Подумаешь, травма

Это было так глупо. Ладно бы, он поранился, будучи на миссии. На тренировке, на худой конец. Но порезаться на кухне, в собственном доме, во время готовки ужина — хуже не придумаешь. И это он, джонин S-ранга! Рана была пустяковая и в то же время неприятная. Нож прошел по касательной двух пальцев левой руки, третьего и четвертого, когда Какаши разделывал рыбу. Раны получились скальпированные, каждые почти по сантиметру в диаметре. Лезвие срезало полностью кожу, добравшись до мяса. Какаши сначала даже не понял, что произошло — боли поначалу почти не было, зато было очень много крови. Он сунул ладонь под струи воды, мгновенно заляпывая раковину алым. Кровь упорно не хотела останавливаться. Простояв так еще минут пять и поняв, что кровь так не остановить, Какаши, капая кровью на пол, достал из походной аптечки антисептик и бинты и кое-как замотал пальцы, наложив повязку. Делать это одной рукой было несподручно, но такие раны были для него пустяком. Кровь пропитала повязку и остановилась только через полчаса. Какаши с досады выкинул рыбу, которая вся и так была в его крови и на ужин довольствовался заварной лапшой. Миссии в ближайшее время он не брал, что было хорошо. Он только вчера вернулся из предыдущей. Видимо, организм дал сбой. Где его хваленые навыки координации, ловкости? Позор. Идти с таким в больницу было стыдно. Да и не хотел Какаши лишний раз бывать в больнице. Вколят какие-нибудь прививки, пропишут кучу таблеток. На нем все как на собаке заживает. Поконтуется пару дней. Но сходить отметиться все равно придется. Мол так и так, не сможет пока работать. Ночью спалось плохо. К привычным кошмарам прибавился дискомфорт в перебинтованной руке. Она затекала, из-за чего Какаши пару раз просыпался за ночь. Утром Какаши сменил окровавленную потемневшую повязку. Стиснув зубы, он отодрал бинт. Раны были такими же. Новая повязка также быстро пропиталась кровью, хоть он наложил десять слоев. Потом медленно оделся — привычные движения давались с трудом, когда это приходилось делать одной рукой — натянуть штаны оказалось проще, чем надеть верх. Он направился в штаб. Воздух в административном корпусе пахнул пылью, бумагой и скукой — запах, знакомый каждому шиноби, но оттого не менее удушливый. Какаши медленно поднялся по лестнице, придерживая больную руку, и замер у двери с табличкой «Отдел кадров и отчетности». Вздохнув, он вошел. За столом, заваленным папками, сидела немолодая женщина в очках — Тиё, клерк с тридцатилетним стажем. Она подняла на него взгляд, и в ее глазах мелькнуло привычное равнодушие, сменившееся легким удивлением. — Хатаке-сан? Вы по какому вопросу? — Отчет о нетрудоспособности, — произнес Какаши. Тиё замерла, подняв на него взгляд поверх очков. В ее обычно бесстрастных глазах мелькнуло неподдельное удивление. — Отчет о… Простите? — Она потянулась к толстому журналу, листая страницы с именами. — У вас же перерыв между заданиями… Вы только повчера вернулись. Ранение в миссии? Скрытое осложнение? — Нет, — он сделал паузу, чувствуя, как под маской предательски наливаются жаром щеки. — Бытовое. Тиё медленно опустила очки на переносицу. — Бытовое, — повторила она без интонации, впитывая смысл сказанного. — Да. Порезался на кухне. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Какаши был почти уверен, что слышит, как в соседнем кабинете перестали стучать печати. Унижение достигло нового уровня. Он, кто из последних миссий привозил в лучшем случае пару царапин, а в худшем — предпочитал зализывать раны сам, не выходя из строя ни на день. Последний раз он официально обращался по поводу нетрудоспособности… Боги, еще в Анбу, и то это была чистая формальность после откровенно самоубийственного задания, где он нарочно лез на рожон. Для Тиё, ведущей учет всех шиноби, он должен был быть образцом неубиваемой рабочей лошадки, а не идиотом, режущим себе пальцы на собственной кухне. Тиё наконец пошевелилась, открывая ящик с бланками и доставая форму 07-Ж («Рапорт о временной нетрудоспособности шиноби, не связанной с выполнением служебных обязанностей»). Бланк выглядел девственно новым, без заломов. — Хорошо, — сказала она, и в ее голосе прозвучала тень чего-то, что могло бы быть сочувствием, если бы не было так сильно замешано в бюрократической прагматике. — Нужно описать характер травмы, способ получения и предполагаемый срок восстановления. Также необходима отметка из госпиталя от медико-санитарной части. — Обязательно? — Регламент, — отрезала Тиё, протягивая бланк через стол. — Без печати и подписи лечащего ниндзя-медика рапорт недействителен. Иначе это будет считаться самовольным отказом от работы. Штрафные санкции, сами понимаете. Какаши кивнул, взял бланк здоровой рукой, заполнил его и подписался, где нужно. — Предполагаемый срок? — спросила Тие, беря бланк обратно. — Три дня, — сказал Какаши, хотя втайне надеялся, что хватит и