Дыхание новой жизни

Сознание возвращалось к Феликсу не резким прыжком, а медленным, вязким погружением в реальность, как будто он всплывал со дна теплого, соленого моря. Сначала — тактильные ощущения. Нежность шелковистой наволочки под щекой, прохлада простыни там, где пижамные штанины закатились выше колена. Тяжесть и приятная ломота во всем теле, словно он не спал, а всю ночь таскал мешки с песком. Потом — обоняние. Запах чистого белья с отдушкой «свежесть альпийских лугов», смешанный с едва уловимым, но узнаваемым до мурашек ароматом, оставшимся на соседней подушке. Древесный, с нотками сандала, ветивера и чего-то сугубо мужского, альфинского — Хёнджин. Его альфа. Его муж. Феликс не открывал глаз, наслаждаясь этим промежуточным состоянием, когда сон уже отступил, а дневные заботы еще не навалились. Он потянулся, выгибая спину дугой, и тут же ощутил это. Не боль, не дискомфорт. Скорее, легкое, плывущее подташнивание, засевшее где-то в районе солнечного сплетения, как назойливая мелодия, которую не выкинешь из головы. И параллельно с этим — дикое, иррациональное желание. Острое, как лезвие. Маринованный имбирь. Розовый, хрустящий, обжигающе-острый. И непременно с ложкой клубничного варенья. Вместе. Сейчас же. «А, вот и ты, мое новое утро», — прошептал он про себя, все еще не открывая век. Рука его автоматически потянулась через огромное пространство их кровати размера «king-size» — просторное царство из темного полированного ореха, которое Хёнджин выбрал со словами: «Я хочу, чтобы у тебя было место для звезд, ангел». Его пальцы нащупали не теплое, упругое тело супруга, а прохладную, идеально натянутую простыню из египетского хлопка с высокой плотностью нитей. Пусто. Хёнджина уже не было. Феликс наконец приоткрыл один глаз, потом второй, щурясь от скудного света. Спальня погружалась в мягкий, бархатный полумрак. Тяжелые портьеры цвета горького шоколада, выбранные Хёнджином с присущей ему дотошностью («Они должны блокировать 99% света, Феликс, твой сон священен»), были плотно задернуты, оставляя лишь тонкую, золотую нить рассвета на самом стыке полотен. Воздух был тихим, почти осязаемо густым. Нарушала эту тишину только размеренная, гипнотическая ритмика — «тик-так, тик-так» — доносящаяся снизу, из гостиной. Старинные напольные часы с маятником, фамильная реликвия семьи Хван. Хёнджин обожал их за предсказуемость и верность. Он осторожно приподнялся на локтях, и его тело отозвалось слабым протестом. Не болью, а скорее памятью о том, что оно теперь — не только его. Ему было двадцать семь лет. Он был в браке семь лет, один месяц и четырнадцать дней (Хёнджин, скорее всего, знал бы точное количество часов). У него была шестилетняя дочь, спящая сейчас в соседней комнате (думал так Феликс). И он был… беременен. На втором месяце. Его внутренний мир, обычно такой гармоничный и подконтрольный (бывший танцор не мог иначе), теперь напоминал поле боя или, что точнее, лабораторию безумного алхимика. Гормоны, эти невидимые капризные феи, устраивали в его организме не то карнавал, не то государственный переворот. Эмоции взлетали до небес и падали в бездну по малейшему поводу. Физическое состояние менялось день ото дня. А гастрономические желания… о, это была отдельная песня, которую он, казалось, пел дуэтом с маленьким существом внутри. Феликс опустил ладонь на еще абсолютно плоский, мягкий живот под тонкой шелковой пижамой цвета шампанского. Там, глубоко в тайной тишине его тела, уже пульсировала, делилась, росла новая жизнь. Маленькая вселенная, разворачивающаяся в темноте. Мальчик. Они узнали об этом всего неделю назад, на приеме у доктора Кан, их личного врача, чьи услуги стоили как небольшой автомобиль, но зато она никогда не торопилась и смотрела на него не как на пациента, а как на