 7‑Eleven встретит его теплом, улыбчивыми кассирами, гудящими холодильниками и аккуратно выстроенными в них бутылками соджу и пива. Он почти чувствует, как берет холодную банку, как металлическая поверхность обжигает пальцы и первый глоток проходит по горлу, притупляя этот постоянный гул в груди. Это не желание напиться – это желание хоть на минуту заглушить все, что заебало так долго крутиться в тяжелой голове. Дроп очередного припева возвращает его разум в тело болезненным рывком. Он двигается точно, отрабатывает каждый акцент, но мысли упрямо ускользают вдаль. Когда уже Хонджун будет доволен? Когда хлопнет своими маленькими ладонями и объявит завершение практики? Момент перестроения, прямо перед партией Ёсана во втором припеве. Минги и Юнхо почти не пересекаются в этой хореографии, находясь по разные стороны линий. Лишь в этот короткий, совсем непродолжительный отрывок Чон должен пройти из центра влево, чтобы оказаться перед блондином, совершая при этом размашистое движение руками. Три, четыре. Пять, шесть, семь... Предплечья парней больно сталкиваются, движение не завершено, линия нарушена. – Стоп.

Mu-khang ta-tay, 1-2-3, go!

Jeong Song Song Jeong

Jeong Song Song Song

Музыка доигрывает еще пол такта, резко обрываясь. Голос Кима звучит в тишине неожиданно громко. – Вы двое... – вопросительный взгляд перебегает с одного смятенного лица на другое, – Что это было? Минги лишь молча смотрит на Юнхо, не в силах оторвать нечитаемый взгляд, а тот напротив опускает глаза, чтобы в следующую секунду повернуться и виновато кивнуть лидеру головой. – Прости, хён. Сбился в переходе. Боже... ну и че он так себя ведет? Это просто репетиция, просто небольшая ошибка, они просто устали, только и всего. Никто не собирается его отчитывать, так к чему эта официальность? Хонджун же не злится, по нему такое сразу видно обычно. Хонджун часто его ругает? Сон такого не припоминает... Расплывшееся мутными образами сознание вдруг резко сужается до одной точки. Глаза Минги распахиваются, устремляясь на капитана. Очевидно, тот совсем не удивлен такому поведению Юнхо. Взгляд блондина кидается на Сонхва, у которого на лице ничего, кроме его ебучей к Юнхо нежности, не написано. Понятно. Трио-дурдом, блять. Сон чувствует, как на него устремились взоры откуда-то сбоку – Сан, закусивший губу, Чонхо с приподнятой бровью, даже Ёсан, обычно погруженный в себя, сейчас внимательно наблюдают. – Это я, – выдыхает он наконец, – Задумался. – Оно видно, – Хон вздыхает и проводит рукой по волосам, – Тут должна быть чистая синхронность рук. Если вы сталкиваетесь, значит кто-то из вас не в счете. Еще раз. И еще раз. И еще. И еще один. Сколько можно? Музыка отматывается назад. Удар бита снова заполняет зал, вибрируя под подошвами. Минги возвращается на свою точку. Тело помнит лучше, чем голова – пятки, носки, линия плеч встают как надо, как влитые. Только внутри все дрожит и сводит, словно перетянутая струна. Юнхо стоит в метре от него. Прямая спина, сосредоточенное лицо, холодный взгляд в зеркало. – Три, четыре, – считает Хонджун. Движение. Поворот. Скольжение. Их траектории снова проходят рядом, как две линии, которым по сценарию позволено лишь разойтись, не соприкасаясь. На этот раз они проходят в сантиметрах друг от друга, рука Чона рассекает воздух рядом с Минги, и все равно внутри у него что-то дергается так, будто контакт был. Сон видит, как взгляд Юнхо скользит по зеркалу и на долю секунды неосознанно цепляет его отражение. Снова перестроение. Снова проход. И снова блядская микроошибка. Не столкновение, нет, но линия выходит чуть грязнее, чем должна. – Стоп, – хлопок ладоней, – С этого момента. Сан тихо стонет себе под нос. – Мы это уже пятый раз делаем... – Будем делать, пока не станет чисто. По спинам течет пот, горячий и липкий. Кожа влажная, капли срываются с волос, с лица, устремляются на паркет. Футболки липнут к телу, мокрые пятна вырисовывают незамысловатые узоры на ткани. В груди клокочет усталость и раздражение. Юнхо вдруг поворачивает голову к блондину и почти беззвучно произносит: – Прости. – Перестань извиняться, – Минги сжимает челюсть, отвечая так же тихо, – Я тоже косячу. Чон впервые смотрит на него напрямую за последний час. В этом взгляде нет защиты или вины, лишь усталость и какая-то странная, тянущаяся между ними напряженность, которой невозможно дать название. – По местам! – снова раздается голос капитана. Снова. И снова. И еще раз. Наконец музыка доходит до конца без единого сбоя. Последний акцент падает, тела замирают в финальной позиции, и только дыхание, тяжелое и рваное, заполняет зал. Хонджун медленно выдыхает. – Вот так. Завтра повторим. Волна облегчения прокатывается по комнате. Сан тут же сгибается, упирая руки в колени. – Сейчас умру. Уён фыркает, поднимает края майки и вытирает лицо, оголяя рельефный пресс. – Если умрешь, делай это после своего парта, окей?

