А ты — моим?

— Цирци, я уверен, что ты выглядишь прекрасно. Ты всегда выглядишь прекрасно, — голос Гермеса, обычно звонкий и полный едва сдерживаемой энергии, сейчас звучал устало, но старался быть мягким.       Он нарочито сделал ударение на слове «всегда» и тяжело вздохнул, прислонившись горящим лбом к прохладному стеклу трамвайного окна. За стеклом плыл промозглый, но такой же яркий город, подёрнутый дымкой летнего дождя.       День начался ужасно, а ведь он планировался и выстраивался в голове чуть ли не несколько месяцев. Сперва Аврора, его золотистый ретривер, с утра отказалась вставать на все четыре лапы, жалостливо припадая на переднюю правую. Это был нож в сердце. Ещё вчера вечером она радостно неслась по парку за палкой, её шерсть отливала золотом в свете фонарей. Занозу загнала, что ли? Гермес на коленях, при свете настольной лампы, тщательно осматривал каждую подушечку — ничего. Только встревоженный, влажный взгляд карих собачьих глаз.       А потом пришло сообщение от Тири. «Задержусь у врача. Извини». Коротко, без подробностей. Но винить парня в непунктуальности Гермес не мог — совесть не позволяла. Всё же о колоссальном значении сегодняшнего дня для них обоих он упорно молчал, желая сделать сюрприз. — Ну, не упрямся, Рори. Легче, девочка… Нет, я не тебе, — пробормотал он, спускаясь с трамвая и натягивая капюшон. Собаке, которая неохотно семенила рядом на поводке, стало хуже, и теперь он почти тащил её на руках, чувствуя, как ноет спина. Параллельно в беспроводных наушниках тревожным ручейком лился голос Цирцеи. Та, кажется, билась в панике, не сумев дозвониться до Телемаха, но дозвонившись до него. Удивительно. Хотя Телемах сейчас жил у Антиноя, так что некоторые варианты его «недоступности» были очевидны и не вызывали беспокойства. — Вы идёте на ужин, Цирци, переживать не о чем. Ты же всё продумала до мелочей, — попытался он влить в голос уверенность, пробираясь под дождём к знакомой вывеске ветеринарной клиники.       Эти слова, однако, открыли лишь новую порцию тихой истерики. Зевс всемогущий, — мысленно взмолился Гермес. Цирцея, перед чьим острым языком пасовали взрослые мужчины, так ни по одному своему парню не рыдала в трубку, а сейчас полностью потеряла голову из-за этой девушки с поэтичным именем. Но он её прекрасно понимал. Понимал эту сладкую, парализующую панику.       Ему самому было всего шестнадцать, тёплым летним днём, когда он, спеша со встречи, неловко свернул за угол и сбил с ног высокого незнакомца в очках. Тот грохнулся на асфальт, и хруст стекла прозвучал, как приговор. Гермес, бледный от ужаса, поднял его, чуть ли не моля о прощении, заикаясь и предлагая оплатить новые очки, довезти, донести, что угодно. Так у него в телефоне появился номер Тиресия. А потом, уже дома, после неловкого чая, — и диагноз. — У меня хороидеремия, — спокойно сказал тогда Тиресий, как о погоде.       Гермес узнал, что несёт этот набор звуков, позже, когда вбил странное слово в поисковик. «Редкое наследственное заболевание… прогрессирующая дегенерация… «куриная слепота» в подростковом возрасте… потеря периферического, а затем и центрального зрения к 50–60 годам…» Сухие, бездушные строчки пестрели терминами, которые он так и не запомнил до конца. Но он запомнил другое. Как смеются его глаза, когда он шутит. Как щурятся, пытаясь разглядеть то, что он ему показывал. Как смотрят сквозь него, когда Тиресий задумывается. Гермес влюбился в эти глаза. Даже зная, что однажды они больше никогда не увидят мира. Он дал себе слово — будет носить на руках, если придётся. Будь прокляты все ступеньки в мире.       Всего шестнадцать, когда он полюбил парня. Всего шестнадцать, когда перестал видеть в мире кого-либо, кроме него. И всего семнадцать, когда, прижавшись лбом к его виску в темноте улиц, услышал шёпот: «Я тоже».       Сейчас ему двадцать два. И Тиресий, его Тири, со своим тихим упрямством, острым умом и памятью, хранящей, кажется, историю всего мира, всё так же оставался неподвижным центром, вокруг которого вращалась вся его вселенная. — Герм? Гермес? Ты меня вообще слушал?— Да, дорогая? Каюсь, выпал на минуту, — он вздрогнул, словно очнувшись. За то время, пока память уносила его в прошлое, Цирцея в настоящем, кажется, успела выплакаться и успокоиться, а Аврора — окончательно понять по знакомым запахам, куда её несут. Таскать двадцать пять килограммов живого, печального золота на руках было отдельным видом искупления.       Его признание вызвало сперва тяжёлый, драматический вздох в трубке, а затем — тихий, сдавленный смешок. Это был хороший знак. Лёд тронулся. — Ладно, спасай свою принцессу. Но потом — расскажешь всё. Как прошло у врача у Рори, и… как пройдёт вечер. Договорились?— Договорились, — твёрдо пообещал Гермес, толкая дверь клиники, откуда пахнуло антисептиком. — Обязательно расскажу. Если, конечно, не забудет.

