Two ends of our life.

When you lost in the darkness — look for the light.

***

      Тепло рубашки приходит не сразу — сперва его улавливают оставшиеся подушечки пальцев, и только потом поднимается запах. Фланель старая, вытертая на локтях; там ткань истончилась до мягкой, почти прозрачной сетки паутинки, но на спине и плечах держится все так же уверенно. Элли медленно поднимает руку и в раскрытой ладони прижимает ткань к влажному от пота лицу, вдыхая глубоко, пока в груди не начинает тянуть.       В темно-зеленой клетке застряли запахи фермы: кислое молоко, сено, едва уловимый воск свечи, что когда-то стекал в треснутое блюдце на кухонном столе. Тогда Дина стояла у раковины, вода тихо шумела, посуда негромко постукивала друг о друга, а сама она напевала себе под нос что-то совершенно неразборчивое, нисколько не попадая в саму мелодию. Элли не помнит ни слов, ни мотива. Лишь то, что это было единственным. Единственным, что дарило ей тепло и что она вообще имела.       Уильямс с трудом даются мысли. Кажется, кто-то вытряхнул ей череп, бесцеремонно оставив в нем исключительно грибок кордицепса. И всё же странно: сейчас это состояние кажется ей куда более прострационным, чем после неизвестного количества травы Юджина. Чудной старик. Его запасы всегда отдавали плесенью и старым пергаментом, но выбирать особенно не приходилось — все давно позабыли о слове «привередничать». Конопля, между делом, отлично помогала отвлечься, и Элли знает, что придирается. Тогда, с Диной, им действительно было хорошо. Даже больше, чем хорошо.       Перед ней нет ничего, кроме воздуха, набитого воспоминаниями так плотно, будто ими нарочито забили каждый пыльный угол. Дом дышит ими, и Элли вместе с ним.        В мутной пелене перед покрасневшими глазами, где окружающее лишь смутно выглядит таким, каким она помнила когда-то, ей мерещится Дина. Она сидит перед ней, слишком долго устремляя взгляд насквозь — глазницы цвета тьмы лишь скользят куда-то мимо, будто Элли вовсе находится здесь не до конца. Либо же брюнетка совсем не хочет ее видеть. Без обиды и без упрека, но с едва заметными слезами, она смыкает слипшиеся в пучки ресницы всего на мгновение, и этого достаточно, чтобы Уильямс почувствовала удар прямо в сердце. Так бывает всегда: Дина появляется не для разговора и не для чего-либо. Просто сидит, существуя ровно столько, сколько Элли позволяет себе не моргать.       Она знает этот взгляд. Он снится ей чаще всего.        Одурманенно вплетенная в это размяклое пространство, появившаяся дева тихо мотает головой, зажимая в паре тонких пальцев самодельный сверток Юджина. Тот самый, который они вдвоем могли себе позволить. И этого, кажется, для Элли сейчас было бы с достатком.       Головную боль шатенка не чувствует, мыльные пятна остаются нетревожащими, и она тянется, поддаваясь саму желанию вперед, но не для затяга. А для нее. Для теплого поцелуя, или просто касания. Она хочет почувствовать ее рядом. Или, может, хотя бы ощутить, что расстояние между ними все еще возможно сократить простым движением руки.       — Прости… Прости меня, Ди, —  шепчет еле слышным хрипом она в пелену, всеми силами избегая увидеть того, как безответно рассыпается ее облик.        Ей нет прощения. И заброшенная ферма своим гнетущим молчанием с этим тихо соглашается.       Мысли оседают тяжёлым, вязким слоем, делая разум пустым и одновременно крайне переполненным. Элли не может вспомнить, когда ела в последний раз, но это знание не вызывает у нее ни тревоги, ни самого голода. Лишь где-то в желудке странно сводит, но девушка не на сто процентов уверена, что это вообще из-за потребности поесть. Странно, что она в целом протянула так долго. И непонятно — зачем.       Внутри тесно. Мурашки начинают бежать не только по израненной коже, но теперь и глубоко внутри, пробегая где-то меж органов и у сердца, заставляя Элли съежится. Странное чувство тянет ее вниз, давя на грудь так сильно, что воздух по ощущениям моментально становится тяжелее, чем казался пару вздохов назад.       Она шла долго. Слишком долго. Заплатила за этот путь больше, чем когда-либо была готова, и теперь ясно чувствует: всё, что было отдано, обратно не возвращается.        Но Элли, кажется, не готова об этом думать.        Ее веки смыкаются медленно, будто залиты свинцом. И если бы Дина сейчас была рядом — она бы обязательно примкнула к ее виску теплыми приоткрытыми губами, еле слышно пошептав:        — Бусинка...