***

Накинутая наспех куртка обдает потное тело мурашками от резкого контраста с прохладной тканью. Минги почти не чувствует этого, он движется быстро сквозь длинные коридоры агентства. Лампы под потолком мелькают над головой светлыми полосами, отражаются от стен, дробятся на осколки в его усталых глазах. За спиной остаются голоса, шаги, смех – все это звучит глухо. Никто не пытался его остановить. Никто не спрашивал, куда он идет. Двери лифта, в который по всей видимости загрузился не заметивший его стафф, закрываются перед самым носом. Он даже не злится – нет сил – просто сворачивает к лестнице. Бетон холодный, перила липкие от чужих ладоней, и каждый шаг вниз отзывается тяжестью в ногах. Тело после тренировки налито свинцом: мышцы тянет, дыхание до сих пор не выровнялось, а внутри тот самый гул, который не удается утолить ни музыкой, ни движением. Забыться. Ему надо забыться, выпить, позволить алкоголю отключить в нем кипящий поток скопившихся чувств и мыслей. У него были планы на вечер, определенно, он должен побеседовать с Юнхо, внести ясность, к чему-то прийти. Он устал "работать" с ним, устал молча восхищаться, устал не мочь оторвать глаза, что видят только его. С Сонхва у них ведь это не серьезно, да? Сонхва просто использует его. Сонхва просто берет то, чего Джун не дает. Разве можно так с младшим? – Тоже мне, блять, хёны... – тихо выругивается себе под нос блондин, накидывая капюшон и морщась от холодного ветра, потоки которого окутывают его разгоряченное тело, что вырвалось на улицу. Вот он-то с Юнхо так никогда бы не поступил. Он-то, конечно, был бы самым нежным, мягким, готовым отдать для него все. 7-Eleven светится в конце квартала знакомым зелено-красным прямоугольником, уютным и немного нелепым среди других огней. Скоро Сон дойдет, скоро возьмет банку, перекинется парой фраз со знакомым кассиром, и выйдет обратно в ночь, отпивая горьковатое хмельное по пути в здание. Юнхо, наверное, уже в душе. Уже смывает с себя запах зала, расслабляется, становится снова тем аккуратным, спокойным Юнхо, которого так легко любить и невозможно не замечать. Его Юнхо.

***

– Way up way up we go... Been up and down that road... После съемок у Ли Муджина эта песня намертво впечаталась в мозг Чона. Он сам не замечает, как тихо подхватывает мелодию, пока горячая вода льется сверху ровным, плотным потоком. Душевая утопает в паре. Стеклянная перегородка давно потеряла прозрачность, мутные дорожки конденсата искажают отражение так, будто он смотрит на себя через толщу воды. Свет лампы рассеивается в тумане мягким, расплывчатым пятном, делая все вокруг словно нереальной иллюзией. – Way up way up, oh no... We gon' burn the whole house down. Горячие струи бьют в плечи, обволакивают шею, покрывают уставшую, широкую спину, и напряжение, накопленное за часы репетиции, понемногу начинает отступать. Юнхо упирается ладонями в кафель, склоняет голову, позволяет воде стекать по волосам и лицу, смывая с него влагу и усталость, а вместе с ними хотя бы часть мыслей. Голос становится громче, комната тонет в его безупречных, мягких нотах, эхо заполняет пространство. Ему нужно перестать думать. Нужно отключить голову, позволить себе полностью абстрагироваться от внешнего мира. Сейчас есть только он, воздух, полный влаги и вода, безостановочно кроющая его бледную кожу. – Watch me stand in the line, you're only serving lies... Сука. Да. Только он, воздух и вода? Если бы разум Юнхо был чем-то помимо естественной составляющей его сущности – он был бы китайской пыткой каплей. Последняя нота срывается чуть более хрипло, чем обычно. Не фальшиво – Юнхо почти не умеет фальшивить – но с тем надломом, который заметил бы только он сам. Пар сгущается, воздух вязкий и тяжелый, в нем становится страшно захлебнуться. Горячая вода обрисовывает его острые ключицы, узкие ребра, обтекает линии тела, такого уставшего, но такого сильного. Капли собираются на подбородке и ровно, размеренно падают вниз. Кап. Кап. Кап. Он закрывает глаза крепче, будто это может помочь ему выключить голову, но мысли не растворяются, наоборот лишь становясь громче, точнее, настойчивее. Да... если бы разум можно было отделить от тела – он и правда стал бы этой бесконечной каплей, падающей на одно и то же место. Не тяжко, не больно, но достаточно долго, чтобы начать сводить с ума. Кап – холодный взгляд Минги. Кап – его сжатая челюсть. Кап – "перестань извиняться". Пар уже не расслабляет – он давит, оседает в голове, туго проникает в легкие, заставляет дышать медленнее и глубже. – You've got something to hide... We gon' burn the whole house down. Голос отражается от запотевшей плитки и возвращается к нему искаженным, чуть ниже, чуть грубее, словно кто-то поет вместе с ним. Вот черт. Горячие струи больше не расслабляют тоже, вода оставляет за собой дорожки жара. Все вокруг в последнее время словно проверяет его на прочность. Его контроль – лишь иллюзия. Его контроль никакого значения не имеет, все решают за