***

      От слов ветеринара Гермес мог лишь глупо хлопать глазами, ощущая, как внутри медленно закипает смесь облегчения и глупейшего раздражения. Его нагло, цинично и с преступной артистичностью надурили. Заставили таскать на руках здоровенную, хитрую ретривершу через полгорода под дождем. — То есть… с лапой у неё всё в полном порядке? — переспросил он, не веря своим ушам.       Аврора, словно почувствовав завершение спектакля, сидела на скользком столе, виновато опустив влажную морду и искоса поглядывая на хозяина. Она знала, что могли бы и поругаться, но, кажется, понимала — самый опасный момент миновал. Теперь можно снова быть милой. — Абсолютно здоровая, активная девочка, — улыбнулась врач, почесав собаку за ухом. И тотчас же хвост Авроры забил веселую, предательскую дробь по металлической поверхности стола. Маленькая, хитрая сучка, — беззлобно подумал Гермес, чувствуя, как напряжение дня начало медленно отступать, оставляя после себя лишь слабую дрожь в уставших руках. Стоило им покинуть клинику, как Аврора, будто и не бывало, рванула с поводка, энергично обнюхивая каждую лужу и столб. Ни намёка на хромоту, ни тени страдания. «Ей просто не хватало внимания, вот и разыграла целый спектакль», — звучало в ушах. Ну что ж, актриса от бога.       Достав телефон, Гермес даже не стал листать список контактов. Номер любимого висел самым верхним в избранном — на звонки от Тиресия он отвечал всегда, даже если был при смерти или убуханным до предела. — Наша драгоценная дочь — беспринципная симулянтка, — произнёс он, едва раздались гудки.       И всё. Вся остаточная обида на собаку, на слякоть, на сорванные планы и на весь несправедливый мир — растворилась в мгновение ока, стоило лишь услышать в трубке тот самый, сдержанный, но такой тёплый смех Тиресия. К чёрту принципы. Пусть симулирует хоть каждый день, если это будет вызывать у него этот смех. — И что сказал врач? — спросил Гермес.       Пока они говорили, он дождался трамвая и втолкнул туда виновато виляющую хвостом Аврору. Оставалось довезти её до дома, дождаться самого Тири и наконец-то отправиться на то самое, выстраданное свидание. От одной мысли об этом руки снова предательски задрожали, а сердце принялось колотиться где-то в горле, сбивая дыхание. — Ничего плохого. Но и ничего хорошего, — после паузы честно ответил Тиресий.       Гермес знал эту интонацию. Когда парень замолкал, ему нужно было несколько секунд, чтобы собрать мысли в точные, выверенные фразы.— Ухудшений нет. Но это лишь вопрос времени. Доктор говорит, что зрение может «просесть» резко, в любой момент. Как ступенька. И её нельзя предсказать.       Гермес молча сжал кулак в кармане. Он был готов спустить всё своё немалое наследство на поиски лечения, на клиники, на что угодно. Но они оба знали — есть вещи, которые не купить. Их надежда была хрупкой и тихой: что медицина где-то там, в будущем, сделает рывок. Что однажды им скажут не «подождём», а «нашли способ». — Мы справимся, — твёрдо сказал Гермес, и это не было пустой утешкой. Это был факт.       Вне всяких сомнений. Он станет его глазами, его тростью, его подробнейшей картой мира. У них уже были свои ритуалы. В тихие вечера, устроившись в своём «гнёздышке», они говорили о том, что Тири хотел бы увидеть, пока ещё может. Не экзотические страны даже, а простые вещи: как выглядит иней на ветке в деталях, какой точный оттенок у заката над городской крышей, как улыбается сам Гермес, когда думает, что на него не смотрят. А Гермес учился. Учился описывать мир так, чтобы слова рожали в воображении Тиресия картины, ярче любой фотографии.       