одного. Тиё качнула головой. — Укажите четыре. Минимальный срок для таких случаев. Меньше начальство не утвердит, будут вопросы. — Она запнулась, подбирая слова. — Хатаке-сан. В следующий раз… будьте осторожнее. На кухне. Мы не можем позволить себе выводить из строя шиноби вашего уровня из-за… — она едва заметно вздохнула, пробежав глазами по бланку, — рыбы. «Именно из-за рыбы», — мрачно констатировал про себя Какаши, выходя из кабинета с документами. Бумага казалась невыносимо тяжелой. Теперь предстоял визит в госпиталь — место, которого он всеми силами избегал, ради бюрократической отписки из-за собственной глупости. Иногда этот мир, где каждый чих должен быть задокументирован и утвержден, казался ему куда более изощренным и беспощадным испытанием. Выйдя из штаба, Какаши с неохотой направился к белому зданию госпиталя. Запах хирургического спирта и сладковатого антисептика встретил его в дверях — аромат, который он ненавидел куда больше, чем запах крови и пота. Мысль прибегнуть к медицинскому ниндзюцу, конечно, приходила. Но это было за пределами его навыков. Всё его обучение в АНБУ и потом как джоунина было заточено под другие задачи: убивать, защищать, добывать информацию. Он умел перетянуть рану в полевых условиях, чтобы не истечь кровью до прибытия медика. И всё. В госпитале его принял хирург средних лет, с острым, усталым лицом. — Хатаке-сан. Бланк из отдела кадров вижу, — кивнул он, не представляясь. — Давайте посмотрим, что вы там с собой сделали. Какаши молча протянул руку. Медик аккуратно, но без лишней церемонности принялся разматывать бинт, который Какаши накладывал утром. Повязка присохла, и, отдирая последний слой, медик вынудил Какаши слегка сжать зубы. — Ух, — без особого удивления произнес медик, осматривая два аккуратных, но глубоких среза на подушечках пальцев. Раны уже не кровили, но имели неприятный влажный блеск и были окружены легким воспалительным отеком. — Скальпированные. Чистый срез. Нож был острый, это хорошо. А вот глубина — не очень. До фасции не добрался, сухожилия целы. Но до живого мяса дошло. Как так умудрились-то? — Рыбу готовил, — процедил Какаши сквозь маску. Кровь стекала с пальцев на подставленный стальной лоток. — Ну, зато, все лезвия острыми держите, это хорошо, — медик хмыкнул, уже доставая свежие марлевые салфетки и флакон с коричневатой жидкостью — классическим антисептиком на основе мирры и целебных трав, пахнувшим горько и терпко. — Мышца и дерма срастутся быстро, за пару дней. А вот новый эпидермис, чтобы закрыть рану полностью и хоть немного эластично — минимум неделю наращивать. Без шрама не обойдется, но сделаем аккуратно. Обработка жгла, но Какаши даже не дрогнул. Это было ничто по сравнению с тем, что он испытывал обычно. — Можно ускорить медицинским ниндзюцу? — спросил он скорее по привычке. Медик посмотрел на него, как на неразумного генина. — На такую бытовую травму? Нет. Регенеративное дзюцу даже рядового хирурга-специалиста — это огромные затраты чакры. Его берегут для случаев, когда речь о спасении конечности или жизни. У меня сегодня в палате трое с осколочными ранениями после стычки на границе со Страной Волн, — он ткнул пальцем в сторону коридора. — Их печени и селезенки собирали по кусочкам. Вот им — да, коллеги из тяжелого отделения сейчас проводят клеточную стимуляцию. А вам — покой, чистота и время. Законы биологии ещё никто не отменял, даже для вас. Медик наложил свежую, пропитанную целебной мазью повязку, зафиксировал ее ловкими движениями. — И прививку от столбняка сделаем. Лезвие было чистым? Рыба-то свежая? Лучше перестраховаться. В боевой ране и грязь, и яды — всё предсказуемо. А тут кухонная история, всякое бывает. Какаши лишь вздохнул, соглашаясь. Еще один укол в коллекцию. Медик поставил на бланк печать госпиталя и свою подпись. — Четыре дня нетрудоспособности ставлю, как того требует регламент для подобных случаев. Но по факту, — он посмотрел на Какаши, — руке нужен покой минимум на неделю. Не напрягать, не формировать печати, не держать ничего тяжелее ложки. Иначе разойдется, начнется воспаление, и вы у меня задержитесь куда дольше. Понятно? В его тоне не было насмешки, только профессиональная суровость. Рана не была смертельной, но относиться к ней с пренебрежением было глупо и опасно. — Понятно, — ответил Какаши, принимая бланк. Какаши, уже с официально заверенным бланком в кармане, вернулся в административный корпус, чтобы сдать документы Тиё. Та приняла бумагу, бегло проверила печать, кивнула и сделала соответствующую пометку в своем вечном журнале. Дело было закрыто. «Свободен», — без особой радости подумал Какаши, спускаясь по лестнице с первого на цокольный этаж. Свобода теперь означала несколько дней вынужденного безделья с больной рукой, что звучало почти как насмешка. Именно на повороте к выходу он его и увидел. Ирука, с охапкой свежих учебных планов и свитков в