него. Кап – "плохо себя чувствую". Кап – "это я задумался". Кап – "я тоже косячу". Чон выпрямляется, запрокидывает голову назад, позволяя воде бить прямо в лицо. Горячо. Почти обжигающе. Почти достаточно, чтобы перебить все остальное. Почти. Он ведь всегда был тем, кто держит равновесие. Тем, кто улыбается первым, кто сглаживает углы, шутит, отводит внимание, если атмосфера слишком напряжена. Его контроль – его роль. Его привычка и броня. – We gon’ burn the whole house down. Вода заливает глаза, мир размывается окончательно. В этом тумане легче притвориться, что дело не в Минги. Что это просто усталость, просто перенапряжение, просто долгая тренировка и перегретые нервы. Каждая горячая капля – мысль, к которой он возвращается против собственной воли. Юнхо ведь никому ничего не обещал, ничего плохого не сделал, но почему же ощущение такое, будто он стоит на пороге коллапса? Чего-то, что нельзя будет собрать обратно, что просто рассыплется вдребезги. Минги. Имя всплывает все чаще, без приглашения. Минги. Юнхо запевает припев заново. Минги. Он даже не слышит шаги. Минги. Не слышит, как за пределами этой запотевшей кабины скрипит дверь. Как в ее проеме на секунду задерживается дыхание. Как кто-то, не слишком твердо стоящий на ногах, замирает, прислушиваясь к мягкому голосу. Щелчок. Тихий, но в этой влажной, гулкой комнате он звучит почти оглушительно. Юнхо замирает, песня обрывается на середине строки, воздух застревает в груди. Ладонью он резко стирает воду с лица, пытаясь разглядеть сквозь мутное стекло хоть что-то однозначное. Силуэт. Высокий, неподвижный, очень знакомый. Сердце срывается вниз, куда-то в живот, чтобы тут же подскачить к горлу. – ...Минги? – голос выходит ниже, чем он рассчитывал. Ответа нет. Только тяжелое, неровное дыхание по ту сторону. Пар клубится гуще, будто специально издевается, размывая очертания. Юнхо видит только тень, широкие плечи, наклоненную голову. Он машинально делает шаг к перегородке, потоки продолжают хлестать его жаром по спине, и теперь это даже раздражающе. – Серьезно? – выдыхает он. – Черт, я... ...и правда не заперся. Какое тупое, банальное клише. Душ, нагота, незакрытая дверь. Если бы это был сериал, он бы закатил глаза. Силуэт за стеклом приближается, шаркая по кафелю. – Я постучал, – доносится приглушенный голос, – Ты не ответил. Минги. Пьяный, это слышно сразу. Не по голосу, нет, по мягкости его интонации. По тому, как медленно он складывает слова. Юнхо сглатывает. – Потому что я в душе, – нервничает, пытается отшутиться, – Тут обычно поют. Блондин тихо хмыкает. – Я слышал. Ладонь Чона скользит по запотевшему стеклу, стирая слой конденсата на уровне лица. Силуэт становится четче: светлые волосы, что успели стать влажными от пара, мятая футболка, руки, опущенные вдоль тела. Минги стоит слишком близко. – Ты пьян. – говорит Юнхо, потому что нужно что-то сказать. – Немного. – Тогда иди спать. Минги не уходит. Юнхо чувствует, как раздражение и паника начинают смешиваться. Он тянется к крану и убавляет напор. Шум воды делается тише, и пауза становится почти невыносимой. – Ты не закрыл дверь, – говорит капитан-очевидность, – Я не собирался... просто услышал. Юнхо фыркает коротко и нервно. – Отлично. Поздравляю с бесплатным концертом. Тягучее молчание вновь повисает в воздухе. Сил его терпеть ни у Чона, ни у Сона нет, но это к Юнхо наглым образом вторглись в личное пространство, поэтому он лишь испытывающе глядит в мутные очертания глаз Минги, молясь о его скорейшем уходе. Уйти сейчас? Когда тот пьян, смел и уже в одной комнате с любовью всей его жизни? – Мне нужно помыться. – его голос низкий, тихое эхо возвращается, отражаясь от стен. – Дождись, когда я закончу. Снаружи. Кап – Минги медленно тянет футболку вверх. Кап – пар влагой оседает на его бледную кожу. Кап – пах Юнхо наливается кровью. – Ты что делаешь? – его голос срывается быстрее, чем он успевает придать ему твердость, а Сон лишь пожимает плечами, будто это самый логичный поступок в мире. – Сказал же. Нужно помыться. Он звучит слишком спокойно. Алкоголь смягчил углы и стер привычную осторожность. Взгляд прямой, открытый, без вызова, но и без намека на отступление. Он тянет завязки на своих штанах. Юнхо сейчас хватит приступ. – Снаружи, – повторяет он, на этот раз жестче, – Подожди снаружи. Ткань срывается с округлых, идеальных бедер и устремляется к полу. Парень перешагивает ее, становясь у стеклянной двери вплотную. Более-менее отчетливо можно увидеть только его лицо, тело же остается "заблюреным", но Чон отчетливо понимает, что ничего на нем не осталось. Этот чудик ходил без белья весь день? – Открой. – Ты сошел с ума... – голос срывается в безнадежный шепот, – Выйди, Сон Минги. – Ты боишься меня, Чон Стэфано Юн... – Я в душе. – перебивая повторяет он вновь так, будто это все объясняет, – А ты пьяный. Парень за стеклом долго молчит. Потом проводит рукой по влажным волосам и выдыхает. – Ты забыл запереться, – вновь цедит он, усмехаясь, – Дурак.

