Под знаком змеиного глаза

      — Пока не поешь, никакой речки! Знаю тебя, убежишь — до ночи не появишься!              — Ну, Раааааааад…       — Я уже сорок лет Рад!       Слышу их из сеней. Усмехаюсь в усы, перекидывая через плечо улов: два фазана, заяц и с десяток куропаток. Фрей первый бросается внутрь, я захожу следом.       — Иан вернулся! — Лийя повисает у меня на шее, серебряный медальон в виде змеиного глаза поблескивает в вороте рубахи.       Одновременно Жала бросается на Фрея. Тот рычит как настоящий боевой лис, прижимая пушистые уши, кидается в ответ, грозно потявкивая, пытаясь уцепить зубами подвижные кольца.       — А ну, прекратили балаган! — Рад тяжело опирается на здоровую ногу, потрясает ложкой. — А ты, вернись за стол, быстро!       Слушаются его беспрекословно. Мне такое и не снилось, мои грозные крики игнорируют все — от Рада до Фрея. А тут… Лис со змеей забиваются под кровать, Лийя сползает с моих рук и возвращается на место, печально ковыряя ложкой в тарелке. Идиллия.       Подхожу, сбрасываю дичь на стол, прижимаю его к себе, впиваюсь в уста, щекоча усами, улыбаюсь довольно, чувствуя, как сбивается его дыхание, как румянец заливает щеки, как глаза начинают блестеть по-особому.       — Я доела!       Лийя у двери быстрее, чем Рад успевает со вздохом от меня отвернуться, притопывает нетерпеливо, ждет разрешения. Жала там же, обманчиво-лениво разворачивает кольца.       — Идите уже, — машет Рад на них рукой.       Лийя взвизгивает и уносится. Усмехаюсь, замечая, как Фрей слизывает с усов остатки каши. Он тоже смотрит просительно, скулит, перебирая передними лапами.       — Можно. — Тявкает и срывается с места.       Смотрю в окно, как догоняет бегущую в сторону речки тройку. Майло, волк Рада, уже с ними. Ему, в отличие от хозяина, бег в радость. Рад раньше тоже был таким. До войны.       — Вот же егоза! Ни секунды покоя!       — Она скоро вырастет и угомонится, — прижимаю его к себе снова, касаюсь невесомо губами виска.       — Знаю, — в голосе нет радости, лишь тревога, — как думаешь, она захочет вернуться? Забрать свое?       Пожимаю плечами. У меня нет на это ответа.       — Это не нам решать.       — Знаю. Если она пойдет, я пойду с ней.       Невольно бросаю взгляд на его ногу. Рад замечает и морщится:       — Не смотри так, знаю, что калека, но и от меня может быть польза. Я люблю ее, Иан, и не останусь в стороне.       Только киваю. Если она решится, в стороне не останется никто.

***

      В доме темно и сыро, будто неделю никто не топил. Смотрю на Рада. В его глазах столько боли, что хочется зажмуриться. Я дал обещание и нарушил его.       — Где ты был? — сталь и холод, а еще — упрек, знаю, что заслужил. — Тебя не было три месяца! Ты забрал Майло и исчез!       — Рад... — мне нет оправдания.       Замолкаю, потому что он замечает ее, округляет глаза. Лийя испуганно выглядывает из-за спины, вцепившись в штанину побелевшими пальцами. Личико в разводах, волосы спутаны, рубаха рваная и грязная.       — Нет. — делает шаг назад, едва не падает, наступив на больную ногу.       — Рад…       — Я сказал, нет!       Лийя снова прячется за меня, дрожит. Змея недовольно ворочается в моем наплечном мешке.       — Она всего лишь ребенок, — знаю, что прошу слишком много.       — Она его ребенок! — бьет ответом наотмашь.       — Рад…       — Нет! Отдай ее кому-нибудь!       Знаю, что эгоистичное «ради меня» не сорвется с его губ, но совесть сама нашептывает мне это. Я обещал, что больше не сделаю ему больно.       — Не могу.       — Почему?       В его глазах блестят слезы. Знаю — это не тот ответ, который он хочет услышать и принять, но все равно говорю:       — Она его ребенок.       Всхлипывает, отворачивается к окну. Жду, что скажет убираться обоим. Готов это принять. Но не говорит. Хромает к кровати, ложится поверх покрывала, съеживается, отворачиваясь к стене. Вздыхаю и выпускаю из мешка Жалу, поворачиваюсь к Лийе.       — Проходи, здесь ты будешь жить, здесь тебя никто не обидит.       Не вру. Здесь и впрямь безопасно. Слишком далеко от границы, чтобы кого-то волновало, что лис с волком живут вместе и делят постель, будто супруги, чтобы девочка-змея вызвала подозрения или ее кто-то узнал. Стискиваю зубы, глядя, как вздрагивают плечи Рада, как Лийя вместо того, чтобы отпустить, сильнее вжимается в мою ногу.       — Все будет хорошо, — обещаю ему, ей и себе. Ответом мне служит только напряженная тишина.