руках, направлялся, судя по всему, в архив. Увидев Какаши, его лицо автоматически озарилось теплой, широкой улыбкой, которой он всегда встречал знакомых. Но улыбка замерла, не успев достичь глаз. Взгляд Ируки скользнул по фигуре Какаши, мгновенно выхватив неестественную скованность в плече, а затем — чистую белую повязку на левой ладони. — Какаши! — Ирука сделал шаг навстречу, и беспокойство, как тень, легло на его черты, вытесняя радость от встречи. — Ты что это? Что случилось? Он подошел ближе, не скрывая тревоги. Его карие глаза, обычно такие открытые и добрые, теперь внимательно и строго изучали бинт, словно пытаясь увидеть сквозь марлю, что же там такое. Какаши почувствовал, как под маской снова вспыхивает знакомое, дурацкое жжение. Из всех людей, которых он мог встретить сегодня… Именно Ирука. Человек, чье мнение для него за этот короткий месяц стало необъяснимо важным. Тот, перед кем ему совсем не хотелось выглядеть идиотом. — А, это… — Какаши сделал легкий, покачивающийся жест здоровой рукой, пытаясь вложить в голос максимум небрежности. — Пустяки. Совсем ерунда. Но Ирука не купился на это. Он знал Какаши достаточно, чтобы понимать: «пустяки» в его лексиконе могли означать что угодно, от сломанного ребра до отравления ядом пятой степени. К тому же, если это были «пустяки», то что он делал в штабе в свой законный выходной? — «Ерунда» не требует повязок из госпитального перевязочного, — мягко, но настойчиво возразил Ирука, слегка наклонив голову. Его взгляд стал еще более проницательным. — Ты же не с миссии? Только вчера вернулся. И… ты в кадры ходил? — Он кивнул в сторону лестницы, откуда спустился Какаши. Сцепление фактов в голове у опытного чунина, много лет работающего с бумагами, происходило мгновенно. Какаши понял, что отмахнуться не выйдет. Ирука волновался искренне, по-настоящему, и эта забота, такая простая и прямая, была для него одновременно и новым, смущающим ощущением, и странным облегчением. — Бытовая травма, — сдался он, опуская взгляд. — Глупость несусветная. Порезался на кухне. Он ждал тихого смешка, снисходительной улыбки. Но вместо этого Ирука нахмурился еще сильнее. — Покажи, — его голос стал мягче, но не потерял настойчивости. Он осторожно, почти не прикасаясь, взял Какаши за запястье левой руки и приподнял больную руку для осмотра, абсолютно не смущаясь, что их могут увидеть. Его пальцы были удивительно теплыми. — На кухне? Серьезно? Как глубоко? Тебя там в госпитале толком обработали? Не загноилось? Вопросы сыпались один за другим, практичные и заботливые. Ирука дотронулся тыльной стороной пальцев до повязки, проверяя, не горячая ли кожа вокруг. — Обработали. Прививку сделали. Сказали, неделю печати не делать и кунаи не держать, — перечислил Какаши, чувствуя, как от этого простого прикосновения и тревоги в голосе Ируки его собственное напряжение понемногу начинает таять. Стыд отступал, уступая место другому, более сладкому и незнакомому чувству. — Рыбу разделывал. Нож соскользнул. Ирука выдохнул, и его плечи слегка опустились, будто от отступившей тревоги. — Ох, Какаши… — в его голосе прозвучало что-то среднее между укором и облегчением. Какаши был безупречен и собран в бою, и столь же неуклюж в быту. Ирука отпустил запястье, но его взгляд все еще не отрывался от повязки. — Больно? На сколько дней взял больничный? — Четыре официально. А по факту — семь, — буркнул Какаши, смирившись с тем, что выглядит абсолютно беспомощным в глазах этого человека. Но, странное дело, это уже не казалось таким ужасным. Ирука покачал головой, и в уголках его глаз снова появились лучики — на этот раз не от улыбки, а от ласковой досады. — Значит, будешь сидеть дома. Хоть отдохнешь нормально. Ты когда в последний раз отпуск брал? Какаши фыркнул сквозь маску. Из-за коридора показались другие штабные, позвали Ируку. Тот обернулся и махнул им. — Ладно, мне нужно идти, — сказал Ирука, смотря на Какаши. Он скользнул в последний раз по его руке. Какаши очень хотелось поцеловать его, но знал, что не может. Не здесь. — Я зайду к тебе вечером, после работы, хорошо? Какаши машинально кивнул. Он был слишком занят разглядыванием лица напротив — теплых карих глаз, легкой морщинки озабоченности между бровей, знакомой, успокаивающей линии губ. Смысл слов долетал до него отрывочно, сквозь призму этого нового, все еще непривычного чувства, что кто-то искренне волнуется за его, Какаши, пустяковый порез. — …после работы, хорошо? — повторил Ирука, видя его отрешенный взгляд, и в его голосе прозвучала легкая, понимающая усмешка. — А? Да. Хорошо, — наконец откликнулся Какаши, заставляя себя сосредоточиться. — Буду ждать. Ирука еще на мгновение задержался, словно проверяя, не передумает ли Какаши, а затем развернулся и зашагал навстречу коллегам, что-то оживленно им объясняя. Какаши смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом, а затем медленно вышел на улицу.