Mu-khang ta-tay, 1-2-3, go!

Jeong Jeong Jeong Song

Song Song Jeong Jeong

Тихий щелчок. Дверь в ад, или в рай, Юнхо еще не понял, начинает открываться медленно и плавно. Еще больше пара вырывается наружу, окутывает фигуру на пороге, липнет к разгоряченной коже, оседает на темных ресницах. Минги шагает внутрь, резиновая прокладка скрипит и дверь закрывается за ним с мягким, окончательным "вжух". Пространство сжимается. Кабина душа, еще пару минут назад казавшаяся Юнхо убежищем, теперь становится клеткой. Стеклянные стены, давно утратившие намек на прозрачность, отрезают их от всего мира. Здесь только серая плитка, сделанная "под мрамор", горячий воздух, которым невозможно нормально дышать, и Минги, слишком близко. Незванный гость поднимает голову. Вода растекается по его телу, безнаказанно мочит светлые волосы, что теперь прилипают ко лбу, лицу, шее. Струи обтекают грудь, прорисовывая каждый изгиб мышц, и маленькие горошины его розовых сосков отчетливее выделяются на бледной коже. Он смотрит прямо в испуганные глаза напротив. В его взгляде ни капли вызова, только пьяная, опасная честность, от которой у Юнхо подкашиваются колени. Пиздец всему, он понял это давно, и уже не может это предотвратить. – Я не хочу ждать снаружи, – тихо говорит Сон. Голос севший, низкий, – Я устал "ждать снаружи". Он очень медленно тянет руку, дабы дать шанс остановить его, отшатнуться, ударить. Но широкая ладонь ложится на талию Юнхо, не встречая сопротивления. Мокро. Горячо. Обжигающе. Рука скользит ниже, смыкается сильнее, большой палец чертит бессмысленную дугу по острой тазовой косточке. Чона охватывает мелкая дрожь. Каждая клетка кричит "беги". Каждая фибра души молит "останься". Вторая рука ложится на затылок. Пальцы зарываются в мокрые черные волосы, оттягивают голову назад, заставляя смотреть в глаза. Зрачки Минги расширены так, что радужки почти не осталось. Юнхо видит капли на его губах. Видит, как он облизывается, медленно и хищно. – Я устал, Хо-я. Да, он тоже, но... ему хочется возразить. Хочется сказать, что это неправильно, что Минги пьян, что он сам не свой и завтра пожалеет, что... Минги наклоняется ближе. Горячий шепот касается вечно искусаных губ: – Пожалуйста... поцелуй меня. Тишина. Ступор. Минута молчания. Контроль? Пусть все катится к черту. Чон срывается. Его руки, до этого мертвым грузом висевшие вдоль тела, сами взлетают вверх. Ладони вжимаются в грудь напротив, бесстыдно ощупывают, притягивают тело ближе. Губы нетерпеливо сталкиваются под струями воды. Любовь – это война, которую они оба проиграли, упиваясь долгожданным, сладким поражением. Минги отвечает мгновенно, вжимает Юнхо спиной в теплый кафель, прижимается всем своим мокрым, горячим, дрожащим телом. Вкус у него странный, пьянящий: вязкая слюна, горечь алкоголя, сладость мяты. Вкус нетерпения, вкус того, о ком Юнхо думал слишком долго и слишком отчаянно. Рты открываются под натиском, язык встречает язык, брюнет стонет прямо в поцелуй глухо и отчаянно, теряя последние остатки самообладания. Пальцы Минги смыкаются на его затылке сильнее, вторая рука сползает ниже, сжимает бедро, притягивает еще ближе. Бесконечный поток воды заливает глаза, просачивается меж губ, мешает дышать. Юнхо на секунду отрывается, чтобы глотнуть воздуха, и Минги тут же вжимается ртом в его шею, лижет, кусает, сосет, оставляет такие метки, будто хочет, чтобы они сохранились навсегда. – Минги... – парень стонет в потолок. Голос хриплый надломленный, – Твою мать, Минги... – Только не отвергай... – шепчет тот между ласками, – Прошу... позволь мне. В пелене туманной комнаты пространство перестает существовать, отдавая все место чувствам, словам и действиям. Сон выводит дорожку поцелуев вниз по мокрому телу, останавливается на груди, и не обделяет вниманием до боли чувствительные соски парня, что всем корпусом выгибается навстречу его влажному языку. Тонкие пальцы Чона крепко впиваются в его широкие плечи, оставляя маленькие следы-полумесяцы отросшими ногтями. Блондин приглушенно стонет, посылая вибрации прямо в вздымающуюся в рваном дыхании грудную клетку. Он представить себе не мог, насколько хорошо это ощущается: заставлять Юнхо выгибаться вот так навстречу ласкам, без слов моля о большем. – Такой красивый... – шепчет Сон, продвигаясь пухлыми губами ниже, пока в конце концов не опускается на колени, выцеловывая тонкую кожу на животе. В его взгляде снизу вверх кипят благоговение, нежность, чистое порочное желание, и Юнхо под ним плавится, как мармелад под лучами горячего солнца. Он дрожит не от холода – вода почти обжигающе горячая. Дрожь идет изнутри, от того, как Минги смотрит на него, как гладит бедра, как большие пальцы выписывают круги на внутренней стороне, подбираясь все ближе к самому сокровенному, и тут же отступая. Дразнит, распаляет. Он целует нежную кожу медленно и влажно. Язык прочерчивает дорожку от колена до самого паха и останавливается в сантиметре от члена Юнхо, давно твердого, пульсирующего, умоляющего о внимании. – Минги... – хриплый голос вторит его имя, – Не мучай меня. – Не мучаю... – доносится снизу еле слышно, – Наслаждаюсь. Длинный язык наконец прислоняется плашмя к основанию горячей плоти и медленно скользит до головки. Пальцы брюнета вплетаются в мокрые волосы Сона, с уст срываются отчаянные стоны, бедра непроизвольно движутся навстречу. Минги берет в рот. Горячо. Это первое, что успевает подумать Юнхо. Горячо, влажно, и так блядски правильно, что хочется плакать. Рот обволакивает головку, язык выписывает восьмерки, дразнит уздечку, надавливает на самые чувствительные точки. Черные глаза не отрываясь смотрят вверх, ловят каждую эмоцию, каждую тень на любимом лице. – Минги... Минги-я-я... – скулит Юнхо, содрогаясь. Минги не может ответить, он занят. В его темном взгляде вопрос: хорошо? Во взгляде сверху ответ: лучше не бывает. Он берет глубже. Медленно, сантиметр за сантиметром, позволяя члену скользить по языку в самую глотку. Его ладони на бедрах Юнхо сжимаются крепче. Рука Юнхо на его голове – тоже. Брюнет смотрит вниз на светлую макушку, на ритмичные движения, на то, как его принимают полностью. – Боже, Минги... – он не способен вынести этого молча, – Твои губы... идеальные... Сон мычит довольно, согласно, вибрация отдается по члену в пах, заставляя Юнхо всхлипывать. Одна рука отпускает бедро и тянется