Кризалис

Perhaps the secret lies in this:

I too had found a chrysalis,

And Death that robbed me of delight

Was but the radiant creature's flight!

(с) Mary Emily Neeley Bradley

Перевод:

«Быть может, тайна в том была:

Я тоже куколку нашла,

И смерть, что радость забрала —

Лишь взмах цветастого крыла!»

***

Поэт мало что помнит, в его голове сумбур, а в его сознании нет ни стёртого лекарствами прошлого, ни какого-то представления о будущем. Но кое-что он помнит отчётливо: как зверь рядом в клетке пробуждался. Ведь именно Поэт превратил неразумный комок ярости в хитрого и коварного демона. Воспоминания о себе перемешиваются, но то, как звучит его сосед, Поэт может описать подробно. Сперва это был скулёж вперемешку с воем. Глухой, до потери голоса, сухого кашля и беззвучного хрипа. Затем пробилось рычание, недовольное рокотание, усиливающееся от любого шума, движения или попыток персонала приблизиться к клетке. Поэт, хоть его глаза и привыкли к темноте, видел лишь очертания медперсонала — заметные силуэты в форме, во мраке выглядевшей лишь одной из градаций серого, едва ли светлее окружающей черноты — и пятно тьмы, рывками двигающееся от фигуры к фигуре, отшвыривающее и сминающее их, словно бумажные фигурки. Это зрелище доставляло Поэту злорадное удовольствие. Он комментировал происходящее обрывками стихотворений, бившихся в недрах беспамятства, смеялся и неприкрыто любовался происходящим. Можно сказать, что тогда он влюбился в то, что видел — точнее, то, чего не видел, но жадно ловил глазами каждое действие. Единственное, о чём Поэт жалел — эта битва была неравной и быстро заканчивалась. Слепая ярость всегда проигрывала изощрённой хитрости, наработанной годами хватке и лошадиной дозе транквилизаторов. Раз за разом, поражение за поражением. Но упорства неведомому чудовищу было не занимать. Пока монстр по соседству дремал, Поэт вполголоса декларировал стихи. Казалось важным повторять вновь и вновь те строки, что каким-то чудом сохранились в разуме. Только так, наверное, можно было хотя бы самому себе подтвердить собственное существование: не было выбора, не было тепла, не было свободы, не было дня и ночи, но был его собственный голос, проговаривающий строку за строкой: — «Я свят грехом. Я смертью жив. В темнице Свободен я. Бессилием — могуч. Лишённый крыл, в паренье равен птице...»* В слова вмешалось сонное ворчание, и Поэт замолк, прислушиваясь. Он знал, что сейчас произойдёт то же, что и раньше: сгусток мрака проснётся, начнёт метаться и выть, бумажные человечки прибегут его утихомирить, и, хоть и будут знатно избиты, одержат верх. Они ведь всегда побеждали, таковы правила игры, таков их цикличный неизбежный сценарий. Ненавистный сценарий чужой пьесы, которую руки так и чесались разорвать на мелкие клочки, не оставив ни одной буквы в её исходном состоянии. Прислушавшись, не спешат ли остальные участники действа, Поэт негромко произнёс в сторону решётки: — Кто бы ты ни был, советую быть тише. Мы ведь не хотим, чтобы тебя в очередной раз утихомирили? В темноте кто-то завозился и затих. После секундной радости Поэта охватило острое одиночество: быть рядом с кем-то молчащим оказалось тяжелее, чем с кем-то, пребывающим в отключке или бездумно колотящим каждого на своём пути. Хотелось простого и человеческого, несправедливо отнятого мучителями «поговорить». Особенно мерзко становилось от того, каким стал, несмотря на чтение стихов, собственный голос: неподатливым, хриплым, как дребезжащее расстроенное фортепиано, которое стоит где-нибудь в кладовке актового зала ещё с советских времён... Поэт замер, отслеживая собственные мысли. Это было что-то из забытого, стёртого, чужого, но почему-то он мог с уверенностью сказать, чем оно пахло, какого было цвета, текстуры, формы... Он упивался случайным моментом, отвоёванным у забвения, даже если не мог с ним ничего сделать: нельзя сложить пазл из одного фрагмента. — «Я призрак истин сплавил в стройный бред**», — прошептал он и тут же смолк, напрягая слух. В клетке по соседству чужой и незнакомый голос пророкотал глухо и неразборчиво. Как ребёнок, который едва учится говорить. Поэт вжался в прутья клетки, силясь разобрать чужие слова. И наконец разобрал чужое бормотание. — Где... где я? — О, мой драгоценный друг, мы с тобой в подземном узилище, скованы узами собственной беспомощности и любовью к экспериментам нашего дорогого доктора. Правда, ведёт он себя не очень-то по-врачебному... — Кто... — Я? Твой брат по