Вражда по наследству

Часть 1: Холодное поглощение Ким Тэхён помнил тот день, когда в их идеальный, стерильный мир ворвался ураган по имени Чон Чонгук. Ему было одиннадцать, когда приёмные родители, улыбающиеся одинаковыми фотогеничными улыбками, привели в гостиную нового мальчика. Чонгуку было четырнадцать, но выглядел он старше — не годами, а взглядом. Взглядом голодного волка, случайно попавшего в музей фарфора. Он стоял, сжимая ручки потрёпанного рюкзака, его плечи были напряжены под дешёвой курткой, а во всём теле читалась готовность к удару или бегству. Он пах. Пах улицей, потом, пылью и чем-то острым, диким, металлическим — незрелым, но уже яростным альфа-запахом, похожим на грозу перед самым ливнем. Тэхён, прячась за высоким креслом, чувствовал, как его собственный, едва проступивший омега-аромат — хрупкий запах мокрого миндаля и первой хвои — съёжился от этого вторжения, пытаясь стать невидимым. — Тэхён, это твой новый брат, Чонгук, — сказала миссис Ким, и её голос звенел фальшивой нотой, которую слышал только Тэхён. Чонгук поднял на него глаза. Глаза цвета тёмного янтаря, почти чёрные в этот момент. В них не было ни любопытства, ни надежды. Только оценка. Холодная, животная оценка территории и слабого места в стаде. Их комнаты были на одном этаже, через коридор. Комната Чонгука оставалась аскетичной, как казарма, сколько бы дорогих вещей в неё ни приносили. Он будто отказывался принимать эту роскошь, эту мягкую тюрьму. Война началась тихо, как и всё, что делал Тэхён. Она была не в криках и драках, а в молчании. В том, как Тэхён бесшумно закрывал дверь в библиотеку, увидев, что Чонгук бьётся над домашним заданием, стиснув зубы от ярости. В том, как он исчезал из столовой, едва тот входил, гремя стулом. В том, как его омега-запах намеренно становился совсем нейтральным, пресным, будто выветренным, в присутствии альфы — самое страшное оскорбление на их общем, биологическом языке. Чонгук отвечал грубостью, вспышками немотивированного гнева, нарочито громким поведением. Он ломал вещи — не всегда нарочно, часто от неловкости, от этой бьющей через край, необузданной силы, которая в нём клокотала. Его альфа-натура требовала реакции, схватки, выяснения иерархии. А Тэхён был как туман — его нельзя было ухватить, ударить, заставить кричать. Его можно было только ненавидеть тихой, тлеющей ненавистью, которая разъедала изнутри. Тэхён видел, как мускулы на спине Чонгука играют под тонкой тканью футболки, когда тот разгромил тренажёрный зал в подвале. Видел, как капли пота стекали по его загорелой шее летом, когда он с дикой, почти болезненной одержимостью резал мячом газон, будто хотел вспахать всё до основания. Видел грубые, в синяках и ссадинах, руки, которые так и не научились аккуратно обращаться с хрусталём или книгами. И Тэхён ненавидел его. Ненавидел за этот шум, за эту грубую силу, за то, как его присутствие нарушало хрупкий, выстраданный порядок его вселенной. Но чаще всего он ненавидел те редкие моменты, когда ловил на себе взгляд Чонгука. Не взгляд врага. Взгляд охотника. Взгляд, который скользил по его хрупким запястьям, по линии шеи, открытой у ворота пижамы, по губам, которые Тэхён всегда сжимал, — взгляд, полный необъяснимого, ядовитого любопытства. С годами детская худоба Чонгука переплавилась в мощь. В восемнадцать он был уже не просто крепким подростком — он был альфой с заглавной буквы. Широкие плечи, узкие бёдра, рельеф мышц, проступающий даже под свободной одеждой. Его запах созрел, стал глубже, сложнее — теперь это был запах дыма после грозы, выдержанной кожи, тёплой земли и чего-то неукротимо-дикого, первозданного. Этот запах наполнял дом, проникал под двери, в ткани. Тэхён, чей собственный омега-аромат в