выше, оглаживает живот, грудь, сминает чувствительный сосок. Вторая остается на месте и ласкает нежную кожу, словно успокаивая. Ритм становится ровным, глубоким. Минги находит темп, который сводит Юнхо с ума, будто всей этой ситуации не было для этого достаточно. Губы плотно обхватывают, язык работает без остановки, горло старательно принимает в себя весь его большой размер. – Я чувствую, – шепчет Юнхо, не желая тишины сейчас, – Как ты глотаешь... Чувствую, как ты дышишь, Минги... Ты меня... Слова теряются, тонут в стоне. Блондин ускоряется ровно настолько, чтобы Юнхо почувствовал приближение оргазма. Он знает, что делает, чувствует каждую дрожь чужого тела, каждое напряжение мышц, каждый сбитый вдох. Чон заходится тремором. – Я близко, Минги, я... Отстрани-ись... Сон закрывает полные слез глаза, и берет до самого основания. Его нос с силой вжимается в гладко выбритую кожу, и он давится, но даже не думает отступать. Юнхо с криком кончает глубоко в его горле, надрывный голос разбивается о кафель, возвращается эхом, множится. Тело выгибается дугой, пальцы до побеления сжимают светлые волосы, ноги подкашиваются, и только руки Минги на бедрах удерживают его вертикально. Блондин принимает каждую каплю, каждую пульсацию, каждый содрогающийся спазм. Он глотает не морщась и продолжает ласкать плоть языком, продлевая наслаждение. Лишь когда Юнхо обмякает, обессиленный, он медленно выпускает его изо рта и поднимает глаза, облизывая припухшие губы. На его лице вода, слюна, капли пота – все смешалось в один влажный блеск. Глаза темные, большие зрачки блестят, а улыбка сытая и довольная. – Ты... – выдыхает Юнхо, пытаясь отдышаться, – ...В порядке? – Вкусный, – тихо произносит Минги, – Ты очень вкусный. Медленно и плавно, словно хищник, который не хочет спугнуть добычу, младший поднимается на ноги и прижимается к Чону всем телом, давая почувствовать свое возбуждение, свою потребность, свой голод. – Я хочу тебя, – шепчет он в губы, – Пожалуйста? В этой близости хмельной запах от парня чувствуется отчетливее, смешиваясь с ароматом чоновского кокосового геля для душа. Черт, Минги не в себе, и в наплыве этого множества чувств Юнхо об этом даже позабыл. – Ты пьян, Ги‐я... Счет за воду, что продолжает бесцельно омывать их тела, видимо придет космический. Она барабанит по плитке, по стеклу, заглушает гул крови в ушах. Горячий пар заполняет легкие, не давая вздохнуть полной грудью, но Юнхо и не хочет дышать ничем иным, кроме как этим воздухом, пропитанным Минги. Их лбы соприкасаются, мокрые светлые пряди щекочут щеку брюнета. Глаза напротив закрыты, ресницы дрожат, собирая на кончиках воду. Младший молчит так долго, что Чон начинает думать, не уснул ли он прямо здесь, стоя прижатым к нему. – Я пьян, – наконец глухо соглашается Минги, – С девятого класса я пьян тобой. Он поднимает веки. Взгляд мутный, но в нем плещется такая нежность и нужда, что у Юнхо перехватывает дыхание. Пьяный, да. Но не настолько, чтобы не понимать, что он делает. Наверное, впервые в жизни он делает именно то, чего хочет, ясно осознавая все внутри своего личного, давно построенного безумия. – Я хочу тебя... я мечтаю о тебе, – ладони сжимают бедра Юнхо до боли, – Скажи мне "нет", и я уйду. Забуду, что был здесь. Снова притворюсь, что мне не снится твой голос каждую ночь. Юнхо смотрит в эти широкие, темные омуты зрачков и понимает, что лгать бесполезно. Он хочет. Хочет так, что низ живота сводит судорогой, хоть он только что кончил, хочет до дрожи в коленях, до звона в ушах, до вот этого пограничного состояния, когда теряешь себя в другом человеке. – Минги... – Чон сглатывает, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле, – Будь со мной груб. Резкая просьба подобного рода сейчас сравнима с пощечиной. Младший отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза напротив. Его не отвергли? Юнхо позволяет этому зайти дальше? Что-то темное, словно первобытное, мелькает в его взгляде, но тут же смягчается тревогой. – Я боюсь сделать тебе больно. – С девятого класса терпел, а? – напоминает старший, и его собственный голос звучит чуждо, низко и хрипло, – Дай мне почувствовать, как долго ты держался. Чтобы завтра, если ты пожалеешь... у меня остались хотя-бы следы. Блондин хмурится. Адамово яблоко дергается на мокрой шее. Он молчит в раздумиях еще мгновение, а потом быстро отстраняется и открывает дверь душевой. Юнхо окутывает паника. Без Минги холодно даже под горячим душем. Без Минги неправильно. Пар клубами валит в основное пространство ванной и смешивается с остывшим воздухом, создавая причудливые танцующие фигуры. Внимательно наблюдая за силуэтом сквозь запотевшее стекло, он видит, как Сон подходит к зеркалу, копается в шкафчике под раковиной, судорожно что-то перебирая, и наконец вынимает небольшой тюбик. Силиконовая смазка. Он сам купил ее пару месяцев назад в надежде... на что? На то, что этот момент когда-то настанет? Впрочем, по количеству содержимого видно, что старшие нашли ее раньше. Сердце пропускает удар. Минги медленно входит обратно. Дверь закрывается, и мир снова сужается до размеров этой комнатки. До них двоих. До бешеного предвкушения. Он не подходит, останавливается в полуметре, позволяя воде вновь заливать его кожу. Глаза скользят по лицу Юнхо, по шее и груди, что полны красных отметин, по животу, по члену, который снова начинает оживать под этим голодным взглядом. – Ко мне. – звучит тихая команда. Что угодно, если это в таком властном тоне произносят его губы. Юнхо повинуется, встает прямо перед Минги, но тот не двигается, просто смотрит, и в этом взгляде нет больше нежности. Есть только голод, только контроль. – Развернись. Руки на стену. По спине бежит дрожь, мурашки покрывают тело. Он хороший, он послушный, он оборачивается, упирается ладонями в теплый кафель и прогибается в пояснице. Струи щекоча бегут по его позвоночнику. Щелчок открываемого тюбика звучит оглушительно громко в тишине, нарушаемой только шумом воды. Чон зажмуривается, приникая лбом к мраморным узорам плитки под его ладонями. Вязкая смазка холодной каплей падает на нежную кожу меж раздвинутых блондином ягодиц, заставляя его вздрогнуть. Первый палец касается входа медленно, почти невесомо. Минги не спешит, он обводит кольцо мышц по кругу, смазывает, дает привыкнуть к ощущению. Юнхо выдыхает, пытаясь расслабиться, и когда это