драгоценность, вверенную ей на хранение. Хёнджин, выслушав новость, не издал ни звука. Он стоял рядом, в своем безупречном костюме, и Феликс видел, как медленно, будто против воли, его пальцы сжимаются в кулаки, костяшки белеют. Потом альфа опустился на одно колено прямо на мягкий ковер кабинета, прижал лоб к тыльной стороне ладони Феликса и замер. Так он просидел минуту, две, пока доктор Кан тактично возилась с бумагами. А вечером, дома, когда Сохён уже спала, он вел себя как пьяный, хотя не выпил ни капли. Ходил из угла в угол по гостиной, наливал себе виски «Macallan» 25-летней выдержки, смотрел на играющий в бокале янтарный свет и не пил. Потом подошел к Феликсу, обхватил его сзади, прижал к своей широкой груди, спрятал лицо в его шее, прямо у временной метки, и Феликс почувствовал, как по его коже скатываются горячие, мокрые капли. — Сын, — прошептал Хёнджин, и его голос был разбитым, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Феликс-а, у нас будет сын. Мой мальчик. Наш мальчик. Феликс улыбнулся сейчас, лежа в пустой кровати, вспоминая это. Его отражение в огромном, в полстены, зеркале в массивной резной раме из темного дерева улыбалось ему в ответ сквозь полумрак: светлые, растрепанные за ночь волосы, похожие на ореол, рассыпанные по переносице и скулам, как золотая пыль, веснушки, большие, чуть раскосые глаза, которые Хёнджин в минуты нежности называл «глазами испуганного олененка, нашедшего свою поляну». В минуты страсти — «глазами падшего ангела, который ни о чем не сожалеет». А потом, обнимая его уже в постели, всегда поправлялся, целуя каждую веснушку: «Мой испорченный, капризный, единственный ангел. Мой». Сбросив с себя легкое одеяло, Феликс сполз с высокой кровати, его босые ноги коснулись теплого, темного паркета с подогревом. Он на ощупь нашел на спинке кресла первый попавшийся предмет одежды — огромный, до самых колен, бесконечно мягкий кашемировый кардиган цвета выгоревшего хаки. Это была вещь Хёнджина, купленная в какой-то невероятно дорогой миланской бутике и тут же конфискованная Феликсом в личное пользование за ее абсурдную уютность. Он накинул его на плечи, уткнулся носом в воротник и сделал глубокий, жадный вдох. Запах. Не просто запах дорогого средства для стирки или парфюма. Это был квинтэссенция Хёнджина: сухая древесина кедра, пряный ветивер, холодный металл, едва уловимая горчинка табачного листа (хотя он не курил уже лет пять) и что-то глубокое, альфинское, что Феликс мог описать только как «запах безопасности». Этот аромат действовал на него лучше любого успокоительного, слегка притупляя острые углы утренней тошноты. Он побрел босиком, шаркая пятками, из спальни в холл, потом по широкой лестнице вниз, в сторону кухни. Дом был тихим, но не пустым. В нем жило тепло, покой и ожидание. На кухне, залитой утренним светом, уже кипела жизнь в миниатюре — тихая, сосредоточенная, почти медитативная. За огромным дубовым столом ручной работы, который Хёнджин нашел на антикварном рынке в Провансе и который занимал центр просторного помещения, сидела Сохён. Их дочь. Шесть лет от роду, тонкая и грациозная, как молодая ива, унаследовавшая его гибкость. Ее светлые, шелковистые волосы были заплетены в аккуратные, сложные французские косы, которые начинались у висков и сходились на затылке в один толстый, блестящий жгут. Это была работа няни Эммы, добродушной женщины лет пятидесяти, которая была с ними почти с рождения Сохён и владела искусством плетения кос так же виртуозно, как Феликс когда-то владел своим телом на сцене. Он же с косами был на «вы» — его пальцы, привыкшие к точным, выразительным движениям, отказывались понимать эту магию. Сохён, уткнувшись носом почти в самую бумагу, выводила что-то в яркой тетрадке с обложкой, где принцессы из разных