шестнадцать расцвёл в нечто стыдливо-сладостное — цветение персика, парное молоко и мимоза, — физически страдал от этого вторжения. Его тело, предательское и живое, реагировало на альфа-запах против воли: лёгкой дрожью, мурашками по коже, странной теплотой в низу живота. Это он ненавидел больше всего — эту биологическую измену самому себе. Они почти не разговаривали. Общались через приёмных родителей, через записки, через ледяное молчание за обеденным столом. Пока однажды мистер Ким не объявил за ужином: — Я еду в долгую командировку в Европу. На полгода. Мать поедет со мной. Она устала и нуждается в смене обстановки. В воздухе повисла тишина. Чонгук перестал жевать, его взгляд, тяжёлый, как свинец, медленно переполз с тарелки на бледное лицо Тэхёна. — Вам двоим придётся пожить одним, — продолжал мистер Ким, как будто говорил о погоде. — Вам уже почти взрослые. Чонгуку — восемнадцать, Тэхёну — шестнадцать. Домоправительница миссис Чо будет наведываться, но жить останется в своём коттедже. Я доверяю вам. Не подведите. Это не было доверием. Это было испытанием. Или равнодушием. Тэхён почувствовал, как кровь отливает от лица. Остаться. На полгода. Один на один. С ним. В этом огромном, пустом доме, который вдруг стал размером с мышеловку. Чонгук ничего не сказал. Он лишь медленно, очень медленно убрал руку со стола и опустил её на колено. Но его взгляд не отрывался от Тэхёна. И в этом взгляде уже не было просто ненависти. Там появилось нечто новое. Предвкушение. --- Родители уехали на следующей неделе. Дом оглох. Звуки их шагов эхом отдавались в пустых холлах. Миссис Чо появлялась утром, готовила еду, оставляла её в холодильнике, делала минимальную уборку и исчезала до следующего утра. Первые дни прошли в вооружённом нейтралитете. Они избегали друг друга. Чонгук пропадал в подвальном спортзале или уезжал куда-то на своей подержанной, рёвущей машине. Тэхён заперся в библиотеке или в своей комнате. Но дом был общим. И рано или поздно они сталкивались на кухне за стаканом воды поздно ночью. Именно так всё и произошло. Тэхён, мучимый бессонницей, спустился вниз. Он был в лёгких шёлковых шортах и старой, просторной футболке, доставшейся от кого-то из приёмных родственников. Ноги босые. В огромной тёмной кухне с мраморными столешницами он чувствовал себя ещё более уязвимым. Он не услышал шагов. Просто почувствовал — спиной, кожей, каждым волоском на теле — чужое присутствие. Густой, насыщенный альфа-запах ударил в нос, перекрывая все остальные ароматы. Тэхён обернулся, прижавшись спиной к холодному мрамору кухонного острова. Чонгук стоял в другом конце кухни, в дверном проёме. Он был только в низко сидящих спортивных штанах, торс обнажён. Мускулатура, вылепленная годами ярости и тренировок, была видна в лунном свете, падающем из панорамного окна. Он был мокрый — видимо, только что из душа. Капли воды сверкали на его тёмной коже, скатывались по груди, по кубикам пресса, исчезали под тканью штанов. Волосы были тёмными, мокрыми сосульками на лбу. Он не двигался. Просто смотрел. Его взгляд был физическим прикосновением. Он медленно скользил по бледным, почти светящимся в темноте ногам Тэхёна, по тонким лодыжкам, по линии бёдер, скрытой шортами, задержался на едва заметном изгибе под футболкой, на обнажённой шее, на губах, которые Тэхён в испуге прикусил. — Чего смотришь? — выдохнул Тэхён, и его голос прозвучал как скрип ветки. Он ненавидел эту дрожь в нём. Чонгук молча сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его шаги были бесшумными, хищными. Он не спешил. Наслаждался моментом. Наслаждался тем, как Тэхён, широко раскрыв глаза, замирал, как птица перед ударами крыльев совы. — Я смотрю, — наконец сказал Чонгук. Его голос, давно