Главным, и почти единственным, камнем преткновения в их отношениях с самого начала были деньги. Когда один может, не задумываясь, купить последнюю модель телефона, а второй подсчитывает копейки до зарплаты, отказывая себе во всём, кроме самого необходимого. Историк с прогрессирующей потерей зрения — не самая востребованная на рынке вакансия. Гермесу с его состоянием было строго-настрого запрещено тратить на них больше определённой суммы. Пока в один день он не нашёл простое решение: деньги просто начали перечисляться на счёт Тиресия. «Сам реши, на что нам лучше потратиться в этом месяце».       Ссоры поначалу были жаркими. Тиресий отказывался от дорогих подарков, чувствуя себя обязанным, а Гермес злился от этой гордости. Сейчас, спустя пять лет, мало что изменилось в принципах Тири, но Гермес научился с этим жить. Единственными «роскошными» подарками, которые были приняты без боя, стали новые, идеально подобранные очки и та самая квартира. Небольшая, светлая, обставленная так, чтобы в ней мог свободно и безопасно жить незрячий человек.       В ней всегда горел приглушённый, тёплый свет — неяркий, но достаточный для ослабленного зрения Тиресия в ночные часы, чтобы он не пугался внезапной темноты. Счёт за электрительство Гермес тщательно прятал и оплачивал втихую, как контрабанду. Вся мебель была лишена острых углов — их либо спилили вручную, либо подобрали изначально скруглёнными. Даже дивана в привычном понимании не было: лишь груда огромных подушек и мягких пледов на низком помосте, напоминающее уютное лежбище или гнездо. Их гнездо. — Во сколько у нас бронь? — спросил Тиресий, вернув Гермеса к реальности.       Тот судорожно достал телефон. Время, высветившееся на экране, заставило его внутренне ахнуть. Они пиздецки опаздывали. Идеальный план дал очередную трещину. — Не переживай, — сказал Гермес, и голос его звучал спокойнее, чем он чувствовал себя на самом деле. — Успеваем. Всё под контролем.       Он просто позвонит в ресторан. Перенесёт. Сейчас самое важное — не паника, а тот, кто ждёт его на другом конце провода. Мир не рухнул. Он просто иногда немного хромает, а потом снова бежит вперёд, виляя хвостом. — Ладно, я буду дома через полчаса. В худшем случае, — сказал Тиресий, и в его голосе сквозь обычную сдержанность пробивалась лёгкая, едва уловимая усталость от долгого дня.       «В худшем случае». Гермес мысленно перевёл: значит, будет через двадцать. Тири всегда закладывал лишнее время, словно его мир был выстроен из осторожных «на всякий случай». — Мы будем тебя ждать, — ответил Гермес, намеренно сделав голос тёплым и твёрдым, словно это могло передаться через сотни метров и поддержать.       Стоило звонку оборваться, как из его груди вырвался слишком долгий, слишком обречённый выдох. К этому моменту уже была их остановка, на которой Гермес поспешил выйти.       Он прислонился к холодной стене остановки, закрыв глаза на секунду. Двадцать минут. У него были двадцать минут, чтобы вдохнуть жизнь в план, который выстраивался месяцами, но начал трещать по швам с самого утра. Пять минут на то, чтобы позвонить в ресторан, перенести бронь, извиниться. Ещё двадцать пять — чтобы привести в порядок хаос, который успела натворить Аврора, и самого себя.       Его взгляд упал на неё. Аврора сидела у его ног, положив морду на лапы, и смотрела на него снизу вверх своими карими, полными безграничного доверия и вины глазами. Хвост слегка пошевелился по мокрому асфальту — вопросом. И этот простой, честный взгляд стал якорем. Уголок его губ, против всей логики и усталости, дрогнул и потянулся вверх, в скупую, но искреннюю улыбку. Он наклонился и почесал её за ухом. — Ну что, артистка? Наигралась? Теперь нам с тобой надо превратиться в фокусников. Быстро-быстро.       В его словах не было уже и тени раздражения, только принятие и какая-то авантюрная решимость. Он поднялся, встряхнулся, будто сбрасывая с себя остатки дневного раздражения, и потянул поводок. — Пошли, Рори. Надо успеть создать волшебство. Или хоть его подобие.       Он зашагал быстрее, уже не тащась, а почти бегом, и собака, забыв про все свои утренние хитрости, радостно засеменила рядом.