***

      Дорога ко дворцу ночью занимает больше времени, чем обычно. Парадная зала встречает меня тишиной и следами разрушений. Стараюсь не смотреть в ощерившиеся зубами-осколками пустые окна на главную площадь, где стоит эшафот. Не хочу гадать, какое из тел принадлежит ему.       Поднимаюсь по лестнице, мимо покореженной мебели с изрезанной обивкой. Впервые жалею, что лисьи глаза так хорошо видят в темноте. Майло идет рядом, настороженно прижав уши, Фрей дрожит в заплечном мешке, а я сжимаю кулаки. Здесь нет больше никого и ничего. За два дня мародеры вынесли все, что представляло ценность, и разломали остальное. Война закончена. Победители заняты празднованием, а проигравшие — зализыванием ран. Никому нет дела до одинокого волка, решившего поживиться остатками.       Иду прямиком в его спальню. Если и искать, то только там. Не позволяю воспоминаниям затопить меня с головой. Убираю с пола обломки балдахина, смятую грязную ткань, отодвигаю тяжелую кровать. Подцепляю негнущимися пальцами деревянные половицы. Тайник все еще там. Нажимаю в верном порядке впадины, крышка распахивается, в нос ударяет вонь экскрементов, такая, что начинают слезиться глаза.              Майло недовольно скребет нос, но, расслышав змеиное шипение, начинает щерить зубы.       — Я — друг, я пришел помочь.       Из тайника на меня настороженно смотрят две пары почти прозрачных глаз с вертикальными зрачками, такие же, как у него. Пространство внизу слишком маленькое, чтобы туда мог уместиться кто-то побольше, предназначенное, чтобы прятать бумаги и драгоценности, но не людей. Пытаюсь посчитать в уме, сколько ей. Три года? Четыре? Даже она сидит там, скрючившись в три погибели. Снимаю с шеи кулон в виде змеиного глаза, протягиваю девочке. Неожиданно цепкие пальцы выхватывают его у меня из рук и тут же натягивают на свою шею.       — Как тебя зовут?       — Лийя. А это — Жала.       Выпускаю Фрея, он совсем не рад, что оказался на свободе, кончик хвоста пугливо прячется между ног.       — Лийя, я вытащу вас оттуда, и мы отправимся в путешествие, хорошо? Только нужно будет выполнять правила, как в игре, сможешь?       Она кивает.       — Никому нельзя видеть Жалу. Она поедет в мешке, а ты возьмешь лиса. Для всех ты — лисица, пока игра не закончится.       — А у меня глазки другие.       — Мы их спрячем.       Когда выходим из города, я рад, что у Лийи на глазах повязка как у слепой, потому что идти приходится через площадь. Я тоже не хочу смотреть, но у городских ворот все равно оборачиваюсь к эшафоту. Сердце пронзает острой иглой, шатаюсь, как пьяный, едва не теряя равновесие.       — Чего застряли? — кричит охранник.       Он устал, поток беженцев с каждым днем все больше. Подхватываю Лийю на руки и больше не оборачиваюсь.