сломленный мутацией, был низким, густым, как патока. Он звучал в тишине кухни громче любого крика. — На то, что теперь моё. — Что? — прошептал Тэхён, не понимая. Чонгук был уже в двух шагах. Жар от его тела, влажный и животный, достиг кожи Тэхёна. — Дом. Ты. Всё. Они уехали, призрак. Оставили тебя одного. Со мной. Он протянул руку. Грубая, в шрамах и мозолях ладонь зависла в сантиметре от щеки Тэхёна. Тот почувствовал исходящее от неё тепло. — Не… не трогай меня, — выдавил Тэхён, но это прозвучало как мольба. — А что ты сделаешь? — тихо спросил Чонгук, и в его голосе прорвалась та самая, долго копившаяся ярость, смешанная с чем-то ещё. — Позвонишь им? Пожалуешься? Они-то поверят альфа-сироте или своему милому, тихому омеге? Они оставили тебя. Мне. Его ладонь наконец коснулась кожи. Прикосновение было шокирующе тёплым, шершавым, невыносимо реальным. Тэхён вздрогнул всем телом, как от удара током. Его омега-инстинкты, спавшие глубоко, взвыли в панике и… в чём-то ещё. В ожидании. Его запах, предательский, рванул вверх, стал гуще, слаще, откровеннее — аромат спелого персика, раздавленного в ладони, тёплого мёда. Чонгук вдохнул этот запах, и его глаза потемнели до цвета чёрного кофе. Зрачки расширились, поглощая радужку. — Вот оно, — прохрипел он. — Правда. Спрятанная подо льдом. Он придвинулся ближе, втиснув Тэхёна между своим телом и острым краем столешницы. Теперь их разделяли сантиметры. Тэхён чувствовал каждую выпуклость на торсе Чонгука, исходящее от него пекло. Его собственное тело начало отвечать — предательски, постыдно. Сладостная теплота разлилась по низу живота, между ног стало влажно, чувствительно. Он ненавидел себя в этот момент сильнее, чем когда-либо ненавидел Чонгука. — Ненавижу тебя, — выдохнул он, и слёзы стыда и ярости выступили на глазах. Чонгук усмехнулся. Это был невесёлый, жестокий звук. — Знаю, — сказал он. Его рука скользнула с щеки на шею Тэхёна, большим пальцем провела по пульсирующей артерии. — И это делает всё ещё лучше. И он наклонился. Его губы обрушились на губы Тэхёна не поцелуем, а захватом. Это был акт агрессии, доминирования, утверждения власти. Губы Чонгука были жёсткими, требовательными, они заставляли раскрыться, вторгались внутрь, исследуя, покоряя. Вкус его — кофе, мята и чистая, дикая мужская энергия — заполнил всё. Тэхён попытался оттолкнуть его, ударив ладонями в грудь, но это было как биться о скалу. Мышцы под его пальцами были твёрдыми, как камень, и обжигающе горячими. Чонгук не обратил на его сопротивление никакого внимания. Его другая рука обвила Тэхёна за талию, прижала к себе так сильно, что тому перехватило дыхание. Тонкая ткань футболки была ничем между их телами. Тэхён почувствовал жёсткую линию пресса Чонгука, а ниже — твёрдое, массивное выпуклость, упирающуюся ему в живот даже через два слоя одежды. Размер и явная эректильность этого отняли у Тэхёна последние силы. По его внутренностям прокатилась волна животного, первобытного страха и возбуждения. Поцелуй стал глубже, грязнее. Язык Чонгука властно проник в его рот, исследуя каждый уголок, помётая его собственный, заставляя Тэхёна издавать тихие, задыхающиеся звуки. Его руки бессильно упали, пальцы вцепились в мокрые от воды и пота бока альфы просто чтобы не упасть. Его тело выгибалось навстречу вопреки воле, груди терлись о массивную грудную клетку Чонгука, и от этого контакта по спине пробежали судороги сладострастия. Чонгук наконец оторвался, чтобы перевести дыхание. Слюна блестела на их губах, соединяя их серебристой нитью. Глаза Чонгука пылали триумфом и неподдельной, дикой жаждой. — Ты мой, — просто сказал он, и это прозвучало как окончательный приговор. Он не стал ничего больше говорить. Он просто подхватил Тэхёна