***

— Я надеюсь, будет не как в прошлый раз, когда ты просто выкупил все столики в зале, — сказал Тиресий, и его голос прозвучал ровно, но Гермес уловил в нём ту самую, знакомую до мурашек, нотку опасного спокойствия.       Тот самый случай. После него они не ходили в рестораны два долгих года. Только домашние ужины, пикники и кафе с пластиковыми стульями. Два года раскаяний, клятв, что «больше никогда», и медленного, как затягивание раны, прощения. Этот день должен был всё исправить. — Не как в прошлый раз, — поспешно заверил Гермес, и в его голосе прозвучала мольба, которую он сам ненавидел.       Здесь действительно были другие люди. Горстка изысканно одетых пар за столиками, расставленными так далеко друг от друга, что разговоры соседей превращались в приглушённый, неразборчивый шёпот. Сама эта расстановка кричала о баснословных чеках. Суровый, хоть и любящий, но оттого не менее пронзительный взгляд Тиресия Гермес выдержал, не стоически, а с выражением побитой, виноватой собаки — тем самым, которое он ловил у Авроры утром. Ну не мог он позвать его сегодня в простое кафе. Не в эту дату. Просто не имел права.       Когда выяснилось, что в меню, вручённом Тиресию, не было указано цен, Гермес почувствовал, как земля уходит из-под ног. От этого молчаливого укора хотелось буквально сползти под стол и там затаиться. — Не знаю, какой повод может тебя оправдать сегодня, — тихо произнёс Тиресий, откладывая меню.       Гермес уже говорил о его отношении к дорогим подаркам? Так вот это были ещё цветочки. Сейчас расцветал целый, дорогущий ядовитый букет. Повезло лишь, что его любили достаточно сильно, чтобы не встать и не уйти. Эта мысль одновременно грела и жгла.       Но затем принесли еду. И что-то сломалось в напряжённой тишине между ними. Говядина действительно таяла во рту, превращаясь в нечто невесомое и насыщенное. Вино, подобранное сомелье (Гермес тайком консультировался неделю), раскрывалось тонкими нотами, идеально дополняя вкус. Тиресий, всегда ценивший хорошую еду как одно из немногих доступных ему неизменно ярких удовольствий, слегка расслабил плечи. Маленькая победа.       А потом заиграла музыка. Не фоновая запись, а живая — струнный квартет, мягко заполнивший пространство зала переливчатыми, тёплыми звуками. У Гермеса на сердце отлегло. Ему всё-таки удалось их задержать, уговорить сыграть на полчаса подольше.       Любовь Тиресия к классике не была неожиданностью. Он включал её, погружаясь в работу над статьёй. Она звучала фоном, пока он, готовил на их маленькой кухне. Она заполняла тишину, когда зрение отказывалось различать буквы от долгого чтения. Да, намёков было более чем достаточно.       Он замер, слегка склонив голову набок, ловя каждую ноту. Суровость в его чертах растаяла, уступив место глубокой, сосредоточенной внимательности. Гермес, рискуя, осторожно протянул руку через стол, касаясь его пальцев. — Это… Боккерини? — тихо спросил Тиресий, не отнимая руки. — Менуэт, — так же тихо подтвердил Гермес, чувствуя, как в его груди расправляется что-то сжатое и колючее. — Ты как-то говорил, что он… что он похож на светлячков в сумерках.       Тиресий ничего не ответил. Но его пальцы слегка сжались вокруг пальцев Гермеса.