мультфильмов пили чай с пони. Рядом с фарфоровой тарелкой с гербом семьи Хван (скрещенные сабли и пион), где лежали аккуратные остатки омлета с шампиньонами и половинка еще теплого круассана, восседал верный страж и доверенное лицо — потрепанный, много раз зашитый плюшевый Дилюк. Одна стеклянная бусина-глаз слегка отклеилась, что придавало игрушке философски-грустный вид. — Папочка, доброе утро! — девочка подняла на него глаза, и Феликсу, как всегда, на миг стало трудно дышать. Это были его глаза. Точная, ослепительная копия. Большие, миндалевидные, цвета жидкого меда с золотистыми крапинками. Только без веснушек. Ее взгляд был ясным, любопытным и невероятно взрослым для ее шести лет. — Доброе утро, моя принцесса, — голос Феликса прозвучал хрипловато от сна и легкой тошноты. Он подошел, наклонился, поцеловал ее в макушку, уловив знакомый запах детского шампуня с ароматом клубники и ванили. И тут же скривился. От другого запаха. Омлет. Жареное на сливочном масле. Теплый, жирный, навязчивый аромат. Волна тошноты накатила с новой, почти физической силой, заставив его сглотнуть. — Ты уже всё съела? Умничка. — Няня сказала, ты должен покушать, — серьезно сообщила Сохён, откладывая карандаш «Staedtler» с ластиком на конце. — Папа Хёнджин тоже так сказал. Он уходил рано, но оставил тебе… ин-струк-цию. — Она гордо выговорила длинное слово, явно повторяя его за кем-то. Феликс взглянул на дверцу огромного, бесшумного холодильника «Sub-Zero» из матовой нержавеющей стали. Там, под магнитом в форме крио-слайма из их любимой игры (подарок Сохён, купленный на ее первые самостоятельно сэкономленные карманные деньги), красовался лист бумаги из фирменного блокнота Хёнджина с толстой, кремовой бумагой. Почерк был размашистым, уверенным, с резкими углами и длинными, решительными росчерками — почерк человека, привыкшего ставить подпись под судьбоносными документами. «Феликс-а. 1. Позвони мне СРАЗУ, как только проснешься. Не заставляй меня пялиться на телефон и представлять худшее. Ты знаешь, как работает мое воображение. 2. Завтрак в синей керамической тарелке (той, что из Киото) в микроволновке. Рис басмати, тушеные на пару кабачки и морковь (без лука, помнил), 120 гр отварной куриной грудки без кожи. БЕЗ КОФЕ. И даже не смотри в сторону кофемашины. Травяной чай (мята, ромашка, ломтик имбиря) в термосе на столе. Пить маленькими глотками. 3. Прогулка с Сохён в парк в 11:00 ровно. Не раньше (утренняя прохлада), не позже (солнце в зените). Свежий воздух необходим для тебя и малыша. Оденьтесь тепло, не по слоям, не как капуста. Шапку Сохён — обязательно. 4. Не забывай про витамины (синие капсулы — утром, красные таблетки — после обеда, в шкафчике над раковиной, левая полка). 5. Я люблю тебя. Бесконечно. До мозга костей. До последней клетки. Твой Хён». Феликс покачал головой, но в уголках его губ задрожала непослушная, нежная улыбка. Этот безнадежный, дотошный, невыносимый контроль-фрик. Этот мужчина мог в уме оперировать колонками цифр из трех кварталов, но при этом считал своим долгом написать, что шапку надеть — обязательно. Он разогрел тарелку в сверхтихой, встроенной в панель микроволновке «Miele». Простые, почти пресные овощи и рассыпчатый белый рис пахли нейтрально, на удивление не вызывающе. Он сел напротив дочери, налил себе чаю из дорогого японского термоса — напиток был прозрачным, золотистым, с плавающим в нем ярко-зеленым листиком мяты и тонкими полупрозрачными ломтиками имбиря. Сделал первый глоток — тепло разлилось по пищеводу, имбирь дал легкую, бодрящую остроту. Потом взял свой телефон, лежавший рядом на столе в чехле с кроликом (подарок Сохён), и набрал номер под первым, самым большим ярлыком в контактах: «Джинни ❤️», смайлик в виде сердечка тоже был поставлен дочерью. Тот ответил на