Сахар и крахмал

***

      Britney Spears — «Gimme More»       Если бы эта история была похожа на другие, все началось бы с того, что бедная, но гордая студентка Ан Юджин, двадцать два года, черные волосы под идеальной корейской челкой, ростом сто семьдесят три сантиметра (что, конечно же, делало ее хрупкой и незащищенной), устроилась бы на работу официанткой в дорогой клуб. И там ее чистый, невинный взгляд поймала бы владелица этого клуба, таинственная и опасная красавица с розовыми волосами.       Все так и было. Почти.       Ким Гаыль, двадцать три года, сто шестьдесят четыре сантиметров, длинные розовые волосы и прямая челка до глаз, действительно владела этим местом. И да, она заметила Юджин. Но не потому, что та уронила поднос с бокалами для шампанского, а потому что Юджин, обслуживая столик вальяжных мажоров, нахамила им так виртуозно и тихо, что те даже не сразу поняли, что их только что уничтожили. Гаыль, наблюдавшая за этим через камеры в своем кабинете, фыркнула в свой безалкогольный мохито. Мило.       Если бы это была та самая история, Гаыль бы подозвала к себе менеджера и велела уволить наглую официантку. А потом, мучимая угрызениями совести, разыскала бы ее под дождем и предложила… работу получше.       Но Гаыль была Палачом в своей собственной жизни. Она сама спустилась в зал, подошла к Юджин, которая как раз вытирала стол, и сказала ровно следующее:       — Слушай, я заплачу тебе в три раза больше, если ты будешь продолжать в том же духе. Но только когда я даю команду. И будешь носить то, что я скажу. Договорились?       Юджин выпрямилась, посмотрела на эту розовую фею, явно выпавшую из какой-то аниме-саги, и медленно улыбнулась. Улыбка была неблагодарной работницы, поймавшей золотую жилу. Никакой робости.       — А форма будет кружевная? — спросила она, не моргнув глазом.       — Обязательно, — ответила Гаыль, чувствуя, как сценарий дает первую трещину.       Так началась их… Ну, в обычных историях это называлось бы «мутными, странными, но страстными отношениями». Гаыль покупала Юджин дикое нижнее белье: корсеты, комплекты с подвязками, чулки с швом — все исключительно черное, вопреки ожиданиям от розововолосой сахарной мамочки. Юджин носила это под строгими костюмами, которые Гаыль покупала ей тоже. И периодически, по команде, срывала покровы с какого-нибудь наглеца, пока Гаыль наблюдала из-за стойки, пряча улыбку за бокалом.       Казалось бы, идеальная схема. Богатая, немного скучающая красотка и ее язвительная, эффектная игрушка. Клише цвело махровым цветом.       До того вечера, когда Гаыль, развалившись на белоснежном диване в своем лофте, жестом подозвала к себе Юджин.       — Ну что, — томно протянула Гаыль, играя прядей розовых волос. — Покажи, что ты там сегодня под костюмчиком надела. Моя хорошая девочка.       Вот он. Ожидаемый момент. Юджин должна была застенчиво, соблазнительно расстегнуть пиджак, открыв черное кружево, и покорно опуститься на колени.       Но Юджин посмотрела на нее. Долгим, оценивающим взглядом. Взглядом не игрушки, а хищницы, которая устала притворяться добычей.       — Знаешь, — сказала она, делая шаг вперед. — Мне надоело это кино.

***

      Гаыль даже не успела поднять бровь в изумлении, как длинные пальцы Юджин впились в ворот ее шелковой пижамы и рванули на себя. Пуговицы, жалко пискнув, отлетели в разные стороны.       — Что ты… — начала Гаыль, но ее голос потерял всю томную сладость.       — Замолчи, — отрезала Юджин, и в ее голосе прозвучала сталь. Сталь, которую Гаыль сама же и закалила, платя за дерзость. — С меня хватит этой конфетки.       Она придавила Гаыль к дивану всем своим ростом, используя каждые выигранные десять сантиметров. Гаыль попыталась вывернуться — ее движения всегда были отточены в спортзале. Но Юджин оказалась сильнее. Грубее. Реальнее.       — Пора показать, из чего на самом деле сделана моя сахарная мамочка, — прошипела Юджин, и ее губы обрушились на обнаженное плечо Гаыль. Это был не поцелуй. Это был укус. Резкий, болезненный, оставляющий четкий след.       Гаыль вскрикнула — не от боли, а от шока. От крушения сценария. Ее розововолосая, утонченная вселенная дала трещину, и в нее ворвалось что-то темное, порочное и невероятно захватывающее.       — Ты… Ты любила все это! — выдохнула она, когда Юджин рванула пояс шелковых штанов.       — Любила наблюдать, как ты играешь в свою игру, — поправила ее Юджин, ее дыхание было горячим и неровным. — Ждала, когда же ты устанешь от этой своей сладкой роли. Ждала, когда можно будет сделать вот так.       Ее рука грубо залезла под остатки шелка, и Гаыль взвыла. Не от возбуждения. От осознания. Она, которая думала, что дергает за ниточки, сама оказалась марионеткой. И сейчас ниточки оборвались.       Юджин не была нежной. Она была точной. Каждое прикосновение, каждый укус на нежной коже бедер, каждый резкий захват — все это было местью за месяцы игры в одни ворота. За каждый взгляд свысока, за каждую снисходительную улыбку. Она срывала с Гаыль не только одежду, но и весь этот дурацкий, слащавый фасад.       И самое ужасное — самое прекрасное — было то, что Гаыль таяла. Ее тело, привыкшее к контролю, к красивым, выверенным ласкам, отзывалось на эту грубость диким, животным откликом. Она выгибалась, не в попытке вырваться, а подставляя шею для нового укуса, цепляясь ногтями за спину Юджин, за ее дорогой, порванный сейчас пиджак.       — Вот кто ты на самом деле, — хрипло говорила Юджин, впиваясь зубами в шейную артерию, чувствуя под губами бешеную пульсацию. — Не сахарная. Не мамочка. Просто… Гаыль.       И это имя, вырванное в таком контексте, звучало как самое откровенное признание. Как разоблачение.