***

— О, а помнишь, как ты заставил меня неделю бегать по библиотекам в поисках несуществующей книги? — Гермес произнёс это с лёгкой, едва уловимой усмешкой, которая заставила уголки его глаз чуть сморщиться. Он никогда не забудет. Никогда и ни за что. — Я надеялся, что ты уже забыл об этом, — Тиресий фальшиво вздохнул, но сам не смог сдержать широкой, чуть виноватой улыбки. Его взгляд, обычно такой сосредоточенный и внимательный, сейчас был обращён куда-то вдаль, к тёмной полосе реки, но в нём мерцала тёплая искорка воспоминаний.       Это была его любимая история. История их странного, нелепого начала, когда Тиресий — сдержанный, ироничный и казавшийся таким неприступным — отчаянно пытался отвадить назойливого, слишком яркого и прямолинейного поклонника. Он сыпал саркастическими замечаниями, давал невозможные поручения, вроде поиска мифического тома «Политической истории Этрурии в изложении для глухих». А Гермес с упрямством, достойным лучшего применения, носился по всему городу, возвращался с пустыми руками, но с ещё более горящим взглядом. Он делал вид, что не понимает намёков, что не слышит отказов. И, как оказалось, не зря.       Вечер, насыщенный ужином и тихой музыкой, решили завершить прогулкой. Гермес шёл, чувствуя под своей ладонь твёрдый и знакомый изгиб локтя Тиресия. Они давно приспособились друг к другу: Гермес чуть направлял его, мягко смещаясь в сторону, чтобы обойти трещину в асфальте или невысокий бордюр. Это движение стало естественным, почти неосознанным.       Но в какой-то момент инициативу перехватил Тиресий. Он замедлил шаг, потом вовсе остановился. Его взгляд скользнул по силуэтам фонарей, отражающимся в чёрной воде, по контурам знакомых зданий. — Знакомое место, — тихо произнёс он. — Мы же здесь столкнулись?       Гермес едва сдержал дрожь. Все дороги ведут в Рим, но сегодня он целенаправленно вёл их сюда. На этот конкретный перекрёсток, в этот час. Он месяц наблюдал, вычислял, когда набережная ненадолго пустеет, оставаясь в распоряжении случайных влюблённых и одиноких мечтателей. И вот сейчас, кроме них, здесь никого не было, лишь далёкий гул города служил фоном. Всё было предоставлено воле случая, но сердце бешено колотилось, будто он управлял этим случаем лично. — Здесь, — просто подтвердил Гермес, голос чуть охрип. — Мне пришлось выкинуть те очки, к слову, — сухо заметил Тиресий.       Волна стыда и нежности накатила на Гермеса с новой силой. Сколько раз он извинялся за тот давний толчок, за разбитые стёкла, а потом — за каждую свою оплошность, неловкость, за само своё настойчивое присутствие в жизни этого человека. Шесть долгих лет. Год из которых он только надеялся, без малейшей уверенности. — Тири…       Тиресий перевёл на него взгляд. В его каре-зелёных глазах, обычно таких проницательных, читалось лёгкое недоумение. Почему мы стоим? Что-то не так? — Это было ровно шесть лет назад, — выдохнул Гермес, и слова прозвучали громче, чем он планировал.       Этот момент он продумывал сложнее всего. Как это показано в кино? Один встаёт на колено, другой заливается слезами. Но как сделать это по-честному, между двумя мужчинами, без пафоса, но со всей серьёзностью, которой этот шаг заслуживает? — И уже тогда я понял, — начал он, заставляя голос звучать ровнее, — что хочу стать для тебя кем-то большим, чем простым незнакомцем с улицы. Больше, чем надоедливым поклонником. Хотел стать твоей опорой. Тем, кто пройдёт рядом через любые невзгоды.       Это были не слова о любви с первого взгляда. Это было признание в том, что беззаботный, избалованный судьбой Гермес вдруг захотел меняться. Вырасти. Стать человеком, достойным стоять рядом с тем, кто всегда казался ему мудрее, сильнее и целостнее. — Я до сих пор помню вкус того чая, которым ты меня тогда угостил. Дешёвый, пакетированный, с лимоном.       И поэтому до сих пор покупает именно эту марку, не глядя на полку, зная, что этот вкус нравится Тиресию. — Помню твой шёпот в ответ на моё, кажется, сотое «Я люблю тебя». И помню, как думал, что ослышался.       Два слова. Они изменили всё. Теперь он слышит их каждый день, но хранит в памяти самые первые. — Помню наш первый поцелуй. Ты потом целую неделю вёл себя так, будто его не было.       А Гермес и не настаивал. Он ждал. Ждал, пока Тиресий сам не потянется к нему снова, чтобы ответить ему со всей той любовью, которая копилась и росла внутри все эти месяцы ожидания.       