первом же гудке. На заднем плане слышались приглушенные, деловые голоса, отдаленные гудки факсов (Хёнджин все еще ими пользовался из солидарности к «классике») и быстрые, отрывистые стуки по клавиатуре — утренняя планерка в головном офисе «HJ Innovations» в самом центре делового квартала. — Ликси. Ты проснулся, — голос в трубке был низким, бархатным, слегка уставшим, но с той самой, знакомой только Феликсу, ноткой тепла, которая мгновенно растапливала лед CEO, превращая его просто в Хёнджина. Его Хёнджина. — Как самочувствие? Голова не кружится? Тошнота? — Тошнотворно, — честно признался Феликс, ковыряя рис палочками из черного эбенового дерева. Ему удалось сделать еще пару небольших глотков чая и даже отломить кусочек курицы. — И капризно до чертиков. Я проснулся и сразу захотел имбирь с клубничным вареньем. Вместе. Сохён уже рисует, покорила Эверест и, кажется, написала симфонию, а я только что встал и завидую тосту в тостере за его простую, без углеводную жизнь. Хёнджин засмеялся на том конце провода, и этот звук — низкий, грудной, искренний, немного хрипловатый от недосыпа — заставил приятные мурашки пробежать по коже Феликса, от позвоночника к кончикам пальцев. — Ты — тот, кто создает новые вселенные, Феликс. Это важнее любых завоеваний, симфоний и даже покорения Эвереста. Съешь хоть немного. Хотя бы половину тарелки. И погуляй, хорошо? Солнце сегодня редкое, осеннее, настоящее золото. Тебе полезно. Малышу тоже. — Знаю, знаю. Ты скоро? — в голосе Феликса невольно прозвучала детская, нуждающаяся нотка, которую он позволял себе только с ним. — К семи. Максимум к семи тридцати. У меня конференция с сингапурскими партнерами в четыре, но я найду способ ее… хм, оптимизировать. Феликс,— голос стал серьезнее, в нем появилась та самая стальная нотка, которая заставляла трепетать подчиненных, — если что-то случится, если хоть немного закружится голова, если ты почувствуешь слабость, боль, что угодно… — …сразу позвоню тебе, твоему секретарю Ким-сан, водителю Пак-сану, личному врачу, доктору Кан, и, наверное, в службу спасения 911, — устало, но с покорностью досказал Феликс, закатывая глаза к потолку с балками из темного дерева. — Хёнджин-а, я прошу тебя. Я не хрустальная ваза. Я омега. Крепкий, здоровый омега, который уже выносил, родил и вынянчил одного прекрасного, абсолютно здорового ребенка. Сохён — живое доказательство. — Для меня ты хрустальнее хрусталя из Богемии. И драгоценнее всех алмазов Кимберли, вместе взятых. Люблю. Целую. И Сохён целую. Передай ей. Феликс положил телефон на стол с тихим стуком, поймав на себе изучающий, умный, слишком взрослый взгляд дочери. Она подпирала щеку кулачком, обмотанным вокруг пальца прядью светлых волос. — Папа Хёнджин всё контролирует, — констатировала Сохён. Это была не жалоба, не осуждение. Просто констатация факта, как «солнце встает на востоке» или «трава зеленая». — Он просто… очень заботится, малыш. Обо мне. О тебе. Особенно сейчас, — Феликс провел ладонью по животу. — Он и про малыша заботится, да? — глаза Сохён загорелись неподдельным, живым интересом. Она аккуратно сползла со стула, ее розовые тапочки с ушками мягко шлепнули по паркету. Она подошла к его краю стола и смотрела на его живот, будто надеясь разглядеть что-то сквозь толстый слой кардигана и пижамы. — Когда он появится? Я хочу посмотреть на него. Потрогать. Я никогда не трогала такого маленького. Феликс улыбнулся, отодвигая почти пустую тарелку. Он взял маленькую, теплую, совершенно беззащитную ручку дочери в свою и осторожно, без малейшего нажима, приложил ее к своему животу, к тому месту чуть ниже пупка, где, как он точно знал из последнего УЗИ, сейчас располагалось крошечное маковое зернышко, их сын. — Он уже здесь. Просто еще очень-очень маленький. Совсем крошечный. Как