Да, Дина. Да, черт возьми.

Она твоя бусинка.

***

      Ей снова пятнадцать. Джексон вроде начинает казаться домом и концом всей пережитой срани — Элли, наконец-то, больше не нужно носится с Джоэлом по всей чертовой Америке, в поисках больницы цикад и достижения цели. И, хотя, ни цикад, ни цели теперь нет, их отсутствие ее почему-то совсем не тревожит.       Хозяйство ведётся как-то само собой, без команд и строгих графиков. Утром всегда слышно, как кто-то стучит молотком по старым доскам забора, недовольно ругаясь себе под нос. В обед двое обязательно спорят о том, кому сегодня «повезёт» чистить злополучную конюшню, и спор этот длится дольше самой предстоящей работы. А вечером кто-то в очередной раз забывает закрыть дверь в столовой, и холодный воздух тянется внутрь, заставляя всех ворчать от мурашек и возмущения. Всё здесь в приятной тесноте — без показной идиллии, без обещаний вечного счастья, но и без злобы. Элли всегда мечтала о семье. Не той, что по крови, а той, что просто остаётся рядом, даже когда становится трудно. Здесь близких людей для нее стало много, и она осторожно, почти боязливо примеряет их к этому слову, словно боится, что если произнесёт его вслух, всё рассыплется к чертовой матери.       Восстановленный город продолжает собирать вокруг себя выживших. Люди приходят из ниоткуда — усталые, настороженные, иногда даже дикие — и остаются. Приносят с собой чужие истории, шрамы, странные привычки и шум, которого со временем становится всё больше. Коллектив растёт, разрастается, по-домашнему заполняет пустоты. И постепенно забывается многое. Даже эпидемия перестаёт быть чем-то, что постоянно висит над головой. Она всё ещё существует, конечно, но уже не диктует каждый вдох. Здесь учатся жить рядом с ней, а не против неё.       И сегодня в Джексоне особый день.          Иррационально, но Хеллоуин — известный как праздник смерти и нечисти, почему-то ни у кого не вызывает чего-то иного, кроме как положительных эмоций. Возможно, люди просто хотят забыться и прожить атмосферу хотя бы какого-то праздника, ну, или, как сказал Джоэл — были бы не против лишний раз вспомнить «догрибочную» жизнь.        Девчонка закатывает глаза так, что Мужчине кажется — она вот-вот увидит собственный мозг. Хотя все равно хмурится и говорит, что это идиотски, качает головой и бормочет что-то про глупости старого мира. Но как бы больше это не напоминало Элли правду, как бы мрачнее ни звучало, она улыбается и слушать старика ничуть не собирается. Праздник ей очень нравится. Даже если и не до конца понимает, зачем людям вообще праздновать что-то настолько глупое, когда все и так давно сошли с ума.       Внутри разгорается огненное, щекочущее душу счастье.       Когда Томми проклинает все живое у старого фонаря, в попытках вновь выжать из него хоть минутное мерцание света, все вокруг тоже заняты делами. Кто-то вырезает тыквам кривые рожицы, пачкая руки мякотью и семечками. Кто-то мастерит костюм щелкуна из старых тряпок и грибов, собранных у забора — получается отвратительно и смешно одновременно. Дети бегают, визжат, падают, поднимаются и снова бегут.       И Элли чувствует себя самым счастливым ребёнком на свете.       Дина появляется как всегда внезапно — сбоку, из-за плеча, пахнущая дымом и лавандовым мылом. Она смеётся тихо, совершенно искренне и как-то лениво, этот смех моментально оседает где-то под рёбрами, предупреждая, что задержится там надолго. Элли не помнит, о чём они говорят. Помнит только, как Дина засовывает руки в карманы её заношенной куртки, будто проверяя, не холодно ли, и как потом наклоняется ближе.        — Ты довольная, — замечает она, слегка удивлённо.       Элли пожимает плечами. Она не умеет объяснять такие вещи словами.       Девушка перед ней миловидно улыбается. Распущенные волосы, сверху прижатые ведьминой шляпой, ей очень к лицу. Уильямс это понимает сразу, закусывает губу и снова пробегается по ней взглядом с ног до головы, словно стараясь отложить в памяти не только то, насколько же до прекрасного она выглядит, но и само это ощущение.       Темные локоны лежат на плечах, мягко обрамляя шею, морщинки появляются под карими глазами от искреннего счастья в зрачках. Элли вспоминает кофе, который Джоэл так любит, и, кажется, он оттенка в точности, как и ее радужка. Первый глоток отдает горечью, вызывает в недрах живота скребущихся кошек, а после оседает сладковатым, приятным послевкусием. Ей не очень нравится кофе, но о Дине того же сказать трудно. 

