Элегия

Ломит голову, давит в виски, пробирается откуда-то через шейные позвонки болезненным комом. Время давно слилось в чередование: укол-боль-забытьё, укол-боль-забытьё... Сейчас боль. Скоро будет спасительное ничто — пустота, оставшаяся от мыслей и воспоминаний. От того, кем он был раньше. А кем? Ну же. Он помнил недавно — когда было это «недавно»? Сколько «укол-боль-забытьё»-циклов назад? Он знает, что что-то забыл, но не знает, что. Мир превращается в «здесь и сейчас». Здесь — крохотная комната с белыми упругими стенами и бурыми пятнами на полу. Сейчас — разрывающая голову боль. Времени нет. Нет прошлого, нет будущего, нет окон, через которые можно было бы увидеть время суток или года. Его здесь и сейчас — где-то и когда-то. В туманном сумраке окрестность исчезает... Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;... В голове крутятся строчки. Он не знает, его они или чужие, но когда-то они зачем-то были заучены. Высечены в памяти настолько глубоко, что даже в моменты полного медикаментозного забвения рифмы проносятся в голове одна за другой: оборванные, бессвязные, иногда тянущие за собой какие-то обрывки то ли видений, то ли воспоминаний. Слова приобретают вкус и запах, превращаются в голоса и картинки. Но как только он начинает вспоминать, снова — укол-боль-забытье. А затем в очередной ужасный день — день ли? Ночь? Вечер? Час, определяет он, звучит достаточно поэтично. «Ужасный час»! — дверь в палату открывает не медсестра, от одного появления которой болят все следы уколов, а доктор. Разве можно называться доктором, если калечишь? И этот доктор, который на самом деле не доктор, серьёзно осматривает когда-то белые стены, смотрит в глаза — в душу пялится, не смотри! — и говорит торжественно: — Ну что ж, Софочка, время возвращать нашего пациента обратно в люди. Позовите-ка пару ребят покрепче, благодарного отношения ждать не стоит. И его перетаскивают куда-то вниз, где окон тоже нет, но есть ещё двое людей, выглядящих такими же изломанными, каким себя ощущает он. Их рок обременил убожества цепями, Их гений строгою нуждою умерщвлен... И вновь за словами всплывает образ: чей-то голос, приятно низковатый и с лёгкой хрипотцой. «Ты гений! И как у тебя получается так красиво декламировать?» У голоса есть цвет — золотисто-рыжий, есть вкус — сладкий, с корицей. Есть касание чьих-то больших ладоней с мозолями на пальцах, бережное и тёплое. Он пытается вспомнить ещё что-то, пока не поздно. Поздно. Укол. И цикл начинается заново. От новых лекарств тошнит. Футболка безнадёжно испорчена, и новую взамен никто не спешит выдать. Соседей двое, их силуэты отделены решётками клеток и слегка размыты: не может сфокусироваться ни зрение, ни разум. Всё нереальное, но до боли в висках настоящее. Через несколько часов — минут, тысячелетий? — холод становится невыносимым. Кто бы мог подумать, что защищавшая его ранее тонкая ткань футболки так много значила? В голове мечется что-то, что хочет жить, выжить, высвободиться; но уже нет понимания, куда и зачем. Постукивание каблуков, стук подноса о пол возле клетки. Снова каблуки, ещё стук поодаль. Короткое стаккато — и резкое форте-фортиссимо женского визга, так же быстро прерванное звуком удара. Падение. Лязг решётки. Поднять бы голову да посмотреть, но тогда станет ещё холоднее, и, кажется, тело окоченеет окончательно и безвозвратно, рассыплется на льдинки при малейшем прикосновении. То, что его действительно касаются, он понимает не сразу. Сквозь ледяную решётку просовывается чья-то худая, но сохранившая силу рука, кидает однотонную тряпку, на поверку оказавшуюся такой же футболкой. Огромной. В ней утонуть, наверное, можно. Но точно не будет так же холодно. — С-спасибо. Губы едва слушаются, язык еле ворочается, свой голос кажется незнакомым, хотя, наверное, свой голос-то уже и не вспомнить. Вместо ответа чужая широкая ладонь находит его плечо и легонько сжимает. Подбадривает. Тёплая. Подняв глаза, он видит чужую полуобнажённую фигуру, уже исчезающую в полутьме помещения. Он постепенно согревается. Ах! может быть, под сей могилою таится Прах сердца нежного, умевшего любить,... Через неведомый отрезок вечности вырвавшегося «пациента» приводят обратно. Вкрадчивый голос доктора распекает Софочку, не заметившую сдвинутую скобу, радостно удивляется силе «подопытного». Разум пытается возобладать над сковывающей его пеленой. Собрать воедино услышанное, осмыслить, составить какой-то план действий. Укол-забвение. Всё снова заканчивается. Только в этот раз он помнит чужую тёплую ладонь, и это отзывается внутри — там, где дремлет немногое сохранившееся «до», — уверенностью. Что-то изменилось. В лучшую — это слово вообще употребимо в таких условиях? — сторону. Уже после, когда у них будет больше времени в сознании, если это можно так назвать, они познакомятся. Узнают слова, которыми можно называть друг друга — Поэт, Кризалис, Огнепоклонник. Узнают друг друга. И новые открывшиеся возможности, обоюдоострый нож, из-за которого они здесь и благодаря которому однажды выйдут отсюда. Не столько ради мифической свободы или освобождения, которое Кризалис жаждет подарить всем и каждому, сколько для того, чтобы быть не здесь. О дальнейшем никто и не задумывается. Но тот, о ком пою в вечерней тишине, Кому посвящены мечтания поэта, Увы! не внемлет он — и не даёт ответа… Смерть Кризалиса Поэт осознаёт намного позже, чем она происходит. Смерть Володи Женя осознаёт ещё позже. Он не знает, похожа ли смерть на то забытьё, в котором они были под препаратами, но точно знает: он не позволит Володе там находиться. А под всеми этими словами, под всеми криками о долге и об обязанности, под демонстрируемой жаждой мести, лежит одно простое желание. Ему просто холодно. Пронизывающе и настолько сильно, как не было никогда, даже там в подвале. И ему нужны эти большие мозолистые ладони, в которых кроется тепло.