фасолинка. Или как твой ноготочек на мизинце. Появится он… — Феликс задумался, глядя в панорамное окно на террасу, за которым желтели и краснели клены, — когда на улице будет снова тепло, трава станет изумрудной, сочной, а на деревьях распустятся липкие, пахнущие жизнью почки. Через долгих семь месяцев. — Это когда я уже буду в первом классе? — уточнила Сохён, широко раскрыв глаза. Она явно пыталась представить этот временной отрезок. — Да, именно. Ты уже будешь ходить в школу, носить красивую форму с клетчатой юбочкой и белыми гольфами, учить буквы и, наверное, заведешь себе первую лучшую подругу. — А почему он мальчик? — следующий вопрос последовал мгновенно, как будто она держала его наготове. — Я думала, будет сестренка. Чтобы мы с ней играли в куклы, шили им платья и пили чай по-взрослому. — Так решила природа, малыш, — философски заметил Феликс, гладя ее шелковистые волосы. — Или… папа Хёнджин так сильно хотел сыночка. Чтобы вместе смотреть футбол, чинить машины в гараже и учить его играть в футбол. Хотя, думаю, он будет рад любому ребенку. Главное, чтобы здоровым был. И чтобы папа был в порядке. Он допил чай до дна, с отвращением и героическими усилиями проглотил огромную голубую витаминку (она застряла в горле, и пришлось запивать целым стаканом воды с лимоном, которую тут же подала появившаяся из ниоткуда Эмма), и они с Сохён начали долгий, мучительный и полный комичных неурядиц процесс сборов на прогулку. Феликса снова мутило, на этот раз от запаха его обычного, любимого парфюма «Creed Aventus» с нотками бергамота, черной смородины и сандала, который он неосмотрительно брызнул на себя, следуя старой привычке. Пришлось снимать кардиган и искать что-то абсолютно нейтральное, в итоге он просто побрызгался мистром для лица с ароматом алоэ и зеленого чая. Потом ему показалось, что на улице холодно, и он укутал Сохён в термобелье, шерстяной свитерок с оленями и ярко-розовый пуховик «Moncler», потом передумал, посмотрев на наружный электронный термометр за окном, показывавший +12°C, и велел снять пуховик, оставив лишь тонкую ветровку. Наконец, одетые, проверенные друг другом на предмет забытых шапок и перчаток, они вышли через парадную дверь в светлый, прохладный, по-осеннему прозрачный день.

***

Парк их частного жилого комплекса «Резиденс Форест» был огромным, ухоженным, с идеально ровными гравийными дорожками, беседками в викторианском стиле, увитыми уже побуревшим плющом, и большим, искусственным, но оттого не менее прекрасным прудом с каменным гротом и водопадом, где плавали важные, яркие утки-мандаринки и гордые белые лебеди. Воздух пах прелой листвой, сырой землей, чистотой и той особой, почти звенящей свободой, которая бывает только за городом, вдали от выхлопных газов и городского шума. Феликс вдыхал его полной грудью, медленно, и тошнота понемногу отступала, как отлив, унося с собой утреннюю дурноту и оставляя после себя легкую, приятную, физическую усталость. Сохён бежала впереди, азартно собирая самые яркие, самые совершенные кленовые листья — алые, как кровь, багряные, как вино, лимонные, как солнечный зайчик. Она складывала их в маленькую плетеную корзинку, которую несла в руке. Они шли медленно, не спеша, и Феликс ловил себя на том, что его мысли, как листья, кружат и возвращаются к Хёнджину. Не к тому Хёнджину, который сейчас, наверное, стоя у огромной стеклянной стены своего кабинета на 45-м этаже, разносит подчиненным за неверные цифры в квартальном отчете, а о том, каким он был семь лет назад. Молодой, дерзкий, невероятно амбициозный и не менее талантливый альфа, который из ничего, из стартового капитала в пару тысяч долларов, взятого в долг у дальнего родственника, и бешеной, животной работоспособности, выстроил свою империю в сфере инновационных