***

Дом встретил его привычной тишиной и полумраком. Он щелкнул выключателем локтем, с трудом стащил сандалии, уперев их друг в друга, и с облегчением плюхнулся на татами в гостиной. Повязка пульсировала глухой, назойливой болью. Усталость, которую он игнорировал весь день, навалилась разом. Какаши фыркнул сквозь маску, глядя в потолок. Отпуск? Что это такое? Промежутки между миссиями, которые он заполнял тренировками, посещением мемориала и бесцельным бродяжничеством по деревне, в надежде устать настолько, чтобы не видеть снов? Да, это сложно было назвать отдыхом. Он сгреб здоровой рукой подушку, безуспешно пытаясь пристроить ее поудобнее, чтобы не давить на больные пальцы. В конце концов, просто лег на спину, уставившись в потолок. Спать не хотелось, но тело требовало неподвижности, которой ему так не хватало. Он задремал тяжелым, беспокойным сном под полуденным солнцем, пробивавшимся сквозь жалюзи. Проснулся он уже под вечер, от ноющей боли в руке и отчаянной жажды. Подняться с татами одной рукой оказалось неожиданно сложной задачей. Он оттолкнулся локтем, споткнулся о край циновки и едва удержался, чтобы не врезаться в косяк. Попытка налить себе воды из кувшина обернулась лужей на полу — зажимать крышку больной рукой было невозможно. Он с досадой вытер пол ногой, а воду набрал прямо из-под крана. Каждое мелкое действие, обычно совершаемое на автопилоте, теперь требовало изнурительного планирования и ловкости, которой ему катастрофически не хватало левой рукой. Открыть банку с чаем? Пришлось зажать ее между колен и с силой дернуть крышку зубами, что вызвало резкую боль в пальцах. Он сидел на кухонном полу, среди неудачных попыток самообслуживания, и чувствовал себя не легендарным ниндзя, а беспомощным щенком. «Позор», — снова прошептал он про себя, но на этот раз в его голосе было больше усталости, чем гнева. Сумерки сгущались за окном, окрашивая комнату в синие тона. Какаши, наконец сдавшийся, просто сидел у окна, положив больную руку на колено, и смотрел, как зажигаются огни в окнах напротив. Он ждал. Когда стук наконец раздался — негромкий, но уверенный, — Какаши вздрогнул, словно от сигнала тревоги. Он встал, поправил маску, и направился к двери. — Привет, — на пороге, освещенный желтым светом уличного фонаря, стоял Ирука в своей обычной униформе, с сумкой через плечо, в руках у него был пакет, из которого торчала зелень. — Привет, — ответил Какаши, голос прозвучал чуть хрипловато от долгого молчания. Он отступил, пропуская Ируку внутрь. На пороге они замерли на секунду. Ирука стоял так близко, что Какаши чувствовал исходящее от него тепло. Мысль мелькнула быстрая и ясная: сейчас. Просто наклониться и… Но он не двинулся с места. Слишком откровенно, слишком на виду, даже если за спиной лишь пустой коридор. Да и Ирука, кажется, слегка задержал дыхание, его взгляд скользнул вниз, к краю маски, и тут же отскочил в сторону. Что-то в его позе, в легком напряжении плеч говорило, что он не отпрянул бы… но тоже не сделал шаг навстречу. — Проходи, — наконец сказал Какаши, отходя вглубь прихожей. Ирука кивнул, быстро проскользнул внутрь, и дверь закрылась с тихим щелчком. — Как ты? Как рука? — спросил Ирука, ставя пакет на пол и наклоняясь, чтобы снять сандалии. Он делал это старательно, не поднимая головы, словно это требовало всей его концентрации. — Ничего страшного. Просто порез, — отмахнулся Какаши, прислонившись к косяку. — Все в порядке. Ты слишком сильно переживаешь. Почти не болит даже. — Давай проверим? — Ирука выпрямился и сделал шаг ближе. В его глазах игриво блеснула искорка, когда он сделал вид, что хочет схватить Какаши за запястье. Тот машинально, с рефлекторной скоростью, отдернул руку за спину. Ирука рассмеялся — мягко, беззвучно, лишь плечи его слегка задрожали. — Вижу, что не болит. Какаши фыркнул сквозь ткань маски, но в его единственном видимом глазу мелькнуло что-то вроде смущенного признания. — Ладно-ладно, — Ирука поднял пакет чуть выше, будто показывая пропуск. — Я захватил кое-что с рынка. Если не против, мог бы сварить мисо-сиру. Он произнес это немного торопливо, глядя куда-то мимо Какаши, на стену. Предложение звучало заботливо, но и немного навязчиво, и Ирука, кажется, сам это понимал. После месяца… чего это было, собственно? Нескольких осторожных встреч, пары случаев, когда страсть и одиночество перевешивали осторожность в темноте чужой или его комнаты. Но потом снова — дистанция, обычные разговоры в коридорах штаба, будто ничего и не было. Никаких «отношений» в привычном смысле. Какаши держался на расстоянии — привычка, ставшая второй натурой. Ирука не лез, не требовал объяснений, просто был собой: немного неуклюжим, ужасно прямолинейным и на удивление надежным. Так, что-то между удобной дружбой и случайным сексом.Но приходить вот так, с продуктами, предлагать варить суп — это нарушало их негласный договор о ненавязчивости. Какаши моргнул. Он, честно говоря, не ожидал такого. Когда Ирука сказал «зайду», Какаши представил чашку чая, десятиминутный разговор у двери и взаимные «береги себя». Не вот это — продукты, готовку, почти что визит домой. — Суп… да, хорошо, — наконец выдавил он, чувствуя, как под маской нагреваются щеки. Сказать «нет» было бы невежливо. И, если честно, где-то глубоко внутри, ему этого не хотелось. — Спасибо. Ирука, словно получив официальное разрешение, прошел на кухню, немного скованной походкой человека, который старается не выглядеть слишком уверенным в чужом пространстве. Кухня преобразилась. Ирука помыл руки, закатал рукава. Его движения за столом были точными — он достал комбу, тофу, грибы шиитаке, пасту мисо, разложил все по порядку, как делал это у себя дома тысячи раз. Но в тишине, царившей между ними, чувствовалась легкая неловкость. Звук ножа, нарезающего зеленый лук, казался неожиданно громким. — В учительской сегодня… эпопея была, — начал Ирука, не глядя на Какаши, сосредоточившись на доске. — Наруто устроил с чернилами… Ну, в