на руки — легко, как перо, демонстрируя всю свою подавляющую силу. Тэхён вскрикнул от неожиданности, инстинктивно обвил его шею руками. Чонгук понёс его — не в его комнату, а в свою. В ту самую аскетичную комнату, которая пахла только им — дымом, кожей, мужчиной. Он бросил Тэхёна на широкую кровать, и тот отскочил на упругом матрасе. Прежде чем он смог попытаться отползти, Чонгук оказался над ним, своими коленями раздвинув его бёдра, весом своего тела пригвоздив к постели. Одна его рука зажала оба хрупких запястья Тэхёна над головой. Прикосновение было стальным, неумолимым. — Не делай этого, — заплакал Тэхён, но его тело кричало об обратном. Его бёдра сами приподнялись, ища трения. Запах его возбуждения теперь витал в комнате густым, пьянящим облаком. — Я буду, — возразил Чонгук. Его свободная рука скользнула под растянутую футболку Тэхёна. Ладонь, шершавая и горячая, закрыла собой его плоский живот, и Тэхён вздрогнул, будто его обожгли. — Я буду делать это с тобой снова и снова. Пока ты не забудешь, как дышать без меня. Пока твоё тело не будет молиться только моему прикосновению. Он сорвал с него футболку одним резким движением. Прохладный воздух комнаты обжёг обнажённую кожу. Глаза Чонгука сожрали его всюду — бледную, почти сияющую в темноте грудную клетку, маленькие, нежные соски, уже набухшие и потемневшие от возбуждения, тонкую талию, дрожащий живот. — Такой хрупкий, — прошептал он, почти с удивлением. Его пальцы обвели один из сосков, и Тэхён выгнулся с тихим стоном. Боль, смешанная с непривычным, пронзительным удовольствием, пронзила его. — Такой… мой. Он наклонился и взял этот сосок в рот. Ощущение было ошеломляющим. Горячая, влажная полость, шершавый язык, который водил по чувствительному бугорку, аккуратные укусы зубами. Волны удовольствия, жгучие и острые, били от груди прямо в пах. Тэхён застонал, высоко и стыдливо, пытаясь вырваться, но его запястья были в стальной хватке, а тело предательски толкало грудь глубже в этот рот. Чонгук перешёл ко второй груди, оставляя первую мокрой и холодной на воздухе. Его рука тем временем спустилась ниже. Большие пальцы зацепились за резинку шёлковых шорт и трусов под ними и одним движением стянул их вниз по бёдрам, до колен, а затем сбросил на пол. Тэхён был полностью обнажён. Уязвимый, дрожащий, с тёмным румянцем на щеках и шее. Его член, маленький, аккуратный и полностью стоящий, подрагивал на животе. А ниже, между ягодиц, уже виднелась влажная, розовая дырочка — его омега-вход, инстинктивно подготовленный телом к принятию, пульсирующий и приоткрывшийся от возбуждения. Чонгук замер, разглядывая эту картину. Его дыхание стало прерывистым, а взгляд — почти безумным от желания. — Идеально, — хрипло выдохнул он. — Просто идеально. Он отпустил запястья Тэхёна, но тот уже и не думал сопротивляться. Его руки бессильно упали на простыню. Чонгук схватил его за бёдра, грубо раздвинул их шире, становясь между ними на колени. Его собственные штаны были тесны и невыносимы. Он расстегнул их, освободив свой член. Тэхён, увидев его, подавил тихий крик. Он был большим. Очень большим. Длинным, толщиной в его запястье, с выраженной головкой, уже влажной от выделяющейся жидкости. Вены пульсировали по всей длине. Он пах сильно, примитивно — чистым альфа-сексом. — Боюсь, — честно прошептал Тэхён, и слёзы потекли по его вискам в волосы. Чонгук на мгновение замер. Его лицо, искажённое похотью, смягчилось на долю секунды. — Знаю, — повторил он своё слово. Но на этот раз в нём было меньше жестокости, а больше… одержимости. — Но ты примешь. Твоё тело создано для этого. Для меня. Он не стал готовить его, не стал искать смазку. Он просто наклонился, плюнул в ладонь, смочил свою головку и немного — напряжённое, влажное отверстие Тэхёна. Для омеги в жару, каковой Тэхён сейчас и был, этого было достаточно — его тело выделяло свою природную смазку. Чонгук приставил головку к этому дрожащему входу. Обоюдный стон вырвался из их грудей одновременно. Тэхён от боли и переполняющего ощущения вторжения, Чонгук — от невыразимой тесноты и жара. — Расслабься, — приказал он сквозь зубы, но его голос тоже дрожал от напряжения. — Прими меня. И он начал входить. Медленно, неумолимо, раздвигая тугую, девственную плоть. Боль была режущей, яркой. Тэхён вскрикнул, впиваясь пальцами в простыни, его тело застыло в агонии. Но по мере того как Чонгук проникал глубже, боль начала смешиваться. С чувством наполненности, которого Тэхён никогда не знал. С чувством… завершённости. Его внутренности, его самые глубокие, скрытые мышцы, сжимались вокруг вторгшегося члена, пытаясь приспособиться, обхватить его. Чонгук вошёл до конца. Они оба замерли, тяжело дыша. Член альфы был полностью поглощён телом омеги. Тэхён чувствовал его в себе — каждый сантиметр, каждую пульсацию. Это было всепоглощающе. Это было ужасающе. Это было самым правильным ощущением в его жизни. — Твоё, — выдохнул Тэхён, сам не понимая, что говорит. Его тело уже приняло решение за него. Чонгук издал звук, похожий на рык, и начал двигаться. Сначала медленно, давая Тэхёну привыкнуть. Каждый толчок заставлял того вздрагивать, стонать. Но стонов боли становилось меньше, их замещали стоны чего-то другого. Чонгук нашёл ритм, глубину. Его бёдра хлопали о бёдра Тэхёна с влажным, непристойным звуком. Комната наполнилась запахом секса, пота, их смешанных ароматов — дикой грозы и раздавленного персика. Чонгук наклонился, захватив его губы в ещё один поцелуй, более глубокий, почти нежный в своей отчаянной жажде. Его руки обнимали Тэхёна, прижимали к себе, пока он долбился в его самом сокровенном месте. — Мой, — рычал он в его губы с каждым толчком. — Мой омега. Моя ненависть. Моя. Тэхён уже не отвечал. Он просто чувствовал. Ощущал, как внутри него что-то натягивается, как тугая пружина удовольствия. Его собственный член, зажатый между их животами, тёрся о мускулистый пресс Чонгука, и этого трения, смешанного с глубинным, грубым воздействием внутри, было достаточно. Волна накрыла его внезапно, сокрушительно. Он закричал в рот Чонгука, его тело взорвалось спазмами, семя горячими полосками выплеснулось между их тел. Его внутренние мышцы, сжимаясь в оргазме, стали невыносимо тесны для Чонгука. Тот издал хриплый, победный рёв и, сделав ещё несколько резких, глубоких толчков, замер, изливаясь в него горячим потоком. Ощущение наполнения, пометивания изнутри заставило Тэхёна снова содрогнуться в мелких, посторгазменных конвульсиях. Тишина. Только их тяжёлое, хриплое дыхание. Чонгук медленно вышел из него, и Тэхён почувствовал пустоту, такую мучительную, что он постарался. Он ожидал, что Чонгук уйдёт. Встанет, уйдёт в душ, оставит его лежать в беспорядке и стыде. Но Чонгук не ушёл. Он рухнул рядом, тяжело, и сразу же притянул Тэхёна к себе, обвив его со спины своими могучими руками, прижав к своей потной, горячей груди. Его нос уткнулся в шею Тэхёна, в место, где бился пульс и где когда-нибудь появится его временная метка. — Никуда не денусь, — прохрипел он в его ухо, и это звучало как угроза, как обещание, как единственная правда в этой внезапно перевернувшейся вселенной. — И ты — тоже. Тэхён закрыл глаза. Стыд, боль, ярость — всё ещё клокотало в нём. Но поверх этого, тяжёлым, тёплым одеялом, лежала другая правда — правда тела, правода инстинкта, правда этой ужасающей, порочной близости. Он был помечен. Заполнен. Принадлежал. И в самой глубине души, под всеми слоями ненависти, он понял, что всегда этого хотел.