несчастью, запертый в этой тюрьме и жаждущий свободы. — Нет... Кто... я? Не... помню. Ничего. Прежде чем ответить, Поэт оглянулся в сторону, где должна была находится дверь, и прислушался. Затем вновь развернулся к сокамернику, которого почти не видел. — Здесь я тебе не помощник. У нас одна печаль, но стоит ли помнить того, кого нет? Я, как меня ни истязали, знаю, каков я. Знаю, чего желаю и кого ненавижу. Уверен, у тебя тоже найдётся пара мыслей на этот счёт. Невидимый собеседник молчал. Поэт слышал его дыхание, знал, что тот не спит и не вырубился. Думает? Копается в себе? Молчание длилось так долго, что Поэт успел уснуть — за время, проведённое здесь, он научился спать на жёстком полу тревожным, обрывочным сном, больше похожим на полузабытьё. Вся его недожизнь сейчас была похожа на забытьё. Они переговаривались тихо. Между обменом фразами Поэт читал стихи, как обычно, громко и в пустоту — но теперь он знал, что у него есть слушатель. — «Но гордый демон так прекрасен, Так лучезарен и могуч!***» А потом они перешёптывались. «Хотел бы быть демоном», — хрипел невидимый собеседник. — «Сломал бы эти стены. Вырвался бы... наружу». Даже если они оба не помнили толком, что там — снаружи. Поэт уже был не уверен, что хочет куда-то ещё. Точнее, хотел бы не быть в заключении, но вот расставаться с новообретённым другом — вряд ли. На секунду от себя стало мерзко. Неужто он мог так легко променять себя и свою свободу на неизвестно кого? Может, этот сокамерник и вовсе был плодом воображения обезумевшего от одиночества Поэта? — Хотел бы я убедиться, что ты существуешь, — пробормотал он в темноту. — Хотя бы прикоснуться и убедиться, что ты не мираж. Судя по неожиданной тишине, незримый сосед замер. К горлу подступил предательский страх: не сказал ли Поэт лишнего? Не показал ли собственную слабость, уязвимость и зависимость перед чужаком? Его метания прервал хриплый выдох: — И я бы хотел. Сломать бы эту клетку... От короткой едва слышной фразы проснулось позабытое ощущение. Поэт даже не сразу сообразил, что это, пока в разуме не всплыли подходящие слова. «Это власть. Власть и сила». Он не был уязвим. Не был зависим. Он теперь был не один. Поэт прильнул к прутьям своей ненавистной клетки, хватаясь за них и стараясь быть как можно ближе к своему новообретённому союзнику. — Я научу тебя, как сломать что угодно. Я лучше других знаю, как разрушать всё, чего касаюсь. И их воля оказывается сильнее металла. На самом деле, им просто везёт. Поэт видит силуэт в темноте: крепкий, жилистый, но истощённый длительными пытками и голоданием. Он понимает: может, у его спутника и есть неведомая сила, которую они оба в себе ощущают, но выбраться не выйдет. Ржавые старые клетки — кого в них держали раньше? — поддались, но цельная металлическая дверь, выйти из которой можно по единственному узкому коридору — Поэт слушал эхо Софочкиных каблуков, — вряд ли сдвинется хотя бы на сантиметр. — Что будешь делать с новообретённой иллюзией свободы? Неужто будешь штурмовать дверь и стены, демонстрируя протест? Или заберёшься обратно в собственную камеру? Силуэт придвигается ближе, пошатнувшись, и Поэт наконец-то разглядывает своего соседа. Рыжие всклокоченные космы, дикий взгляд, оскал и сжатые кулаки. Почему-то притягательнее всего глаза: бездонные, по-звериному ясные. Поэт не удерживается и цитирует: — «Но кто, скажи, твой дух исторг Из мрачных уз оцепененья? Кто сообщил тебе восторг И бурный трепет исступленья?****» Оскал превратился в ухмылку. Хриплый голос — теперь отчётливо слышный, с такого-то расстояния! — произнёс: — И правда... Кто же ты? — Я отвечал тебе раньше, — Поэт отзеркалил его выражение лица своей хищной улыбкой, немного щёгольской, немного жуткой. Всё происходящее было словно дурной театральной постановкой, и грех было не продемонстрировать хоть какой-то артистизм. — Имя. — У меня его отобрали, но я дал себе новое. Даже они, — кивок в сторону двери, — зовут меня так. — Как? — Поэт, а разве не очевидно? — Тебе подходит. — Я знаю. А вот что мне неизвестно, так это твои дальнейшие шаги. Куда направишься? В открытую клетку или в запертую дверь? — Я выбираю третье. Широкие ладони хватаются за прутья клетки Поэта, мышцы выпирают буграми — и металл вновь поддаётся. Поэт невольно попятился, отстраняясь от шагнувшего в его личный острог мужчины. Он чувствовал: отпор дать не удастся, и от этого становится страшно и чуточку сладко. Но вместо нападения рыжий развёл руки в стороны и застыл, выжидающе