общем, получился большой беспорядок. Он рассказывал, голос его понемногу становился живее, жестикуляция свободнее. Какаши сидел на стуле, положив больную руку на стол, и слушал. Почти не отвечал, только кивал иногда. Но слушал — и с удивлением ловил себя на том, что ему интересно. Эти обыденные истории, эти мелкие неприятности, из которых соткана жизнь Ируки… Они вдруг стали видимыми. Раньше между ними была только темнота и тело, редкие встречи в штабе. Теперь оказалось, что есть еще и вот это — работа, ученики, будни. Он следил за руками Ируки, ловко ломающими тофу, за тем, как тот пробует бульон и слегка хмурится, добавляя еще немного мисо. — А ты… что планировал делать? На больничном, — спросил Ирука, наливая суп в пиалы. Он поставил одну перед Какаши, осторожно, стараясь не пролить. — Ничего особенного. Спать. Может, читать, — сказал Какаши, беря ложку здоровой рукой. Ирука что-то промычал в ответ. Он налил чай и сел напротив, взял свою ложку, но не начал есть, а смотрел, как Какаши справляется. Пар от супа струился густыми клубами. Какаши поднес ложку ко рту. Вкус был… настоящим. Глубоким, теплым, укореняющим в реальности. Не как еда из пачки, которую он глотает, чтобы не умереть с голоду, или ту, что готовит, чтобы опять же, просто утолить голод. Как что-то сделанное с намерением накормить, позаботиться. — Ну как? — спросил Ирука. В голосе его прозвучала та самая неуверенность, что была у него в первый раз, когда он остался наедине с Какаши, не зная, можно ли прикоснуться, и если да, то как. Какаши помолчал, глядя в пиалу. Простые вещи иногда оказывались самыми сложными. — …Вкусно, — сказал он наконец, тихо, но четко. Ирука улыбнулся — не своей обычной, широкой учительской улыбкой, а какой-то другой, сдержанной и немного смущенной. Уголки глаз чуть прищурились. — Приятного аппетита. — Приятного. Когда с ужином было покончено, Ирука встал, собрал посуду и без лишних слов принялся мыть. Какаши не стал возражать. — Тебе не нужно сменить повязку? — спросил Ирука, вытирая руки полотенцем, его взгляд был прикован к бинтам Какаши, пропитавшимся засохшей кровью. Ирука стоял у раковины, и свет от лампы падал на него так, что делал его похожим на часть этого дома, а не на гостя. — Нет, — покачал головой Какаши. — Утром схожу на перевязку в госпиталь, — он поморщился при мысли о больничной суете. — Вот таблетки еще прописали. Противовоспалительные. Он достал из кармана штанов блистер, выдавил две пилюли и, запрокинув голову, проглотил их без воды, привычным жестом. Ирука наблюдал за этим, и в его взгляде промелькнуло что-то, что Какаши не смог прочитать — может, желание что-то сказать, а может, просто привычная тревога. — Ладно, — сказал Ирука наконец, отводя взгляд. Он прошел в прихожую, натягивая сандалии, он казался снова немного отстраненным, вернувшимся в свои обычные границы. — Я пойду тогда. Тебе… отдых нужен. Какаши кивнул и поднялся, чтобы проводить его к двери. Они замерли в узком пространстве прихожей. Тишина между ними сгустилась, стала почти осязаемой. Лицо Какаши было открыто — маска так и осталась лежать на кухонном столе, оставленная в непривычном состоянии расслабленности после ужина. Это добавляло происходящему странную, почти болезненную уязвимость. Обычно в этот момент Ирука уже делал бы легкий, вежливый поклон и исчезал за дверью. Сегодня он не торопился. Он смотрел на Какаши — на обычно скрытые черты лица — и в его глазах было что-то похожее на глубокую, смущающую его самого нерешительность. — Спасибо за ужин, — сказал Какаши тихо, нарушая молчание первым. Слова дались ему с непривычной трудностью. Благодарить было не в его правилах, но это нужно было сказать. — Пустяки, — ответил Ирука, улыбнувшись уголками губ. — Руку береги. Поспи. Он сделал небольшой шаг назад, к двери, движение настолько привычное, что казалось рефлекторным. Но ноги, кажется, не хотели слушаться. Он задержался. Какаши видел, как он сглатывает, как его взгляд снова и снова возвращается к его лицу, будто пытаясь запомнить или найти что-то знакомое в этой неприкрытой реальности. И тогда Какаши, сам не вполне понимая, что делает, сделал шаг вперед. Меньше, чем нужно, чтобы сократить дистанцию полностью, но достаточно, чтобы Ирука замер, перестав дышать. Рука Какаши, здоровая, поднялась медленно, почти нерешительно. Он не касался, лишь пальцы его легонько коснулись рукава Ируки у локтя, чтобы остановить тот бессознательный, вежливый отход. — Ирука, — произнес он просто, голос ниже обычного, и само звучание его имени без привычного барьера ткани прозвучало необычайно откровенно. Ирука посмотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались удивление и что-то еще — молчаливое признание. Он не отпрянул. Какаши наклонился. Медленно, давая время отстраниться, если это нужно. Поцелуй был осторожным, вопросительным. Какаши просто коснулся его губ своими — легкое, сухое прикосновение. Без барьера. Ирука ответил не сразу, замер на секунду, а потом его губы мягко прижались в ответ, теплые и неуверенные. Рука Ируки непроизвольно поднялась и легла Какаши на предплечье, не сжимая, просто касаясь, как бы ища опору. Длилось это всего несколько секунд. Какаши первым отстранился, опустив взгляд. Теперь, когда маска не скрывала его лицо, и он чувствовал, как по щекам разливается жар. Ирука стоял, слегка опустив голову. На его смуглых щеках горел яркий румянец. — Я… — он начал и запнулся, снова глянув на Какаши, и этот взгляд без привычной ткани между ними был самым откровенным за весь вечер. — Спокойной ночи, Какаши. На этот раз он повернулся и вышел быстро, почти поспешно, но дверь закрыл за собой беззвучно, с привычной аккуратностью. Какаши остался стоять в прихожей, прислушиваясь к отдающимся в ушах ударам собственного сердца. Он медленно провел тыльной стороной ладони по губам. Кожа горела. Запах Ируки — мыла, бумаги и чего-то теплого, домашнего — еще витал в воздухе, смешиваясь с едва уловимым ароматом супа из кухни.