***

      Третий день Рад не приходит в себя. Осмотревший его местный лекарь говорит, что опасности нет, но я не очень-то ему верю. Хотя его руки ловко ломают успевшие криво срастись кости и выравнивают заново, укрепив плотно лубком.       Врач ничего не спрашивает. Понятно и так: в последний год жителей в деревне прибавилось — обвиненные в шпионаже, осужденные за мародерство, целые семьи, бегущие от кредиторов, и такие дезертиры, как мы. У каждого здесь свои секреты, оттого и к чужим относятся уважительно.       — Воды, — он, наконец, открывает глаза, глядит мутно, пьет шумно большими глотками и лишь затем фокусирует взгляд на мне.       — Иан? Но как?       Не рассказываю, как искал его во всех батальонах, куда распределяли волков, как почти сутки рыскал по полю среди вони и трупов, как тащил его на себе, без надежды, что выживет, на одном своем упрямстве.       С тех пор как он выгнал меня взашей прошло два года, и я не хочу чтобы теперь он считал, что что-то мне должен.       — Тебе надо отдыхать. — Хочу накрыть его ладонь своей, но замечает и убирает руку. В груди ноет старый шрам. Заслужил. — Все потом, отдыхай.       — Нога? — спрашивает отрывисто, скрывая эмоции, но страх я чувствую и так.       — На месте.       Мой тон, видимо, не позволяет вздохнуть с облегчением.       — Но?       — Бегать ты больше не сможешь.       Молчит, отворачивается к стене. Сижу некоторое время, не решаясь опять протянуть к нему руку. Наконец встаю и выхожу на улицу. Уже закрывая дверь, я слышу сдавленные рыдания. Майло во дворе вторит им пронзительным воем.       Неделю не разговариваем. Готовлю еду, помогаю ему с одеждой, вожу до нужника и обратно. Тишина давит, разъедает душу, выворачивает внутренности наизнанку. Сбегаю на охоту, в лесу легче, но лишь до момента, пока не нужно идти обратно. Зову Майло с нами, но он только тяжело вдыхает и остаётся караулить хозяина.       В этот раз забываю силки и возвращаюсь почти сразу. Замираю на пороге. Кровь стынет и ледяными каплями стекает по позвоночнику. Рад, балансируя в центре комнаты на одной ноге, пытается перекинуть через балку верёвку, на другом конце которой петля. Останавливается, замечая меня. В глазах ни сомнения, ни страха, лишь вызов и упрямство.       — Рад... — наконец нарушаю молчание.       — Мне не нужна твоя жалость.       — Рад... — делаю шаг к нему.       — И на твоё осуждение мне плевать.       — Рад..       Делаю, наконец, то, что нужно было сделать ещё два года назад. Падаю перед ним на колени, обнимаю здоровую ногу, прижимаюсь к ней лбом.       — Прости меня. Прости, прости, — повторяю, как заведённый, чувствуя, как деревенеет в моих руках. — Я люблю тебя, я так тебя люблю, не оставляй меня. Ты мне так нужен.       — Встань, — говорит хрипло, но не отталкивает, и я не подчиняюсь. Мотаю головой, крепче вжимаясь в ногу. — Я не верю тебе, Иан. Ты преподал мне хороший урок, что лисам нельзя верить.       — Поверь, — прошу почти шепотом, — пожалуйста, я больше никогда тебя не предам, никогда не сделаю больно.       — Даже если он тебя позовет, — от горечи в голосе сжимается сердце. — Не побежишь к нему, виляя хвостом?       Не могу сказать правду. Не могу произнести, что любовь к Раду для меня, как вода в жаркий день, а к нему — будто вино для пьяницы. Я знаю, что с Радом меня ждет жизнь, но если он поманит, не смогу противиться. Но он больше не позовет, и поэтому говорю другую правду.       — Я его больше никогда не увижу и больше никогда не поеду в столицу, клянусь.       Молчит, и я покорно жду его вердикта. Так и стою на коленях, пока дрожащие пальцы не касаются моих волос. И лишь тогда расслабляюсь, трусь щекою о его штанину, поднимаю вверх лицо, подставляя под его ладони. Поднимаюсь поцелуями по ноге, задираю подол рубахи, прижимаюсь губами ко впалому животу. И только тогда встаю с колен. Воровски пробираюсь еще выше, обхватываю губами темный сосок.       И лишь тогда не выдерживает. Стонет гортанно, тянет меня за волосы вверх, находит мои губы, целует глубоко, страстно, кусает до боли, до крови, пробирается руками под рубашку, заставляя плавиться от горячечных прикосновений, жадных, тоскливых, соскучившихся. Я тоже скучал, так что ждать больше не могу. Разворачиваю его спиной к себе, заставляю опереться руками на подоконник. Удерживаю его одной рукой почти на весу, чтобы не тревожить ногу, а второй приспускаю свои и его штаны. Вожу несколько раз между ягодиц, чтобы хоть немного было легче, а после беру его. Через сопротивление мышц, через мою и его боль, через его вскрик и мой стон. Потому что нам сейчас не до нежности, нам бы раздробить друг друга, разломать на осколки, чтобы слепить потом заново, как криво сросшиеся кости.       Лежим в кровати молча, тишина больше не давит, укрывает уютным пледом.       — Когда завтра пойдешь на охоту, найди несколько больших палок поровнее, хочу сбить себе костыль.       — Я пока не буду ходить на охоту, — говорю аккуратно, не хочу портить момент.       — Ты можешь спокойно идти, я ничего не сделаю, обещаю.       Киваю, зарываюсь лицом ему в подмышку. Боюсь, но не имею права не верить его обещанию. Не после того, как он поверил моему.