Кажется, на его лице в этот момент было написано абсолютно всё. Весь страх, вся надежда, вся любовь, не умещающаяся в груди. Гермес медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, опустился на одно колено. Мокрый асфальт тут же отозвался холодом через тонкую ткань брюк. Дрожащей рукой он потянулся в карман, где лежала маленькая бархатная коробочка, оттягивающая ткань своим ничтожным, но невероятным весом. Он чувствовал, как бьётся его сердце — гулко, где-то в горле, будто пытаясь вырваться наружу. — Я хочу и дальше быть твоей опорой, — его голос дрогнул, сдавленный и хриплый. Руки, державшие коробочку, казались ледяными, хотя вечер был по-летнему тёплым, и в воздухе витал лишь свежий, чистый запах после дождя. — Хочу дарить тебе свою любовь каждый новый день. Тиресий… Ты станешь моим мужем?       Он сознательно выбрал эту формулировку. Не «выйдешь за меня», предполагающее пассивность, а «станешь моим мужем». Как равный. Как партнёр.       В кино в этот момент наступает напряжённая пауза. Зритель ждёт, затаив дыхание. Гермес тоже приготовился к этой бесконечной секунде молчания, к леденящему страху в животе. Но её не случилось.       Тиресий даже не дал ему полностью выдохнуть после вопроса. В его глазах не было ни растерянности, ни слёз. Было стремительное, ясное понимание, а затем — решимость, более твёрдая, чем мокрый асфальт под ногами. Он, не говоря ни слова, опустился перед Гермесом. Точно также на одно колено. И из кармана своего пальто он достал вторую бархатную коробочку, точь-в-точь такую же. — А ты — моим? — спросил он. Его голос был тихим, но абсолютно чётким, без тени дрожи. В нём звучала только уверенность и та самая, редкая, обнажённая нежность, которую он показывал так избирательно.       От неожиданности, от совершенной, счастливой абсурдности этого зеркального жеста, у Гермеса перехватило дыхание. В груди что-то оборвалось и взмыло вверх, к самому горлу, горячей волной. Он мог только кивнуть, беззвучно, а потом выдавить из пересохшего горла сдавленное, сиплое: «Да». — И я — да, — так же просто, как констатируют факт, ответил Тиресий.       И тогда они, забыв про коробочки, про асфальт, про весь мир, потянулись друг к другу. Их губы встретились в поцелуе — жарком, сбивчивом, неловком от смеха, который прорывался сквозь него. Они смеялись, целуясь, и слёзы, которые всё же навернулись Гермесу на глаза, были солёными на их губах.       Только потом, не отпуская друг друга, они нащупали коробочки. Кольца были простыми, матового белого золота. На внутренней стороне каждого была выгравирована одна фраза шрифтом Брайля, чтобы прочесть её можно было даже с закрытыми глазами, даже через полвека. Они надели их друг другу дрожащими пальцами, и металл, согретый их руками, казался частью их самих.       Когда они поднялись, то ещё долго стояли, обнявшись, прижавшись лбами друг к другу. Смех стих, уступив место глубокому, безмолвному пониманию. Тиресий поправил свои очки, которые съехали на нос во время всей этой суматохи, и Гермес фыркнул, вспомнив, с чего всё началось шесть лет назад на этом же месте. — Я знаю одну церковь, что работает в это время, — прошептал Гермес, его губы всё ещё касались уголка рта Тиресия, а слова, казалось, висели в воздухе между ними, горячие и торопливые. Его пальцы, теперь украшенные тонким ободком кольца, нервно перебирали складки на спине одежды Тиресия. Весь его вид, каждая клеточка, излучали нетерпение — будто он уже готов был сорваться с места и бежать освящать их новообретённый статус перед лицом всех святых и законов.       Тиресий отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. В его глазах, обычно таких тёмных и сосредоточенных, сейчас плавилось что-то невероятно мягкое, умиротворённое и… насмешливое. Он нежно сжал запястье Гермеса, ощущая под пальцами бешеный пульс. — Дай мне побыть женихом дольше пары минут, — сказал он, и в его голосе звучало тёплое, сдержанное удивление. — Мы только что опустились на колени на мокрый асфальт, Герм. Дай этому… осесть. Дай мне насладиться тем, что ты теперь мой жених. А я — твой. Это звучит дико. И прекрасно.       Он поднёс свою руку с новым кольцом к слабому свету фонаря, не столько чтобы разглядеть, сколько чтобы почувствовать его вес, его присутствие. Улыбка играла на его губах — не та, язвительная, что бывала обычно, а тихая, глубокая, почти недоуменная от собственного счастья.       Гермес застонал, но это был стон полный облегчения и согласия. Он притянул Тиресия обратно, прижавшись лбом к его виску. Его пыл немного остыл, превратившись в тёплое, нетерпеливое брожение где-то под рёбрами. — Ладно, — выдохнул он прямо в его волосы, пахнувшие дождём и шампунем. — Но только пару месяцев. Или недель. Или… дней. Я не железный, Тири. Я хочу, чтобы все об этом знали. Хочу, чтобы это было официально, на бумаге, везде. — И будет, — тихо пообещал Тиресий, проводя ладонью по его спине.