***

Утром, прежде чем пойти в больницу, Какаши впервые за двое суток принял душ. Ну, как принял, попытался это сделать. Оказалось, что помыться, не замочив раненую руку, задача почти из разряда миссий S-ранга. Волосы помыть удалось. Левую половину тела — более-менее тоже. Левую руку он честно попытался намылить, но из-за неловкости движения она раз за разом соскальзывала, и боль от рывка отзывалась тупым ударом в мозг. Со спиной пришлось просто смириться. Пара раз он неловко стукнул пальцами о кафель, и тогда боль пронзала начисто, заставляя стиснуть зубы и прислониться лбом к прохладной стене. Мало того, место прививки тоже ныло и болело, это, конечно, было нормальной реакцией, но все равно было очень неприятно и сковывало движения. Ничто так не напоминало о хрупкости тела, как эти бытовые, мелкие мучения. После душа он долго и неловко вытирался, зажав полотенце между колен и подбородком. Одеваться оказалось еще одной эпопеей. Зубы и ноги были его верными помощниками в этом. После душа Какаши кое-как оделся. На завтрак приготовил простую яичницу. Разбить яйца одной рукой получилось с пятой попытки, и мелкие скорлупки все же попали на сковороду. Поел стоя у плиты, глотая комковатую массу прямо со сковородки, чтобы не мыть лишнюю посуду вроде тарелки. Мыть ее не было ни сил, ни желания. Заглянув в холодильник, понял, что надо сходить за продуктами. Появляться на люди с перебинтованной рукой не хотелось, но облегчало то, что они хотя бы не знали природу его травмы. Больница прошла по отработанному сценарию. Медсестра, та самая, что вчера ставила ему прививку от столбняка, сменила повязку, цокнув языком. — Заживает медленно, — констатировала она, снимая старую марлю, прилипшую к ране. Под ней кожа была воспаленной, влажной. — Кровит при любом движении. Я же говорила — покой. Какаши промолчал. Ему промыли рану тем самым едким антисептиком, снова наложили мазь и забинтовали, на этот раз туже, ограничивая движение в суставах. — Еще три дня точно, — сказала медсестра, ставя печать в его амбулаторную книжку. — Потом посмотрим. Продолжайте принимать противовоспалительные, если потребуется — обезболивающее. И никаких тренировок. Выйдя из госпиталя, Какаши, не давая себе времени передумать, направился в небольшой супермаркет у главной улицы. Был будний день, людей немного, но каждый встречный казался свидетелем его несостоятельности. Выбор давался с трудом. Все, что требовало готовки, отсекалось сразу. Взял упаковки готового риса, которые можно разогреть, несколько пачек быстрозавариваемой лапши, консервированную скумбрию, яйца, бутылку чая. Фрукты положить в корзинку одной рукой оказалось почти невозможно — яблоки норовили выкатиться. Он поймал одно на лету здоровой рукой, и резкое движение снова отозвалось болью в левой. По дороге домой пакет норовил выскользнуть. Он остановился у своего подъезда, поставил пакет на землю и на мгновение просто постоял, закрыв глаза, давая боли в руке улечься до привычного, тупого гула. Самое обидное было не в самой боли, а в этой тотальной беспомощности. Он, кто мог молниеносно сменить три печати, сейчас не мог нормально завязать себе шнурки или донести до дома пакет с едой. Он бы смирился с этим, будь рана более серьезная, перелом там или рана от куная… Поднявшись в квартиру, он сбросил пакет на кухонный пол и прислонился к косяку, переводя дух. Из-под свежей, тугой повязки уже проступало небольшое алое пятно. Рана кровоточила, как и предупреждала медсестра. Заживление шло мучительно медленно, будто тело, привыкшее к мгновенному восстановлению после серьезных боевых травм, просто не понимало, как справиться с такой банальной, но упрямой бытовой повреждением. Приближалось время обеда. Какаши заварил лапшу, сделал себе чай. Время текло слишком медленно, тягуче, как патока. Он пытался читать, но буквы расплывались перед глазами. Скука и тишина давили на барабанные перепонки гулом. Отложив книгу, он прилег на татами и, сам не заметив как, провалился в тяжелый, беспокойный сон, где пустые улицы Конохи бесконечно тянулись под серым небом. Его вырвал из забытья четкий, ритмичный стук в дверь. Не настойчивый, но уверенный. Какаши вздрогнул и сел, мгновенно проснувшись, хотя в голове еще стоял туман. Он взглянул на часы — уже вечер. Он провел весь день в этой полудреме. Раздраженный и сбитый с толку, как был, в помятом домашнем халате, он подошел к двери. Маска автоматически нашлась на прихожей тумбе, и он натянул ее, не глядя. Сердце почему-то глухо и тяжело стукнуло в груди, когда он взялся за щеколду. На пороге стоял Ирука. В руках он снова держал небольшой пакет с продуктами, как и вчера, на лице — знакомое, слегка напряженное выражение человека, который не уверен, что его ждут, но все равно пришел. — Привет, — сказал Ирука чуть более официально, чем следовало бы, и сделал легкий, едва заметный кивок головой. — Я… подумал, что тебе, наверное, неудобно готовить. И с продуктами тоже. Поэтому… — он чуть приподнял пакет, словно показывая вещественное доказательство своих благих намерений. Какаши замер, уставившись на него. Он не ожидал его увидеть. Не сегодня. Вчерашний ужин и тот неловкий, безмасочный поцелуй казались какой-то аномалией, редким сбоем в их привычном, отстраненном ритме. Он думал, все