***

      — Иан. Ты все-таки пришел.       Шепот, больше похожий на стон, мурашками проносится по телу, замирая внизу живота. Подходит быстро, обвивает мою шею тонкими руками, прижимается губами к коже под распахнутым воротом, касается юрким раздвоенным языком трепещущей жилки.       — Разве я мог ослушаться приказа, ваше величество?       Отстраняется, смотрит внимательно. Знаю, что зарываюсь, что эти руки могут приносить не только удовольствие, но так злюсь, что не готов следить за языком. Больше на себя. Но и на него тоже.       — Обиделся, — констатирует он, наклоняя голову вбок. — Потому что я завтра женюсь? Потому что отсылаю тебя прочь из города? Или потому что вырвал тебя из постели твоего волка?       Удивление пробирается в раздутые ноздри с запахом благовоний, сжимает легкие стыдом и отголоском будущей боли. Рад не простит. Даже хитрому лису не под силу обмануть волчий нюх.       — Что? Думал, я не узнаю?       — Думал, тебе все равно.       — Мне не все равно, — прижимается снова, обжигает ухо горячим воздухом, пока длинные пальцы скользят по моей рубашке, расстегивая пуговицы. — Настолько, что я бы сделал коврик из волчьей шкуры, если бы у меня было, что тебе предложить взамен.       Молчу. Мне тоже нечего ему предложить. Кроме себя. Потому отдаю единственное, что могу. Позволяю увлечь себя на огромную кровать под белоснежным балдахином, помогаю снять остатки одежды, охотно раздвигаю ноги, чувствуя, как наваливается на меня всем весом. Его теплая сухая кожа скользит по моей, горячей и мокрой, руки ласкают, заставляя гореть, плавиться от жалящих искорок предвкушения. Стону, кусая губы, пытаясь сдержать голос, ловлю его губы, облизываю языком каждый сантиметр, чтобы запомнить, впечатать в себя навсегда. Принимаю в себя, выгибаюсь от боли, двигаюсь навстречу. Ловлю ощущение, когда внутренности наполняются жаром, когда густое удовольствие растекается вязким сиропом по телу, оседая в конечностях. Когда крик рвется наружу, впиваюсь ногтями в его спину, оставляя напоминания о себе на идеальной коже, выгибаюсь в экстазе и долго дрожу, пока жесткими толчками доходит до финала и он.       — Помоги. — Приходит в себя первым.       Двигаем кровать. Невольно запоминаю, какие доски поднимает и какие нажимает впадины — проклятую лисью натуру никуда не деть. С любопытством заглядываю через плечо. Небольшое пространство почти пустое, лишь диадема его матери, пара свитков да…       — Это тебе. — протягивает кулон в виде змеиного глаза. — Хочу, чтобы ты хранил его у себя.       — Зачем? — не тороплюсь брать подарок, знаю, что это не просто безделушка.       — Грядет война. Я хочу, чтобы ты сохранил его.       — Но ты ведь женишься, чтобы этого не случилось? — звучит горче, чем мне бы хотелось.       — Орсана подарит мне наследника и объединит наши королевства. Я переживаю не о Юге. Что-то надвигается с Запада.       Застегивает цепочку на моей шее, будто удавку. Не сопротивляюсь, чувствую, как ледяной ужас сковывает внутренности, отодвигая личные проблемы на задний план.       — Когда?       — Полгода, может год.       Останавливает меня уже у самой двери.       — Иан. — Прячу глубже отчаяние, встречая его взгляд. — Я люблю тебя.       — И я тебя, Дивай.