Тупая, чертовски

красивая Дина.

      — Мария зовёт готовить леденцы, — вдруг говорит появившаяся из ниоткуда девушка, вытягивая руки и переплетая пальцы, выгибая замок вперёд с тихим хрустом суставов. — Ты ведь поможешь нам с Джесси?       — Леденцы? — Элли моргает, словно выныривает из ледяной воды, прогоняет все мысли и в принципе тут же забывает всё их содержание. — Да. Да, конечно.       Они знакомы не так давно. И познакомились благодаря самой Марии. Элли с уверенностью считала, что в друзьях не нуждается, по крайней мере, — сейчас точно. Но сама женщина решила, что совсем наоборот. Так и свела их с Диной.       — Ты совсем никакая, бегунок, — сказала она тогда. Бегунок — звучит отлично, но Мария совершенно не в курсе, почему Томми дал ей именно такое ласкательное прозвище. И это, в прочем, неважно. Тёплая рука женщины легла ей на лоб. Большой, мозолистый палец мягко скользнул по линии роста волос — туда-сюда, медленно и заботливо. — Тебе стоит развеяться.        — Я в норме, — Элли поджимает губы, неловко и мимолетно приподнимая их кончики на несколько миллиметров выше. Она, если честно, — сама не владеет понятием о том, что с ней происходит в последние дни. И почему-то сейчас уверена, что большую часть своего свободного времени выбрала бы проводить в компании лишь одной-единственной гитары. Ну, либо же — скетчбука. — Где Джоэл?        — Неисправима, — женщина покачала головой, смещая ладонь на ее плечо. Элли, по привычке, тут же выпрямила позвоночник до уровня идеально ровной доски. Это была целиком и полностью вина Марии — если бы не её вечное «Выпрями спину!», Уильямс было бы глубоко наплевать на осанку. Ладно, она бы даже не задумалась о ее существовании. Кого это вообще волнует? — Хватит носиться за Джоэлом. Понятия не имею, где он. Всё, давай.       Она делает шаг вперёд и почти физически разворачивает Элли в сторону выхода с террасы.       — Найди себе друзей по возрасту, а не старых пердунов. — Мария кивает в сторону огорода. — Вон. Помоги той темненькой. Её зовут Дина.       Элли поворачивает голову в указанную сторону, и ее сердце тут же сжимает воспоминание с Райли. Перед глазами всплывают укусы у них обеих на руках, капли солоноватых слез, собственные дрожащие руки на холодном металле пистолета, обездвиженное тело и бордовая, густая кровь. Она не уверена, что хочет новых знакомств. И тогда даже не подозревала о том, что имя той темненькой останется в ее сердце до тех пор, пока оно вовсе не перестанет стучать.        Джоэл трепал мозг тем, что она в депрессивном состоянии. Доставал вопросами, и Элли в ответ лишь огрызалась. Да, ей жаль, но гиперопека — последнее, в чем она нуждалась. Тем более, как ни странно, Мария оказалась права. И нелепое знакомство с этой девушке на огороде сделало каждый ее день гораздо лучше. 

С ней все было лучше. 

***

« 01.11.35. 

Вчера был прекрасный день. Дина напугала меня в костюме вампира, совсем позабыв о том, что лучше не стоит открывать рот слишком широко — клыки выпадают. Мария рассказала нам легенду о Дракуле. 