***

      Если бы это была обычная история, наутро они бы проснулись в смущении. Одна — в ужасе от своей потери контроля, другая — в страхе быть вышвырнутой на улицу без гроша. Потом были бы слезы, неловкие разговоры и, возможно, медленное восстановление хрупких чувств.       Но они обе устали от обычных историй.       Гаыль проснулась первой. Лучи солнца падали на разгромленную гостиную: порванная шелковая пижама, сброшенный на пол пиджак, одна туфля на люстре (как она туда попала — было загадкой). А еще — острое, сладковато-гвоздичное воспоминание о боли в десятке мест на теле. Она прикоснулась к укусу на плече. Четкий, фиолетовый отпечаток. И странное, глубокое удовлетворение.       Она повернула голову. Юджин спала на полу, сбросившая с себя наконец все маски, даже маску бодрствования. Черные волосы растрепались, челка упала на сторону. На ее шее тоже краснели следы — следы отчаянного сопротивления Гаыль, которая в какой-то момент перестала быть жертвой и стала равным в этой грубой схватке.       Гаыль встала, не пытаясь прикрыть синяки и царапины. Она подошла к мини-бару, налила два стакана апельсинового сока (никакого шампанского на рассвете, это уже слишком пафосно) и ткнула носком босой ноги в бок спящей.       — Эй. Ты, что разорила мой пиджак от «Диор». Вставай, мы завтракаем.       Юджин приоткрыла один глаз.       — Приказы оставила в прошлой жизни, розовая фея, — пробормотала она, но села, принимая стакан.       — Это не приказ, — Гаыль села напротив, скрестив ноги. Синяк на бедре гармонировал с цветом ее волос. — Это предложение о партнерстве.       — Какое еще партнерство? Я же твоя сломанная кукла, — Юджин хмыкнула, отпивая сок.       — Именно. Сломанная. А значит, настоящая, — Гаыль сделала глоток. — Мне надоело покупать кружево, чтобы на него смотреть. Я хочу, чтобы его рвали. Но рвать будем пополам. И пиджаки тоже.       Юджин замерла, рассматривая ее через край стакана. Искала подвох, иронию, очередную игру.       — Ты серьезно?       — Я никогда не была так серьезна. Вчера… — Гаыль махнула рукой, словно отмахиваясь от остатков своего старого образа. — Это было самое честное, что случалось со мной с тех пор, как я покрасила волосы в этот дурацкий цвет. Я думала, что покупаю дерзость. Оказалось, я купила зеркало. Ненавистное, ужасное, но честное, — она посмотрела прямо на Юджин. — Я не хочу его возвращать.       Юджин медленно поставила стакан. Подошла, присела на корточки перед Гаыль. Ее глаза были темными, бездонными, без тени насмешки.       — Значит, никаких больше «сахарных мамочек»?       — Никаких, — Гаыль покачала головой.       — А грубый секс?       — Только если я буду кусаться в ответ.       — А кружево?       — Оно теперь только для того, чтобы его рвать. Совместными усилиями.       Юджин улыбнулась. Настоящей, не саркастической улыбкой. Потом она наклонилась и приложила губы к свежему укусу на плече Гаыль. Уже не кусая. Просто касаясь.       — Договорились, партнер.       Это был не хэппи-энд из сказки. Это был договор между двумя женщинами, которые устали от клише и случайно нашли друг в друге того, кто способен эти клише ломать. Счастливо? Да. Потому что счастье — это не сладкая конфетка. Это острый, порочный, взаимный укус, после которого на коже остается живой, настоящий след. А у них таких следов теперь было предостаточно, чтобы начать все сначала. С чистого, испещренного синяками листа.

***