глядя на Поэта. — И чего же ты хочешь от меня? — осведомился тот. — Ты хотел, — поправил его спокойно сокамерник. — Можешь касаться, сколько захочешь. Страха стало меньше, а вот предвкушение лишь возросло. Поэт протянул руку, осторожно дотрагиваясь до обнажённого торса. Едва не отдёрнул ладонь от чужого резкого выдоха, но после секундного замешательства провёл кончиками пальцев вверх, ведя линии от худого живота к середине груди. Тёплый, мягкий, движущийся — ритмично, вдох-выдох, словно только что не охнул от одного касания. Поэт не осуждал: он сам, словно одичавший, наслаждался возможностью прикоснуться к другому человеку, водя пальцами по коже, выводя узоры, обводя ключицы, плечи, шею... Чувствовать чужую дрожь — нет, его собственную. Ощущения... Ощущения п е р е п о л н я л и. В какой-то момент пространство вокруг закружилось и ухнуло вверх. В ушах зазвенело, и Поэт не сразу осознал, что его подхватили и держат — совсем не так, как раньше удерживали санитары, запирая и лишая свободы. Наоборот. Поддерживая. В звериных глазах отражалось любопытство и отчуждённое беспокойство, и Поэт поспешил прояснить ситуацию. — Ничего особенного, просто такая близость после полного её отсутствия немного шокирует, не находишь? — Нахожу. Поэт устроился спиной к решётке, вытянув ноги и чуть запрокинув голову. Прикрыл глаза, почти рефлекторно прислушиваясь, не идёт ли кто. Его не волновало чужое присутствие рядом... Ладно, волновало. Но несколько в ином смысле. Не тревожило — будоражило. Поэт видел не человека, не цельный образ, а разрозненные, обрывочные кусочки мозаики, никак не формирующиеся в общую картинку. Привычное явление за годы здесь. Свои пустоты Поэт заполнял рифмами. И именем. — Как меня звать, тебе известно. А что же насчёт тебя? — Не знаю. — Придумай, иначе будет тяжко. Да и мне надо как-то тебя называть. — Тогда ты и придумывай. От удивления Поэт широко распахнул глаза. Он бы себя никому другому назвать не позволил. Его имя — его сердце, смысл, опора, ведь в мире нет ничего важнее и значимее слов, ничего многограннее, правдивее и обманчивее. Новый знакомый хмурился, глядя на Поэта, ожидая реакции. Для него имя было лишь оболочкой, второй кожей, которую можно будет сбросить, когда станет ненужной. Временным вместилищем того, чем этот зверь на самом деле является. В голове всплыли строчки на другом языке. Редкое явление. «Perhaps the secret lies in this: I too had found a chrysalis...» Стихотворение о смерти, как мило. — Быть может, тайна была в том: и я кризалиса нашёл... — перевёл и одновременно перефразировал Поэт. — Как тебе имя «Кризалис»? — Кризалис... Новое имя произносилось неторопливо, примеряясь к своему наречённому владельцу. Рыжий демон пробовал чужое слово, смакуя каждую его букву. — Куколка бабочки, — пояснил Поэт. — Значит, мы одного вида, — Кризалис наклонился к нему, нависая и глядя прямо в глаза. — Из нас двоих на бабочку больше похож ты. В Кризалисе чувствовалась та же ярость, с которой он раньше бросался на санитаров, но теперь она словно затаилась, замерла в коконе, ожидая правильного момента. Имя было ему впору. Что он сделает дальше? Уйдёт в свою клетку? Будет ломиться в дверь? Или сядет рядом? Кризалис обманывает его ожидания. Он и вправду усаживается рядом, но лишь для того, чтобы тут же лечь, устроив голову на коленях у Поэта. Колени острые, тощие, на них должно быть чертовски неудобно. — Не колется? — чуть едко спрашивает Поэт. — Нет. Только ехидничает. Поэт тихо засмеялся и нагло запустил пальцы в рыжие спутанные пряди. Ему хотелось трогать и дальше, даже если мир вновь закружится. Кто знает, сколько это продлится. Кто знает, когда их обнаружат. Надо брать, пока дают. Спустя несколько минут дыхание Кризалиса выровнялось, и Поэт готов поклясться, что слышит тихое урчание. Может быть. Его веки тоже слипаются, и он вскоре погружается в необычайно крепкий для этого места сон. Разумеется, из сна его выдёргивают самым грубым образом. Ничего нового: драка со здоровенными мужиками в форме санитаров, уколы, боль и одиночество. Только вот теперь Поэт не один. Когда они вновь остаются наедине, пока ещё Кризалис не пришёл в себя, Поэт декламирует негромко: — «И если вновь, о демон мой, Тебя нечаянно я встречу, Я на привет холодный твой Без содрогания отвечу*****». С другой стороны камеры из мрака раздаётся хриплый низкий смех. Поэт смеётся вместе с ним. Они оба злы и сильны, словно демоны, и когда-нибудь обязательно вырвутся на свободу. Вместе.