Люблю праздники. »

***

« 25.12.37.

Мы целовались на балу. Хочу прожить этот день снова. » 

***

« 10.04.38.

Теперь нас трое.

E-D-JJ »

***

« 25.08.39.

Джей уже большой кабачок. Дина шутит, что он похож на меня — мы одинаково дикие при виде ее сисек. Жаль, что Джоэл не застал его. Он был бы хорошим дедушкой. »

***

« 27.08.39.

Дина спросила, тот же вопрос, что спрашивала Райли. Мой ответ все тот же. 

Боюсь потерять их. »

Боюсь остаться одной. 

***

      Дотянувшись до гитары, девушка справляется с песней Джоэла чуть хуже, чем раньше. Неизвестно — по причине отсутствия пары пальцев, или же по совершенно другой.        Она кладет инструмент поудобнее, упирая корпус о выпирающие ребра, и сухой ладонью смахивает давно залежавшуюся пыль. Затем отбрасывает короткие пряди у лица в сторону, безмолвно смотря куда-то перед собой на протяжении нескольких тягостных минут.       На полу все так же старый винил, вроде группы Cutting crew или чего-то такого. Буквы на альбоме почти что до конца стерты. Элли помнит только, как при его находке Дина с радостными воплями была готова скакать, как зараженная макака от восторга. Девушка была тем еще музыкальным ценителем. Ей нравилось рыдать под Эллину гитару, нравилось кружить в ее присутствии на старом ковре, соблазняюще двигая бедрами или же просто используя кулак заместо микрофона с чрезмерно театральным видом. Уильямс помнит, как она, нежно взяв мировую артистку за кончики теплых пальцев, помогает ей сделать последний поворот и плавно лечь себе на руку, отбросив темные кудри назад под кричащее «я просто умру в твоих объятиях сегодня». 

I just die in your arms tonight!

      Игла тихо скрежетала по слегка испорченным дорожкам, играя завершающие секунды в странной симфонии вместе со скрипящими половицами и веселым хохотом Джея. Мальчик в ее глазах все также улыбается своей детской улыбкой во все две голые десны, хлопая в ладоши и на радостях сбрасывая со стола рамку с их общей семейной фотографией. Лишь бог знает, чем она ему так не угодила, но младенец вечно скидывал ее кулачком с деревянной столешницы, отправляя где-то забыто валятся на холодном полу.        — Джей! — Дина издает недовольный звук, но на ее лице все равно читается искренняя нежность. Ничего более — нежность и лишь крохотная капля раздражения.        — Тише, — успокаивает ее шатенка. И та лишняя примесь, что едва смогла пробиться в Динином тоне, задержалась в ней лишь до тех пор, пока рука Уильямс не легла на определенное место ее талии — самое чувствительное, именно то, на котором любое прикосновение заставляло темноволосую таять окончательно. — Он всего лишь меленький засранец.        Она оборачивается к мальчишке, прикусывая нижнюю губу зубами и приподнимая обе брови кверху.       — Правильно, Джей. К черту ее, да? Стоит тут еще!       Младенец смеется, довольствуясь триумфом и, кажется, бунтом против собственной матери. А брюнетка лишь обреченно вздыхает, уже находясь у самого уха своей возлюбленной, крепко обвивая руками ее тонкую шею. Бормочет что-то по типу «не учи ребенка плохому», и их губы сразу же, но совсем не торопясь, желанно примыкают друг к другу.        Все улыбаются. Дина — между тотчас последующими поцелуями, Элли — просто топясь в них с головой по своей же воле, а Джей — смотря на них. Да, он маленький засранец, но всё равно всё прекрасно понимает. 

И все счастливы. 

      Движение руки по струнам завершает последнюю строку в точности, как делал это Джоэл. По особенному — с любовью и истинным чувством. Затем дева постукивает пальцами по лакированной поверхности, задерживает взгляд на вырезанной цикаде и тихо качает головой.        Она поднимается, оставляя инструмент стоять у облезлых досок стены, когда-то покрашенных в безупречно белую краску. А дом — лишь через пару минут — вновь остается наедине с их общими воспоминаниями.