вернется на круги своя, Ируки были свои дела, а этот человек стоял на пороге с пакетом еды, будто это так и должно быть. Молчание затянулось. Ирука слегка опустил глаза, пальцы его чуть сильнее сжали ручки пакета. Было видно, как он внутренне готовится к вежливому отступлению, если его вторжение сочтут неуместным. — Заходи, — наконец произнес Какаши, отступая вглубь прихожей. Голос его звучал немного хрипло от сна. Он чувствовал себя не в своей тарелке — в халате, с растрепанными волосами под маской, застигнутым врасплох в своей беспомощности. Ирука переступил порог, снова проделав знакомый ритуал — аккуратно поставил пакет, снял сандалии, поставил их ровно у стены. Он выглядел так же, как вчера, но в его движениях была какая-то новая, осторожная решимость. — Как рука? — спросил он, первым делом взглянув на повязку. Его взгляд стал профессионально-оценивающим, каким бывает, когда он осматривает расцарапавшего коленку ученика. — В больнице что сказали? — Сказали, что заживает медленно, — буркнул Какаши. — И чтобы не двигал ей. — Хорошо, — сказал Ирука просто, без укора. Он уже подхватил пакет и направился на кухню, словно здесь его рабочее место. — Сегодня будет что-то легкое. Овощной рис и суп. Лапшу оставь на черный день. Он говорил это так, будто планировал остаться надолго. Будто у них были планы. Какаши молча наблюдал, как Ирука с привычной ему деловой аккуратностью начинает готовить. Он налил в кастрюлю воду, поставил на огонь, принялся мыть и резать овощи. Сегодня это были морковь, лук, немного капусты и корень лотоса. Звук ножа по разделочной доске снова наполнил кухню — на этот раз не таким оглушительным, а скорее успокаивающим, ритмичным. — В учительской всё еще разгребают последствия чернильной диверсии Наруто, — начал Ирука, не глядя на Какаши, сосредоточенно счищая кожицу с моркови. — Сегодня он принес извинительное письмо. Написанное, кстати, теми же невидимыми чернилами. Пришлось держать над паром, чтобы прочитать. Какаши прислушивался к его голосу, пока сам сидел за столом, положив больную руку на колено, как и вчера. Ирука говорил за двоих — о глупостях, которые натворили ученики, о новых директивах из штаба, о том, что цены на тофу на рынке снова поднялись. Обыденные вещи, из которых состоит жизнь. Какаши смотрел, как Ирука закидывает нарезанные овощи в кипящую воду, и слова сорвались сами, тихо и негромко: — Тебе не обязательно это делать, знаешь ли. Ирука замер на секунду, ложка для помешивания застыла в его руке. Потом он пожал одним плечом, не оборачиваясь. — Что именно? Готовить? Я все равно себе готовлю. Просто делаю порцию побольше. — Приходить, — уточнил Какаши. Он не смотрел на Ируку, разглядывая узор на деревянной столешнице. — Каждый день. Ты же не… не обязан. Ирука наконец повернулся, оперся о столешницу и посмотрел на него. В его глазах светилась легкая, смущенная усмешка. — А кто сказал, что я делаю это из чувства долга? Может, мне просто нравится твоя компания. Или кухня у тебя удобная. — Он снова повернулся к плите, помешал суп. — Или я просто не верю, что ты в таком состоянии не умрешь с голоду, питаясь одним сухим рамэном. Что из этого звучит правдоподобнее? Какаши фыркнул под маской. — Последнее, пожалуй. — Вот видишь, — Ирука бросил в его сторону короткий, почти торжествующий взгляд. — Значит, прихожу из чисто альтруистических соображений. Спасать жизнь легендарного ниндзя от кулинарной катастрофы. Это почти миссия S-ранга. — Ужасно героически с твоей стороны, — сухо заметил Какаши, но в его голосе прокралась едва уловимая нота тепла. — Да уж, не каждый день выпадает такой шанс, — парировал Ирука, накрывая рис крышкой. Пар поднялся густым облаком. Он вытер руки о полотенце и прислонился к столу, глядя на Какаши уже более серьезно. — А если без шуток… Мне не в тягость. Честно. Сидеть одному вечером тоже скучно. Лучше уж здесь, с… — он запнулся, подбирая слово, — с тобой. Он сказал это просто, констатируя факт. И в этой простоте было что-то такое, от чего у Какаши внутри что-то тихо и необратимо сдвинулось. — У меня, наверное, скучно, — произнес он после паузы, глядя куда-то в сторону. — Я не очень… разговорчивый. — Зато отличный слушатель, — улыбнулся Ирука. — И не отвлекаешься на глупости, когда я репетирую планы уроков вслух. Вчера, кстати, придумал, как объяснить семилеткам базовые принципы маскировки чакры, благодаря тебе. — Благодаря мне? — Какаши поднял бровь. — Ну да. Сидишь тут, молчишь, весь такой загадочный и недоступный… Прямо живое пособие по сокрытию присутствия. Какаши хмыкнул, и это был почти что смех. — Страшно представить, чему еще ты научишь своих генинов, наблюдая за мной. — О, это целая программа, — с деланной серьезностью сказал Ирука, расставляя тарелки на столе. — Как выглядеть занятым, когда просто спишь с открытыми глазами. Как есть, не снимая маски. Как выражать полнейшее безразличие одним взглядом… — Хватит, хватит, — Какаши поднял здоровую руку в сдающемся жесте. — Я уже чувствую себя экспонатом в музее. — Приятного аппетита, — Ирука поставил перед ним тарелку с рисом. Аромат поднялся вкусный и дымный. Какаши взял палочки здоровой рукой, движения еще неуверенные, но уже не такие скованные, как вчера. Первый комочек риса с кусочком моркови, попавший