технологий и венчурных инвестиций. И он, Феликс, тогда еще студент-хореограф из скромной семьи австралийских корейцев, застенчивый, тихий омега с большими, несбыточными, как ему тогда казалось, мечтами о большой сцене, приглашенный по счастливой случайности (как потом выяснилось, совсем не случайной) на пафосную вечеринку в честь открытия нового филиала компании «HJ Innovations» в Сиднее. Он стоял в углу, чувствуя себя не в своей тарелке в дешевом, тесном, взятом напрокат костюме, с бокалом теплого шампанского в руке, когда вдруг почувствовал на себе тяжелый, изучающий, неотрывный взгляд. Он поднял глаза и встретился взглядом с ним. С Хёнджином. Тот стоял в центре зала, окруженный толпой важных персон в дорогих костюмах, но смотрел не на них, а прямо на него, через всю толпу, будто видел только его одного. Его взгляд был не просто заинтересованным. Он был… потрясенным. Позже Хёнджин признался, что в тот момент подумал что-то вроде: «Он светится. Буквально. Как будто внутри у него спрятано маленькое, сбитое с толку солнце, которое ищет, куда бы упасть». С того вечера он не отпускал его ни на шаг. Начался бурный, страстный, почти детективный роман (Хёнджин узнал о нем все: где он учится, какие у него любимые цветы (подсолнухи), какую музыку слушает (инди-фолк и классический балет), что боится темноты и обожает старые черно-белые фильмы). Быстрая, но искренняя помолвка через четыре месяца (кольцо с изумрудом, потому что «это цвет твоих глаз в гневе, ангел»), роскошная, на грани кича, свадьба на частном острове у побережья Квинсленда, на которую Феликс до сих пор смотрел с смешанным чувством нереальности и абсолютного, ослепительного счастья. Затем, почти сразу, беременность Сохён… И Хёнджин, вместо того чтобы отдалиться в работе, окружил его такой тотальной, всепоглощающей, временами удушающей заботой, что порой казалось — нечем дышать. Но это не была клетка. Это не было желанием контролировать. Это была бесконечная, прочная, надежная крепость, стены которой были сложены не из страха и ревности, а из безумной, до паники, любви и желания защитить свое самое уязвимое, самое драгоценное сокровище. И Феликс, хоть и вздыхал, и ворчал, понимал это. Понимал каждым нервом. — Папочка, смотри! — звонкий, восторженный крик Сохён вернул его к реальности, к хрусту гравия под ногами и прохладному ветерку. Она качалась на качелях-гнезде, огромном плетеном диске на толстых канатах, высоко взлетая в небо, и ее светлые волосы, выбившиеся из-под шапки, развевались на ветру, как знамя. Ее смех, чистый, беззаботный, абсолютно детский, смешивался с шелестом листьев, криком уток и далеким гулом самолета. Феликс пристроился на соседних, обычных деревянных качелях, качался лениво, едва отрывая ноги от земли, чувствуя, как прохладный, почти зимний ветерок треплет пряди у его висков и забирается под кардиган. Он снова положил руку на живот, под толстый свитер и слои одежды. «Сынок, — подумал он, обращаясь к тому крошечному, неоформленному еще существу внутри. — Вот она, твоя сестра. Ее зовут Сохён. Она удивительная. Умная, добрая, немного занудная, как твой папа. И твой папа… он самый лучший человек на свете. Хоть и немного, нет, очень сумасшедший. Но это от любви. От страха потерять. Ты поймешь, когда вырастешь». Они вернулись домой к обеду, и Феликс, к собственному удивлению и радости, почувствовал зверский, волчий аппетит. Он съел целую тарелку тыквенного супа-пюре с гренками и каплей трюфельного масла, который приготовила няня Эмма, и даже попросил добавки, чем привел ее в неописуемый восторг. Потом они с Сохён устроились на огромном угловом диване в гостиной, укрылись одним огромным пледом из мягчайшей кашемировой шерсти цвета пыльной розы и смотрели старый диснеевский мультфильм «Красавица и Чудови