удается – палец проникает внутрь. Всего один, медленно, осторожно, лишь на фалангу. Чувствительная кожа наливается жаром и Сон терпеливо ждет, давая ей время, пока не слышит тихий выдох-разрешение. Тогда он двигается глубже. Сгибает палец внутри, ищет, надавливает, ощупывает мягкие стенки, и наконец находит ту точку, от которой Юнхо выгибается дугой, вжимаясь задом в его руку. – Здесь? – звучит низкий, довольный голос. Старший только мычит сквозь зубы, потому что Сон давит снова и снова, посылая разряды удовольствия в каждую клетку его трясущегося тела. Второй палец входит легче, смазка делает свое дело, растяжение чувствуется острее, но к этому примешивается жар предвкушения, желания большего. – Еще, – хрипит Юнхо, не узнавая свой тембр, – Еще, Минги... – Жди. – раздается новая команда. Пальцы двигаются внутри, растягивают, медленно разрабатывают. Второй рукой блондин гладит по спине, спускается к ягодицам, мнет бедра успокаивающе, почти нежно, контрастируя с ритмичными толчками руки. Юнхо тяжело стоять, колени дрожат, по лицу течет вода, глаза влажные от напряжения, от желания, от того, как это чертовски горячо. Как уязвим, открыт и беззащитен он сейчас. Третий палец входит туго. Он шипит, хватает ртом воздух, но не просит остановиться, наоборот лишь подаваясь назад и насаживаясь глубже. – Хватит, – тихо стонет он, – Пожалуйста, Минги... Я готов. Сон вынимает фаланги и пустота внутри отдает почти физической болью, но длится недолго – Юнхо чувствует, как к входу прижимается прохладная от смазки, твердая, пульсирующая головка. – Проси. – Минги... Оглушительный шлепок заставляет длинные, стройные ноги дрожать, ягодица мгновенного окрашивается алым. Чон практически скулит: – Минги... пожалуйста... Второй удар. Старший совершенно прекратил контролировать свой голос, что вновь вырывается высоким стоном из груди. – Не слышу, щенок, проси меня. Юнхо готов заплакать. Готов резко податься назад, насаживаясь на член самостоятельно, готов пасть на колени, молить снизойти и трахнуть его. Юнхо сходит с ума. Юнхо думает, что создан быть использованным. Минги нежный. Минги добрый, искренний, чувственный и мягкий. Минги "факбой" только на сцене, только в образе, только под камерами. Минги души не чает в "однокласснике", в "одногруппнике", в его родинках под глазами, в его острых плечах, что так красиво вздымаются во время смеха, в его сломанном когда-то носу, в глазах чернее угля. Минги бы вылизал его с ног до головы. Каждый клочок его дрожащего тела, каждый сантиметр его кожи должным вниманием одаривая. Минги мечтал о нем слишком долго, и его поддатому мозгу сложно верится в то, что он сейчас делает с этим драгоценным, долгожданным Юнхо. Юнхо рассыпается в чужих руках. Юнхо нуждающийся, жадный до внимания, жадный до властных рук Минги, что держат его так крепко сейчас. Юнхо снились сны, влажные, грязные сны о его друге, которого он так старательно держал на расстоянии, лишь бы не дать им стать явью. Но они стали, и он убеждается вновь, что его контроль – иллюзия, с чем давно стоило бы смириться. Было ли ошибкой все то, на что он подписывался раньше? Правильно ли он поступал, правильно ли вел себя, раскрываясь для другого так, как хотел бы раскрываться для Минги? Именно сейчас, в эту минуту, когда сзади к нему льнет горячее тело блондина Чон понимает, что правильнее этого в его жизни уже ничего не будет. – Минги... – его голос делается ровнее, – Мой Минги... – у Сона шире раскрываются глаза, – Я прошу тебя... – мелкая дрожь охватывает тело сзади, – Сделай меня своим... – ладони сжимаются на бедрах крепче, завтра точно появятся синяки, – Если это то, чего ты правда хотел... – Юнхо сглатывает вязкую слюну, – Трахни меня так, чтоб я помнил только твое имя... – Минги кажется, что он сейчас взорвется, – А остальные навсегда забыл... – его затрудненное дыхание учащается, – Ты нужен мне. Сон надеется, что это не сон. Чувства, образы, желания и эмоции бурным фонтаном терзают его грудь изнутри, аорта бешено качает кровь, что гулко отдается в ушах быстрыми ударами пульса. Разум плавится окончательно, ему казалось, что он отрезвел достаточно для того, чтобы полностью контролировать положение дел, но внутри внезапно вспыхивает такая страшная, дикая, всеобъемлющая нежность, что ему хочется испариться, растаять, впитаться в Юнхо, влагой с солью отложиться на его костях. Он бы заплакал. Он бы пал так низко, как может, выцеловывая изгибы его тонких лодыжек. Он так долго грезил одним только им, и именно из-за этого, только ради него он принимает на себя ту роль, которую Юнхо желает получить в их долгожданной близости. Минги делает глубокий, долгий вдох, тщетно унимая тремор от волнения. Он в последний раз мягко и ласково оглаживает спину перед ним, спускается рукой на талию и склоняется вперед, оставляя чувственный поцелуй между острых лопаток. Вот и все. Глубокий выдох. Без предупреждения, без плавности, одним резким движением от бедра Минги входит в горячее, словно пылающее огнем тело Юнхо. Брюнет вскрикивает, вжимаясь ладонями в стену так, что костяшки на худых пальцах розовеют сильнее. Ощущение наполненности взрывается внизу живота, смешиваясь с жгучей болью растянутых мышц и тем сладким давлением на простату, от которого у него подкашиваются колени. Сон не дает ему привыкнуть. Не теряя ни секунды он начинает двигаться жестко и глубоко, задавая бешеный ритм, от которого Юнхо теряет связь с реальностью. Толчки сильные, размашистые, глубокие, Минги вбивается в него с отчаянной, годами копившейся жадностью. Крепкие ладони сжимают талию до синяков, пальцы впиваются в кожу, наверняка оставляя следы. Вода, которую уже совершенно никто не замечает, все еще хлещет по ним, обтекая напряженные мышцы. Обоим плевать. Юнхо стонет, не сдерживаясь. Каждый толчок выбивает из него громкий звук – то ли всхлип, то ли скулеж, то ли имя Минги, которое он повторяет как мантру. Его тело трясется под беспощадным натиском, вновь твердый член одиноко дергается в надежде на ласку, но никто даже не думает обратить на него внимание. Хо полностью открыт, полностью уязвим, полностью принадлежит тому, кто берет его сзади с такой силой, будто хочет проникнуть в самую суть. – Такой узкий... – рычит блондин, когда правая рука перемещается на затылок, хватает мокрые волосы и тянет назад, заставляя выгнуться еще сильнее, – Этого