в рот, был простым. Теплым. И от этого тепла где-то глубоко внутри что-то оттаивало, щемяще и нежно. Это чувство было знакомым, но таким далеким, что поначалу он даже не понял, что это. А потом осенило: последний раз за ним так ухаживали, готовили еду специально для него, когда он был совсем мелким. Отец. Сакумо приходил с заданий уставший, но иногда, в редкие хорошие дни, вставал у плиты и что-то помешивал в казане, а маленький Какаши сидел за столом и ждал, уткнувшись подбородком в столешницу. Пахло тогда по-другому, но ощущение было тем же — тихим, безопасным, домашним. Потом отца не стало. И все кончилось. Еду он научился готовить себе сам, быстро и без изысков, просто чтобы не быть голодным. Никто больше не беспокоился, поел ли он, выспался ли. Никому не было дела. А теперь вот Ирука. Сидел напротив, ел свой рис и бросал на него украдкой взгляды, проверяя, все ли в порядке. Готовил ему еду. Мыл его посуду. И делал это не из долга, не потому что должен, а просто потому, что… потому что мог. Потому что, видимо, ему было не все равно. Эта простая мысль казалась невероятной. Он ел медленно, чувствуя, как усталость и напряжение понемногу отступают, растворяясь в тепле еды и в этом тихом присутствии другого человека. Физически он все еще чувствовал себя разбитым — рана ныла, тело ломило от непривычной бездеятельности. Но внутри стало светлее и спокойнее. Как будто тяжелый, холодный камень на груди потихоньку растаял. Когда тарелки опустели, а Ирука, как и вчера, принялся собирать посуду, Какаши снова посмотрел на свою руку. Повязка была безнадежно испорчена — пропиталась сукровицей, края пожелтели, и от нее действительно шел неприятный запах. — Ирука, — позвал он тихо. Тот обернулся, вопросительно подняв бровь. — Не мог бы ты… — Какаши слегка приподнял больную руку. — Хочу поменять верхний слой бинтов. А одной… не очень получается. Ирука сразу же отложил тарелку и вытер руки. — Конечно, — сказал он просто, без тени недовольства. — Где у тебя аптечка? Он нашел ее сам, в том же шкафчике под раковиной. Разложил на столе все необходимое: свежий бинт, марлевые салфетки, флакон с коричневым антисептиком, ножницы. Движения его были спокойными и уверенными. — Давай сюда, — он придвинул свой стул ближе и осторожно взял Какаши за запястье, укладывая его руку на стол на чистую салфетку. Его пальцы были теплыми и твердыми. Какаши замер, стараясь дышать ровно, пока Ирука аккуратно разматывал старый бинт. Лицо его было сосредоточенным, брови слегка сведены. Он делал это с такой же внимательной серьезностью, с какой объяснял что-то на доске в классе. — Не трогай повязку у раны, — попросил Какаши. — Просто сверху намотай. Завтра все равно пойду на перевязку. Ирука кивнул и начал накладывать свежий бинт. Действовал ловко, без лишних движений, видно было, что руки помнят, как это делать. — Спасибо, — пробормотал Какаши, когда все было закончено. Новая повязка сидела плотно, но не давила, и от нее пахло только лекарством и чистотой. — Пустяки, — отозвался Ирука, собирая использованные материалы в кучку. Он встал, чтобы выбросить мусор, и его движения были уже привычными, почти домашними в этой чужой кухне. Он вымыл руки, вытер их полотенцем. Какаши наблюдал за ним, все еще сидя за столом. Чувство тепла и странной, непривычной легкости не отпускало. Оно было сосредоточено где-то в груди, прямо под ребрами, и чем дольше он наблюдал, как Ирука собирается, тем яснее это чувство перестало во что-то более определенное, почти импульсивное. Он встал. Движение было немного скованным, но решительным. Ирука обернулся на шум, вопросительно взглянув на него. Какаши не дал ему заговорить. Он закрыл расстояние в два шага и, не задумываясь, положил здоровую ладонь на его щеку. Кожа под пальцами была теплой. Ирука замер, глаза его широко распахнулись, но он не отпрянул. Его дыхание на мгновение застряло в горле. Какаши наклонился и прижался губами к его губам твердо, без колебаний. Медленнее. Осознаннее. Он чувствовал, как Ирука сначала напрягся от неожиданности, а потом — медленно, почти нерешительно — ответил. Его губы разомкнулись в легком, едва уловимом вздохе, и Какаши почувствовал их вкус — чай, немного соли, что-то неуловимо свое. Это длилось не несколько секунд, как вчера. Это длилось столько, сколько нужно, чтобы понять: да, это именно то. Его свободная рука скользнула к основанию шеи Ируки, пальцы впутались в короткие волосы у затылка. Ирука ответил тем же — его ладонь легла Какаши на предплечье, и в этом прикосновении была вся та же неуверенная нежность, что и в его заботе. Когда они наконец разомкнулись, то просто стояли, почти касаясь лбами, дыхание сбитое, общее. Ирука не отводил взгляда, его карие глаза были темными и очень серьезными. Он смотрел, будто пытался прочитать что-то на лице Какаши, найти ответ на вопрос, который не решался задать. Он медленно, будто через силу, отстранился. Сделал шаг назад, к двери. На его лице играл румянец. — Спокойной ночи, Какаши, — сказал он тихо, голос немного приглушенный. — Спокойной ночи, — ответил Какаши, и голос его звучал непривычно хрипло. Ирука задержался еще на мгновение, его взгляд снова скользнул по лицу Какаши, а затем он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, мягким щелчком.