хотел, а? Этого просил у меня? Чон может только мычать в ответ. Слов больше нет. Есть только ритм, только наполненность и этот грубый, властный голос, от которого замирает сердце. – Молчишь? – усмехается Минги, но усмешка срывается в глухой стон, когда он входит особенно глубоко и мышцы вокруг него сжимаются сильнее, – Правильно. Ты же создан, чтобы молча принимать в себя мой член. Он отпускает волосы и тянет на себя плечо, слегка разворачивая корпус Юнхо так, чтобы видеть его лицо в профиль. Толчки не прекращаются ни на секунду, и от этого ракурса бесконечное возбуждение становится только острее, потому что старший видит отражение в запотевшем стекле кабины – размытое, искаженное, но достаточное, чтобы понять, как дико и порочно это выглядит. Их глаза встречаются. – Да... смотри на меня, – приказывает Минги, двигаясь быстрее, – Смотри, как я трахаю тебя. Как наполняю тебя до отказа. Его кроет. Все, что он так долго копил, сегодня безостановочно рвется наружу. Безжалостные толчки разносят громкие звуки тел по ванной, и их стоны наверняка слышит вся общага, но младшему это даже на руку. Юнхо – его, пусть в этом чертовом здании об этом знает каждый, кто способен слышать, пусть ни у кого не останется и капли сомнений на этот счет. – Стони мое имя громче, шлюха, – новый удар по ягодице отдается звонким эхом, отражаясь от запотевших стен, – Стони так, чтобы твой любимый хён слышал. Кому ты принадлежишь, Юнхо? – Ми-и-инги-я... Очередной удар оглушает пространство. – Каждую ночь... – голос Сона срывается на шумные выдохи, когда он чувствует, как Чон сжимается сильнее с каждым новым толчком, – Каждую гребаную ночь я представлял, как ты кричишь подо мной так... Юнхо вновь близок к краю. Юнхо плачет. Юнхо умирает от ощущений, и его возраждают вновь и вновь, заставляя чувствовать все. Собственная возбужденная плоть болезненно пульсирует от нужды, глухо ударяя по животу при каждом движении сзади. Минги протягивает руку вперед и обхватывает его у самого основания. – Хочешь кончить? – Да... – Проси. Юнхо кажется, что он упадет в обморок. – Пожалуйста... позволь мне закончить. – Не слышу. Юнхо кажется, что он видит свет в затирочном шве между плиткой. – Умоляю, Минги... я не могу больше. – Смотри на меня. Юнхо оборачивается, насколько позволяет ему положение, и устремляет мокрые глаза прямо в дикий омут позади. В его жалком взгляде – слезы, смешанные с водой, в нем – мольба, в нем – любовь. Как же он красив, когда сломан вот так. – Кончай, – разрешает Минги, – Кончай для меня. Он сжимает рукой член Юнхо, двигается вдоль по всей длине в такт своим толчкам, проводит большим пальцем по головке, размазывая предэякулят, что отчаянно сочится из уретры, и наклоняется ближе. Острые зубы с силой впиваются в бледное плечо, оставляя на нем глубокие следы, что моментально наливаются краской. Юнхо "помечен". Юнхо клеймен. Юнхо давно не принадлежит даже самому себе. Теперь – только Минги. И Юнхо этого достаточно. Он срывается, кончает с криком, выгибается дугой, из последних сил прижимаясь спиной к младшему так тесно, будто хочет слиться с ним в одно целое. Семя толчками выплескивается на кафель, смешиваясь с водой, а тело сотрясает такая сильная дрожь, что кажется пройдет всего еще одно мгновение, прежде чем он просто рассыплется на куски. Спазмы накрывают его волна за волной, и каждое сокращение внутри заставляет Сона мычать от удовольствия. Старший еле стоит. Если бы не сильные руки, что крепко обнимают его сзади – он давно бы рухнул. Минги прижимает его к своей груди, целует искусаные плечи, зализывает багровые метки, пока медленно и осторожно выходит из тела Юнхо. Он не заканчивал. Член тверд, пульсирует, и дергается, требуя стимуляции. Чон чувствует это, когда младший льнет ласково, помогая аккуратно развернуться к нему лицом. Как возможно, что пьяный парень, так отчаянно желающий близости способен держаться так долго? Юнхо не знает ответа. Юнхо сейчас совершенно не способен размышлять хоть немного здраво. Минги обнимает его крепко, но мягко. Кончик острого носа потирается о скулу брюнета, когда он нежно сцеловывает соленые дорожки слез с его щек. Поток из душа не позволяет парням высохнуть ни на миг, окутывая жаром ноющие мышцы. Дыхания постепенно выравниваются, Сон заглядывает в покрасневшие глаза. – Не могу остановиться, – его шепот обжигает, пухлые губы прижимаются к уголку приоткрытого рта, – Мне мало тебя, – язык медленно скользит по раскрасневшейся щеке, – Прости мне, Юю, – пульсирующая плоть мажет по животу старшего предэякулятом, когда блондин ближе жмется к нему бедрами, – Ты все еще хочешь грубости? – Хочу, чтобы ты кончил... – тихо произносит Юнхо, пряча лицо в горячем плече напротив, – Как угодно... Я выдержу. Минги вылизывает открывшуюся шею и изредка прикусывает тонкую кожу, вызывая в чувствительном теле новые волны дрожи. Это даже больно – так долго не заканчивать. Больно ощущать, как кровь распирает орган изнутри, больно от тянущего чувства в тяжелых яйцах, больно от каждого мгновения, которое проходит не в любимом теле. Минги хочет иметь его до потери сознания. Сейчас им командует ни что иное, как пьяное животное желание. Крупные ладони ложатся на плечи брюнета, толкая его вниз и вынуждая опуститься на колени. Кафель теплый и скользкий, вода падает на лицо, попадает в глаза, но Юнхо не закрывает их. Он смотрит снизу вверх на Минги, на его вздымающуюся грудь, на его большой, налитый член, в расширенные зрачки, на мокрые пряди светлых волос. На лице Минги не нежность. Только голод. Только требование. – Открой рот. Юнхо, подобно послушной собаке, размыкает опухшие губы и высовывает наружу мягкий, розовый язык. Сон не заставляет себя ждать. Он подставляет твердую головку, медленно проводит вдоль по шершавой поверхности, а затем быстро входит сразу на всю длину, не давая времени привыкнуть. Юнхо давится и рефлекторно пытается отстраниться, но ладонь, что легла на его затылок, крепко смыкаясь в темных волосах, не позволяет даже миллиметра свободы. – Терпи... – голос сверху хриплый, срывающийся на выдохах, – Брать у меня в рот, с этого дня – первая функция твоего горла. Он начинает двигаться. Ритмично, жестко, используя глотку Юнхо так же, как только что использовал его тело. Глубоко, до самого основания, так что член упирается в заднюю стенку, заставляя глаза наполняться слезами. Чон задыхается, шумно втягивая вязкий воздух в те короткие мгновения, когда Минги позволяет себе выйти почти полностью, чтобы тут же войти снова. – Соси, – пошлым стоном летит приказ, сопровождаясь особо глубоким толчком, – Работай горлом. Ты ведь у нас отличный вокалист. Сон сбивается, мычит, запрокидывая голову под струи воды, и это единственный признак того, что ему сложно. Что этот контроль, эта власть дается ему не легче, чем Юнхо – подчинение. Старательный язык Юнхо лижет головку, когда она оказывается во рту, и пытается расслабиться, чтобы принимать глубже. Слезы смешиваются с водой, текут по щекам, и он даже не знает, плачет ли на самом деле или это просто реакция обессиленного тела. Это унизительно. Это отвратительно пошло. И это ощущается безумно правильно. – Смотри на меня. – требует Минги, замедляясь ровно настолько, чтобы Чон мог сфокусироваться на нем. В глазах блондина что-то первобытное, темное, безумное. Он не просто трахает его рот, он сходит с ума. Он пьян, он принят, и наконец-то позволяет себе то, чего хотел так долго. Мокрые звуки, текущая по подбородку слюна и жар глотки Юнхо заставляют его несдержанно стонать, приближаясь к оргазму. Он больше не говорит ни слова, просто заходится в быстрых, ритмичных, глубоких толчках. Да, старший наверняка охрипнет. Да, наверняка пораженный причиной Хонджун будет долго отчитывать Минги, пытаясь выглядеть строго. Наверняка пройдет какое-то время, прежде чем Юнхо вновь сможет петь без болезненного першения. Но сейчас это все не имеет никакого значения, им обоим наплевать. Минги трясет. Резко, с характерным чмокающим звуком, блондин выходит из горячего рта. Свободная рука, что не занята оттягиванием волос на затылке нижнего, смыкается вокруг плоти, и совершает несколько быстрых движений вдоль по длине. Минги с низким стоном обильно кончает на лицо Юнхо. Густая, горячая, вязкая сперма заливает румяные щеки, падает в приоткрытые губы, стекает по подбородку, смешиваясь со слезами и водой. Сон безуспешно унимает сильный тремор и пытается дышать глубже, старательно сохраняя зрительный контакт с парнем снизу. Все еще крепким органом он начинает размазывать липкое семя по лицу – по скулам, по переносице, по языку, что тянется за ним, дабы втянуть в рот солоноватый вкус. Это уничтожающе. Это грязно, бредово, порочно. Это именно то, чего он хотел. Такая картина еще долго будет стоять у него перед глазами. Любимое, покрытое белыми пятнами лицо смотрит на него снизу с такой откровенной, такой болезненной преданностью во взгляде, что его орган слабо дергается вновь. – Я испачкался, – шепчет он, направляя член обратно в рот, – Вылизывай. Чон послушно принимает головку внутрь. Семя на его лице медленно смывается водой, но терпкий вкус остается на губах, смешиваясь с металлическим привкусом крови от случайно прикушенной во время секса губы. Рот смыкается под уздечкой, язык действует сам, по наитию, повинуясь не столько приказу, сколько инстинкту: вылизать, очистить, впитать Минги без остатка. Он проводит по чувствительной уретре, и собирает густые капельки, чувствуя, как парень над ним вздрагивает. – Еще... – шипит Минги, и теперь это звучит, как отчаянная мольба. Юнхо низко стонет в ответ, создавая вибрацию, от которой младший запрокидывает голову. Его черные глаза закатываются, рот приоткрывается в шумном выдохе, и видя это Чон чувствует себя... всемогущим. Сломанный, стоящий на коленях он все еще вызывает у любимого такую реакцию, покрывая тело крупными мурашками. Язык скользит вниз по длине, собирая остатки влаги, вылизывая каждую складочку, каждую венку. Член пульсирует, слабо дергается в ответ на каждое прикосновение, и Минги мелко подмахивает бедрами, неосознанно толкаясь обратно в этот райский плен, но сил на глубокие фрикции уже нет. В конце концов он выходит. Протягивая руки к нижнему, Сон приобнимает того за плечи и помогает встать, медленно разгибая ноющие колени. Юнхо на дрожащих, ватных ногах прижимается к парню ближе, руки обвивают его шею, пальцы зарываются в светлые пряди. Минги льнет в ответ с нежностью, с раскаянием, с сожалением в каждом телодвижении. Душ омывает уставшие тела, пар обнимает их фигуры, словно склеивая между собой. То, что сейчас произошло не смыть никакой водой, никаким гелем, не заглушить никаким алкоголем. Это въедается под кожу, отпечатывается на костях и остается с ними навсегда. Минги нежный. Минги правда нежный, драгоценный и потрясающе мягкий, от того – уязвимый, виноватый, по-детски боящийся сейчас. Он действовал только из любви. Он молится в надежде, что Юнхо действительно хотел этого от него. – Пожалуйста, прости... – тихо шепчет он в тонкую кожу на шее, – Я, кажется, зашел слишком... – Тихо... – перебивает брюнет, в утешении прижимаясь губами к виску, – Не зашел. Ты был идеален. Минги молчит, только гладит широкой ладонью по мокрой спине. Очерчивает пальцами выступающие позвонки, скользит по пояснице, идет ниже, спускаясь на ягодицы, и Юнхо вздрагивает от этого прикосновения. – Больно? – в голосе блондина прорезается тревога. – Хорошо, – выдыхает Чон, – Все хорошо. Протягивая руку к крану, Минги наконец закручивает вентиль. Пар немного рассеивается, стеклянные стены душевой начинают медленно обретать прозрачность. Тишина обрушивается на них внезапно оглушающе, и только редкие капли падают с лейки на кафель, задавая ритм их собственному тяжелому дыханию. Сейчас слышно даже как бьется сердце – то ли Минги, то ли Юнхо, то ли обоих в унисон. В комнате влажно, душно и пахнет любовью. Вода медленно остывает, воздух хранит эхо стонов и имена, что повторялись сегодня слишком много раз. Чувства постепенно возвращаются в их тела, разум проясняется, тремор отступает. Где-то за дверью слышатся чьи-то шаги, быстро проносящиеся мимо ванной. Это забавно. Все стало ясно, все очевидно, все встало на свои места. Горячий язык Минги скользит по мокрой щеке Юнхо. Дыхание обжигает его кожу, вырываясь тремя тихими словами: "Я люблю тебя". Это его Юнхо. Только его.

***

Mu-khang ta-tay, 1-2-3, go!

Jeong Jeong Song Song

Song Song Jeong Jeong

260221, Аэропорт. Минги: – Мой приятель отправится на показ Diesel. Репортер Диспатч: – Вау, Юнхо оппа очень крут! Минги: – Надеюсь, у нашего Юнхо все пройдет успешно. Репортер Диспатч: – Файтин! Юнхо файтин! Эйтиз файтин! Минги: – Да. Мы ведь все-таки пара.